Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2015, 12

Алматинская аномалия

О новой русской литературе Казахстана

 

Абдуллаев Евгений Викторович — поэт, прозаик и критик. Родился в 1971 году в Ташкенте. Стихи и прозу публикует под псевдонимом Сухбат Афлатуни. Окончил философский факультет Ташкентского государственного университета. Лауреат «Русской Премии» (2005), молодежной премии «Триумф» (2006). Живет в Ташкенте.

 

 

 

 

В Алма-Ате есть одно место. Дорога идет в гору. У машины выключают двигатель. Но, вместо того чтобы скатываться назад, она движется вперед, вверх.

Место назвали «алматинской аномалией».

Такие же места есть вроде бы в Тбилиси и где-то в Крыму.

В этом очерке речь пойдет, однако, не о геофизических аномалиях, а о литературных. О той литературной аномалии, которую я уже лет десять наблюдаю в Алма-Ате.

С одной стороны — как и в других бывших республиках после 1991 года — падение интереса к серьезной литературе, сужение сферы русского языка, отсутствие господдержки для развития русской литературы.

С другой — литераторы из Казахстана последние десять лет присутствуют в каждом длинном и почти в каждом коротком списках «Русской премии», по количеству уступая только украинцам (среди авторов из постсоветских республик). А по количеству публикаций в «Дружбе народов» за прошлый, 2014 год — на первом месте. Но и за пределами «Дружбы...» и «Русской премии» казахстанцев достаточно. Их публикуют «Знамя», «Воздух», «TextOnly». Как «страновыми» подборками — так и по отдельности.

«Машина», иными словами, неуклонно движется вверх. Несмотря на выключенный мотор и наклонную дорогу.

Одно предуведомление.

Мой взгляд на современную русскую литературу Казахстана — взгляд внешнего наблюдателя. Что-то для меня не видно; что-то видно не так, как если смотреть изнутри. Какие-то имена будут названы, какие-то — возможно, не менее важные — нет. Больше будет сказано — в силу мой собственной специализации — о поэзии, чем о прозе. На реестр имен и направлений очерк не претендует [1] .

 

 

Ольга Маркова и другие

 

«Ольга Борисовна создала то, что оказалось не под силу могущественному министерству культуры Казахстана, — новую литературную волну» [2] .

Создавать литературную волну, замечу, не входит в обязанности министерств культуры. Даже самых могущественных и эффективных.

Волны создают одиночки.

В остальном эта некрологическая строчка вполне справедлива.

Ольга Борисовна Маркова была прикована к инвалидной коляске. В ней она сидела, как королева на троне. Всегда безукоризненно одета, причесана, корректна.

В 1993 году она стала издавать журнал «Аполлинарий». В 1998 создала фонд «Мусагет». Стала организовывать литературные семинары, мастер-классы, круглые столы. Вначале — местными, алматинскими силами. В 2000-е приглашала людей из Москвы, Киева, Ташкента.

Средства находились с трудом; помогали зарубежные фонды. Других структур не было. Союзы писателей находились в анабиозе, меценаты пока не народились, чиновники самоустранились (но и не мешали). Российская поддержка забрезжила только с середины 2000-х; но так на стадии туманного рассвета и зависла [3] .

Помогал Фонд Сороса, даже более активный на литературном поле в Казахстане, чем в России; поддерживал литературные конкурсы [4] . Например, конкурс «Современный казахстанский роман» (2001 — 2003), победителями которого (среди пишущих на русском авторов) стали Николай Веревочкин и Илья Одегов. Кстати, оба прозаика участвовали в «мусагетовских» мастер-классах и оба затем станут лауреатами «Русской премии». В литературе, как и в природе, ничего не возникает из пустоты.

Итак, феномен «алматинской аномалии» несколько проясняется. Появляется человек с современным литературным мышлением. Объединяет вокруг себя людей, находит средства под свои проекты. Появляются структуры, которые эти и другие проекты готовы поддерживать (Фонд Сороса, нидерландский Hivos).

Не все было гладко. С тем же «Аполлинарием». Заметные тексты соседствовали с массой малоинтересных, порой беспомощных. Любительская графика, которой иллюстрировался журнал; невнятная верстка. И тем не менее: «Аполлинарий» стал для многих стартовой площадкой, первым выходом «на бумагу». Не говоря уже о книжной серии «Мусагет», в которой вышли, например, дебютные сборники стихов Айгерим Тажи и Ксении Рогожниковой.

Оживление литературной жизни на постсоветском пространстве в начале 2000-х затронуло и Алма-Ату. Начинает выходить газета «Книголюб», ставшая затем журналом. Публиковала информацию из казахстанской Книжной палаты, рецензии и статьи местных авторов, интервью... Важное начинание, заполнившее нишу с литкритикой и литобозрениями (в «Аполлинарии» печатались лишь коротенькие обзоры текущих литературных событий — в основном связанных с «Мусагетом»). Редактировала «Книголюб» прозаик Лиля Калаус; печатало на свои средства издательство «Искандер» (выпустившее также сборники Бахыта Кенжеева, Вадима Муратханова, Юрия Серебрянского…) Опять же, можно предъявлять — по гамбургскому счету — претензии: и к качеству некоторых обзоров, и к оформлению. Но закрытие журнала в прошлом году воспринял с печалью — и, думаю, не я один.

С середины 2000-х стремятся самостоятельно заявить о себе авторы, группировавшиеся вокруг «Мусагета». В основном молодые. Усилиями поэтов Павла Банникова и Равиля Айткалиева выходят три сборника стихов и прозы: «Картель Бланшар» (2006), «Гран Фри» (2007) и «Сорок. Четыре» (2008). Первый — более широкий по числу авторов и жанрам; последний — наиболее цельный и продуманный.

В 2006 по инициативе прозаика Михаила Земского возник «Среднеазиатский литературный фронт». В него вошли шестнадцать молодых авторов (Илья Одегов, Айгерим Тажи, Ксения Рогожникова…).

В 2008-м ушла из жизни Ольга Маркова. Закрывается «Мусагет». Возникает вопрос, будет ли что-то дальше. Как оказалось — будет.

В конце 2009 Михаил Земсков создает «Открытую литературную школу» для молодых авторов. Выпускники «мусагетовских» мастер-классов уже сами пробуют себя — и довольно успешно — в роли преподавателей. Илья Одегов, Дина Махметова, Елена Клепикова, Юрий Серебрянский… (Хотя Серебрянский не был выпускником «Мусагета», его вполне можно к этому кругу отнести.) «Литфронт» провел несколько сезонов поэтического слэма «Поэтические бои без правил», еще много чего. Возникли новые авторские проекты: поэтические чтения «Литсостав», выставка-перформанс «Наглядная поэзия»…

Начинает — с того же 2009 — выходить литературная газета «Ышшо Одын». Организуются ежегодные литературные фестивали — «Созыв» (2012, 2013), «Полифония» (2014, 2015). Появляются новые люди, готовые оказать поддержку этим начинаниям, помогать находить средства. Например, Дюсенбек Накипов, известный танцовщик, автор медитативной прозы. Проведение «Полифонии»  поддержано правительством Алма-Аты. Хороший знак.

 

 

«Мусагетовский круг»

 

Выделять «алматинскую» школу я бы поостерегся. Времена локальных школ закончились в начале 2000-х; экспансия интернета мгновенно размывает всякую локальность. Некоторые общие черты тем не менее прослеживаются.

Прежде всего это большее тяготение к верлибру — либо к стиху на грани верлибра.

Традиционная силлаботоника представлена, пожалуй, только у Ербола Жумагулова. Жумагулов, возможно, наименее «мусагетовский» из нынешней алматинской плеяды. Скорее — продолжатель неоакмеистической линии, «Московского времени».

 

Слепых созвездий рой осиный, луны фруктовый леденец.

Висит над городом осенней грозы дамоклов кладенец.

 

О ноябре — черна как сажа — листвою жухлою ропща,

бормочет ночь, белье пейзажа в холодных лужах полоща.

 

Деревья призрачные шатки и беззастенчиво голы,

и ветер облачные шапки срывает неба с головы.

 

Витийствуй, непогодь, покуда густа тумана пелена,

а неба грязная посуда похлебки ливневой полна.

 

Морозом пахнет воздух пресный: легко им дышится, пока

на горле осени окрестной зимы сжимается рука [5] .

 

В стихах Ксении Рогожниковой и Айгерим Тажи каркас силлаботоники ломается, менее строгой, порой почти исчезающей становится рифма. Акцентируется хрупкость, ломкость бытия, ломкость лирического я поэта.

Из Ксении Рогожниковой:

 

Словно математическая задача —

еще секунда и — отведешь глаза…

На какой стадии стирка, знают в прачечной;

что происходит внутри тебя, знаю я.

 

Для тебя я меняю не только цвет,

но — форму тела, состав молекул;

легкий звук воздух колеблет, задет,

таинственный инструмент, зовущийся человеком [6] .

 

Лирика Тажи более «объективна», обращена к внешнему миру. Но и в ней — то же ощущение импрессионистической зыбкости. Узкая, но довольно важная линия в современной лирике. На память приходят стихи Марии Марковой (ровесницы Тажи) и более старших поэтов — Хельги Ольшванг и Инги Кузнецовой.

Из Айгерим Тажи:

 

Дернется кто-то в ветвях, испугавшись кашля,

и сорвет покрывало с кроны. Статуя дерева.

Брызнет морозной солью, вопьется в кожу.

Кто ты, безвестный скульптор в белом плаще?

Кто ты, зашивший черные раны на зимней реке

после вечернего потепленья?

Тихо на берег другой по свежему шву,

перебирая ногами метры прозрачных недр.

Листья впаяны в карамельную глубину,

 

и внутри все стеклянно, лишь дернется нерв

и расколет слой.

Птица выпорхнет из-под ног, улетит домой [7] .

 

Это — промежуточный между силлаботоникой и верлибром вариант — то, что Юрий Орлицкий назвал гетероморфным стихом [8] . В целом же в стихах алматинцев преобладает верлибр и поощрявшийся на «мусагетовских» семинарах эксперимент. Верлибр разнообразный. Есть медитативный, близкий визуальной, «кинематографической» поэтике — как, например, у Марата Исенова:

 

…Прошел дождь и тетушка

кутается в голубую болоньевую куртку

с потолка капает в старый таз

желтая эмаль по краю отбита

конец дня начинается с горизонта…

 

…После дождя глиняный двор

серо-голубой с темными пятнами навоза

улитки под молодыми вишнями

лопухи и кислица а воздух

как минеральная вода и солнце садится… [9]

 

Или — тяготеющая к объективизму поэзия Павла Банникова, урабанистичная, активно работающая с социальными и политическими образами. Обрывки чужой безличной речи, рекламных слоганов, интернет-сленга создают сложную полифоническую ткань.

 

декабрь водит

по лицам автомобильной сажей

водит меня пешком по улицам нечищеным тротуарам заново вводит

в активный лексикон слова этнокультурный мизогиния трансфобия

девальвация сепаратизм дефолт постмодерн междисциплинарный

авторское сознание социальный заказ нео-

модернизм консерватизм -изм -изм подчеркнуть

нужное на фоне казахстанского бидермайера

отрицание гнев торг депрессия принятие постоянная

недоговоренность постоянное договаривание

терминов переваривание

происходящего и происходящих растворяющихся

в смоге на расстоянии прикосновения… [10]

 

Эта же работа с «голосами Другого» [11] , но более субъективная, — у Ивана Бекетова. На грани саморазрушения стиховой ткани и ухода в молчание, в косноязычие, в невыговариваемое.

 

/…/

с вечера в небе лилось

/ утром трое принесли подарки /

она краснела

преклонив колено

делали предложения

/ словно первые ряды

стреляли /

 

/…/

/ не хочу ничего объяснять

не нужно ничего объяснять /

лампа где уютный угол

мягкий призмический угол палитр

 

/ локтевидный нажим языка на край /

 

тусклый словно усталость там можно сидеть

думать о словах и даже ничего не писать

 

/ тетеря заглотать не способен /

глагол спит в нем с утра [12]

 

Или — минималистический, несколько суховатый верлибр Алексея Швабауэра:

 

Из чаек может получиться

Божественный суп.

 

Об этом писали

В кулинарной книге,

 

Но не приводили

Соотношения ингредиентов:

 

Чайки, океан, тоска [13]

 

Пока были названы только поэты. И то — не все (а есть еще — Мария Вильковиская, Заир Асим, Дмитрий Колчигин…). Но — достаточно пока о стихах. Стоит, хотя бы конспективно, сказать и о прозаиках.

Это прежде всего Михаил Земсков, автор, условно говоря, «маканинской» линии, в чем-то близкий Павлову или Сенчину (не без их «фирменной» депрессивности). Это Юрий Серебрянский (как прозаик), автор легкой и точной «полудневниковой» прозы. Это Илья Одегов, с его короткими, психологическими рассказами. Это Лиля Калаус, также успешно работающая в жанрах  короткого рассказа и эссеистики. Стоит еще назвать Николая Веревочкина, мною не разгаданного (его метафорически «густая» проза мне не слишком близка), но тоже интересного…

 

 

Скрытый гений места

 

Где-то до конца 2000-х я с удивлением отмечал почти полное отсутствие каких-либо казахстанских реалий у молодых алматинских поэтов [14] . Большинство текстов, выходивших из «мусагетовского круга», могло, казалось, быть написано и в Москве, и в Нижнем Новгороде, Риге… Не было напряженного ощущения авторского «двоемирия», принадлежности двум культурам.

Возможно, это объясняется космополитическим духом Алма-Аты, где «давление» местной культуры ощущается слабее, чем, скажем, в Ташкенте или Тбилиси. Или отсутствием взаимодействия с казахской литературой.  (В то время как русские поэты в Риге, Тбилиси, Ереване или Ташкенте успели выпустить по одной антологии переводов, в Алма-Ате подобных проектов не наблюдалось.) Осталась Алма-Ата несколько в стороне и от такой важной постсоветской гуманитарной тенденции, как выстраивание локального текста. Аналогии «крымскому», «уральскому», «одесскому», «ташкентскому» и прочим текстам в Алма-Ате не возникало. Хотя, казалось бы, необходимый для этого материал присутствует. «Воспоминательный», фольклорный, исторический…

Есть, разумеется, исключения. Особенно — в последние пять лет. Интересный цикл Юрия Серебрянского «Город, выросший в стеклянного дядьку» [15] . Тонкие, почти акварельные «виды» и «типы» Алма-Аты 80-х, увиденные глазами ребенка. Каждая названа именем какого-то места: улицы, магазина, кинотеатра.

 

Озеро «Сайран»

 

Наталья Владимировна повела наш класс

на тот берег.

Асфальтированные дорожки.

Красивые желтые листья.

Все по-другому, лучше, чем на нашем берегу.

По ее совету начал собирать гербарий.

Собрал три листа.

Где-то в книгах.

 

Алма-Атинский зоопарк

 

При входе в зоопарк странный художник.

Худощавый, с кожаной повязкой вокруг головы.

Стучит в бубен.

Какие-то значки на деревянных досках.

Подписи с непонятными объяснениями.

Мы торопимся смотреть медведей.

 

Город все еще остается непроявленным, в нем пока нет ничего «собственного». И название озера можно, кажется, без потерь заменить другим. И зоопарк такой в другом городе встретить. И все же — город начинает просачиваться в стихи.

«Фоновое» присутствие Алма-Аты заметно в новых стихах Павла Банникова [16] и Марии Вильковиской [17] . Уже не ностальгической, а нынешнего мегаполиса с пестрой смесью азиатского, постсоветского и «глобального». Из Марии Вильковиской:

 

девушка с обложки книжки

Каната Нурова о нац. идее

напоминает мне леди Ди

дедушка с обложки той же книжки

напоминает мне моего

самого первого свекра

эти образы в моем сознании никак не

складываются в образ страны

которая существует только на карте

политических интересов и бизнес-воображения

.................................

Суши с кониной в ресторане JQ

скульптура местного фюрера в парке его же имени

с зороастрийскими крыльями за спиной

окупай Абай в России

новая речка и расстрел нефтяников

и мое

совершенно непредставимое будущее

на этом фоне [18]

 

Но, в целом, можно согласиться с Павлом Банниковым: «Общая черта у казахстанских поэтов — это обращенность вовне, незамкнутость поэтического сознания на географии» [19] .

У алматинских прозаиков «география» более выражена. У Михаила Земскова — в «Алма-Атинских историях», в романах «Микророман в письмах», «Когда „Мерло” теряет вкус» [20] . У Ильи Одегова — в рассказе «Овца», написанном как бы изнутри казахской деревни. В тревелоге Юрия Серебрянского «Destination», где после мелькания праг, стамбулов и паттай появляется, ближе к концу, Алма-Ата.

 

 

Еще есть Астана

 

За пределами Алма-Аты русская литература присутствует скорее точечно.  В Усть-Каменогорске — прозаик Владимир Шапко, букеровский финалист 2013 года. В Павлодаре — Василий Колин, автор интересной документальной прозы. С поэзией — хуже.

Но есть еще Астана — столица, выросшая за двадцать лет под продувными степными ветрами. Пока еще голая архитектура; местами — китч, местами — с проблесками вкуса. Город, еще не надышанный изнутри. Литературного подшерстка, как в Алма-Ате, здесь пока нет. Тем не менее и здесь что-то движется и происходит.

В начале 2000-х в Астану перебрался Канат Омар. Поэт, заявивший о себе уже в конце 90-х. Соединение предельной тонкости, визуальной текучести образов, их фантасмагоричности — с обыденностью; бормотания, почти глоссолалии — с прозаической прозрачностью.

 

вагон качнулся и заскрипел

сквозняк глубоко вздохнул

и присел на корточки

дерево деревенская девушка

залопотало в замасленной раме

 

и воздух вдруг засвистел затенькал

сотворив из ничего

даже не дудочку в равнодушных пальцах

легчайший комочек

с сердцем булькающим в горле [21]

 

В Астане живет и пишет Ануар Дуйсенбинов. Соединение линии, идущей от позднего Бродского, с рок-поэзией. С рефлексией своего «двоемирия», русско-казахского языкового «пограничья». «Очень странно переживать за казахский по-русски / ностальгировать по кумысу после ламбруско…» («Метаморф»).  С отражением «места и времени», новой столицы и ее монументальных фантазий. Из стихотворения «Зимнему Байтереку» [22] :

 

Хочу сказать, у нас хорошо с начальством, рыба не гниет с головы.

Рыба здесь пожирает икры многоглазье, костями торчит из травы.

И чешуйки ее, отколовшись, с налету разбиваются тротуаром.

А утопленник-тополь из мировой реки выглядывает драккаром.

 

Ах, развесить бы на ветвях его непатриотов заботливыми руками!

Ах, смотрелись бы, белоснежные, хрустели как оригами!

 

Хочу сказать, что люди болеют гриппом, строения — лишь грибком

кондиционеров, с нелицевой налипших. Спасения нет ни в ком.

 

Неоспоримые в своем абсурдном праве белого в белом,

чайки летят против ветра, чайки летят под снегом… [23]

 

«В Астане формируется творческое пространство, — пишет Павел Банников. — Появилась аудитория, готовая воспринимать поэзию. Появилось сообщество пишущих людей, которые читают друг друга и готовы обсуждать тексты, воспринимать их критически» [24] . Проводятся (усилиями Дуйсенбинова) поэтические чтения «Post Poetry». Которые, возможно, дадут начало новому поэтическому фестивалю или еще чему-то.

И все же говорить об астанинской литературе пока рановато. Слишком тонок слой, слишком мала критическая масса. Пока русская литература в Казахстане — Алма-Ата. Здесь есть талантливые авторы. Здесь есть институты, создающие достаточную «тягу» для развития литературы. Есть общая, достаточно либеральная социальная среда. На фоне несколько поблекшего постсоветского литературного ландшафта то, что происходит в Алма-Ате, обнадеживает. Сопротивление энтропии. Или — возвращаясь к «картинке», с которой я начал этот очерк, — «алматинская аномалия». Хотя на одном из поэтических вечеров «Полифонии-2014» из зала и прозвучала реплика, что и публики маловато, и формат действа слишком камерный, оснований для пессимизма пока нет. Аномалия наблюдается, машина едет.

 

 



[1] Укажу два обзора, написанные с различных перспектив: Зейферт Е. Современная русская литература Казахстана. — «Сетевая литература», 2004, № 1 (5) <www.litafisha.ru/periodica/?id=105&n_id=12&t=t>; Банников П. Преодоление отчуждения. О современной русскоязычной поэзии Казахстана. — «Лиterraтура», 2014, № 58. <literratura.org/criticism/757-pavel-bannikov-preodolenie-otchuzhdeniya.html>. См. также интервью Ильи Одегова: «Литература в Казахстане медленно тонет» — Интернет-портал «Нур», 27 ноября 2014 г. <http://www.nur.kz/342580.html>.

 

[2] Величко М. Умерла Ольга Маркова. — «Gazeta», kz, 5 декабря 2008 г. <http://news.gazeta.kz/news/umerla-olga-markova-newsID123573.html>.

 

[3] См. выразительный рассказ самой Ольги Марковой о ее попытках получить поддержку в Росзарубежцентре («Русская культура за рубежом: нужна поддержка». — «Знамя», 2008, № 8). Справедливости ради замечу, что поддержка казахстанских авторов со стороны российских институтов все же имела место. Большинство из «мусагетовцев» участвовали в разные годы в Форуме молодых писателей в Липках. «Русская премия» уже упоминалась.

 

[4] Например, «Казахстан-Дебют» (1996), по итогам которого вышел пятитомник на русском, казахском и немецком языках. В 1998-м году — конкурс на лучшую пьесу, в 2000 — «Казахстанская современная литература-2000». Куратором двух последних и была, в основном Ольга Маркова. Выделялись отдельные гранты на издательские проекты.

 

[5] «Континент», 2007, № 132.

 

[6] <http://www.stihi.ru/2013/11/08/7972>.

 

[7] «Знамя», 2013, № 5.

 

[8] Орлицкий Ю. Динамика освобождения (от полиметрии к гетероморфному стиху). — «Арион», 2011, № 4.

 

[9] Исенов М. Ничего личного. Поэма. — «Аполлинарий», Алматы, 2006, № 3 (32),  стр. 21, 22.

 

[10] Банников П. Поедем, бро! Книга стихотворений. Алматы, [б. и.], 2015, стр. 20.

 

[11] О поэзии на постсоветском пространстве как о способе манифестации Другого  см. также статью Кирилла Корчагина «Идентичности нет. Поэты постсоветского пространства на перекрестке культур и языков» («Новый мир», 2015, № 11) — прим. ред.

 

[12] <http://polutona.ru/printer.php3?address=0312075845>

 

[13] Швабауэр А. По праву родства. Алматы, [б. и.], 2014, стр. 11.

 

[14] Эту «беспочвенность» и «непривязанность к своей земле» — как общую черту молодых алматинских авторов отметил и Д. Кузьмин в своем предисловии к одному из их сборников (Кузьмин Д. Беспокойство. — «Картель Бланшар», Алматы, [б. и.], 2006, стр. 3 — 4).

 

[15] Серебрянский Ю. Рукопись, найденная в затылке. Книга стихотворений. Алматы, «СаГа», 2010.

 

[16] Банников П. Поедем, бро! Книга стихотворений. Алматы, [б. и.], 2015.

 

[17] Вильковиская М. Именно с этого места. Алматы, [б. и.], 2014.

 

[18] Цит. по <http://www.art-initiatives.org/?p=13030>.

 

[19] Банников П. Преодоление отчуждения…, 2014.

 

[20] Из рассуждений одного из героев «Микроромана в письмах» (к разговору о «двоемирии»): «Про Россию как „историческую родину”: в принципе, я, когда в России нахожусь, тоже чувствую что-то такое щемящее в сердце — просторы, реки, деревни, полуразрушенные церкви — какое-то все такое „свое”. Когда в Москве был, просто иногда выезжал на электричке в какую-нибудь деревню — куда глаза глядят — и там бродил. Хотя родился и вырос здесь, и здесь тоже все такое родное и близкое. И люди, между прочим, мне в Алма-Ате гораздо больше нравятся, чем люди в Москве, России. Казалось бы, те же русские, а часто совсем не те же. И казахи больше россиян нравятся…»  (Земсков М. Микророман в письмах. — «Октябрь», 2008, № 5).

 

[21] «Волга», 2013, № 1 — 2.

 

[22] Байтерек — «тополь», «мировое древо» — грандиозное сооружение, символ Астаны.

 

[23] <http://polutona.ru/printer.php3?address=0311123825>.

 

[24] Павел Банников: «Уход от реальности — это трусость!» — «Свобода слова». Еженедельная общественно-политическая газета. 25 июня 2015 г. <http://erkindik.kz/pavel-bannikov-uhod-ot-realnosti-eto-trusost>.

 

 

Версия для печати