Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2015, 1

Америkа (reload game)

фрагменты романа

Rambler's Top100

http://magazines.russ.ru:81/.img/t.gif

Еськов Кирилл Юрьевич — ученый-биолог и писатель-фантаст. Родился в 1956 году в Москве, окончил биофак МГУ. Старший научный сотрудник Палеонтологического института Академии наук (где некогда трудился И. А. Ефремов). Литературный дебют — в 1996 году: «Евангелие от Афрания (священная история как предмет для детективного расследования)». Лауреат нескольких премий по фантастике («Странник», «Зилант», «АБС-премия»), из которых сам выше всего ценит «Бронзовую улитку» — премию, присуждаемую единолично Борисом Стругацким. Романы и эссе переведены в Польше, Болгарии, Испании, Португалии, Чехии, Израиле, Эстонии. Прозу в «Новом мире» публикует впервые.

 

 

 

 

Роман «Америkа (reload game)» сам я, пожалуй, обозвал бы «альтернативной историей» («Что было бы, если…»), густо замешанной на «стим-панке» (эпоха «пара и электричества», романтизированная и мифологизированная до градуса Средневековья в фэнтези) и разлитой по детским формочкам новеллизации компьютерных игр (любителям переигрывать «неудачные развилки» в стратегиях Сида Мейера вроде меня самого — должно понравиться…).

Давайте обратимся к самой, наверное, затоптанной (чтоб не сказать — заплеванной) нашими фантастами «альтернативной развилке» отечественной истории: состоявшаяся таки Русская Америка. Сколько раз лицезрели мы уже нашего державного орла, грозно расправляющего крыла над Американским континентом, и глупого пиндоса, робко прячущего тело жирное в утесах! Только вот почему-то никому не приходит в голову элементарное, лежащее на самом виду соображение: если некий вариант Русской Америки и впрямь окажется жизнеспособным (в отличие от мертворожденной Русской Аляски из «текущей реальности») — дело-то там наверняка дойдет и до своего варианта «Бостонского чаепития» с Декларацией независимости…

Так вот, действие романа как раз и происходит в ту самую пору, когда «американские колонии, не столько в силу собственных устремлений, сколько в силу закона тяготения, отрываются от Метрополии» (Б. Шоу). Впрочем, «невероятные совпадения, случайности или неожиданные решения, принятые оказавшимися в центре событий измотанными людьми» (Т. Флеминг) и в этот раз могут в одночасье изменить весь расклад — причем в любую из сторон. Ну, мы же помним с детства: «…Лошадь захромала — командир убит. / Конница разбита — армия бежит. / Враг вступает в город, пленных не щадя, / Оттого, что в кузнице не было гвоздя».

И раз уж у нас — компьютерная игра, то вот вам — ролик-заставка («историческая вводная»), что предваряет основной, авантюрно-детективный сюжет.

 

Гению Сида Мейера, создателя

Игры Игр, — посвящается.

 

 

Когда историк, занимающийся проблемами Американской революции, начинает задаваться вопросами «Что если?», его пробирает дрожь. Слишком много было моментов, когда висевшее на волоске дело патриотов спасали лишь совершенно невероятные совпадения, случайности или неожиданные решения, принятые оказавшимися в центре событий измотанными людьми.

 

Т. Флеминг. «Маловероятная победа: тринадцать  вариантов поражения Американской революции»

 

 

Николай Петрович Резанов (1764 — 1807), русский аристократ и государственный деятель в правление Екатерины II, Павла I и Александра I. За свою службу Империи пожалован чином камергера, в 1803 году стал членом Тайного совета и награжден орденом Св. Анны. Автор словаря японского языка и ряда иных работ, представленных в библиотеке Санкт-Петербургской Академии наук, членом которой он состоял. Был первым русским послом в Японии, возглавлял первое русское кругосветное плаванье и собственную экспедицию на Камчатку. Но настоящим памятником Резанову и через много лет после его смерти оставалась великая Русско-Американская пушная компания; смелое предприятие, пресеченное его безвременной смертью, которое могло бы изменить судьбы России и Соединенных Штатов.

 

<…>

Договор с Калифорнией, одни лишь переговоры о котором вызвали такие волнения в Новой Испании, был еще самым малым из резановских проектов. Очевидно было, что он глубоко и искренне заботится о своих работниках и о несчастных аборигенах, бывших до того фактически рабами Компании; но именно эта очевидность многим была не по вкусу. Его переписка с Компанией ясно говорит о намерении аннексировать в пользу России все западное побережье Северной Америки и организовать туда широкомасштабную эмиграцию из метрополии. Трудно усомниться в том, что, останься он жив, эти проекты были бы успешно реализованы. Но договор так и не был подписан, резановские реформы тихо скончались по причине всеобщей безынициативности, и богатство колоний пришло в упадок, полюбившая Резанова испанская девушка ушла в монастырь; а один из самых способных и амбициозных людей своего времени покоится, забытый, на кладбище бедного сибирского городка <Красноярска — авт.>.

 

Британская энциклопедия, 11-е издание, 1911

 

 

Калифорния будет принадлежать той стране, которая не поленится послать сюда военный корабль и две сотни солдат.

 

Дюфло де Мотра, из направленного  в Париж из Сан-Франциско отчета, 1844

 

 

 

Часть первая

 

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

(сентябрь 1861)

 

 

Scout <иконка Scout>

Быстрый слабовооруженный юнит.

Движение: две клетки, независимо от типа местности.

Обзор: три клетки, независимо от типа местности.

Особые свойства: может вступать в переговоры с варварами/индейцами/ пиратами и получать от них информацию о войсках иных цивилизаций в радиусе 4-х клеток (вероятность гибели юнита при этом — 1/3, уменьшается с ростом боевого опыта).

 

Павел Андреевич Расторопшин, 31 год, генерального штаба ротмистр, Топографическая служба Генштаба.

 

 

1

 

Выйти из себя довольно просто — если умеючи. Надо скатать свою внутреннюю сущность в эдакий колобок и, чуть придержав его на левой ладони, со всей возможной небрежностью подкинуть кверху — так, чтоб он взмыл над левым же плечом и завис где-то в полутора саженях над твоей телесной оболочкой. Весьма полезная штука при скоротечных огневых контактах и особенно — при схватках с несколькими противниками, когда нужно видеть все и сразу… Кстати, суфийский дервиш, обучивший его некогда этому искусству в Темир-Хан-Шуре (работал там по легенде: приказчик армянского торгового дома из Трапезунда, благо внешность подходящая), очень заинтересовался отчего-то — как именно он скатывает тот колобок. И, похоже, из тех сбивчивых описаний — как меж обсыпанных мукою ладоней крутится по часовой стрелке упругий шмат дрожжевого теста, в точности как для матушкиных ростовских пирогов с визигой, — дервиш узнал о нем куда больше, чем следовало бы… Не за тем, конечно, чтоб донести властям и развлечь подданных местного хана назидательным представлением — казнью урусского шпиона: суфий и донос — вещи несовместные. Просто при расставании дервиш подарил ему черный камешек-оберег и мягко посоветовал сменить род деятельности — он, дескать, тратит свою жизнь совсем не на то, к чему предназначен Высшими Силами.

Он тогда отшутился, что Высшим Силам следовало бы в таком случае подать ему внятный знак — на то ведь они и Высшие! Сам-то он ничуть не сомневался — и тогда, и сейчас, — что занимается как раз тем единственным, для чего предназначен судьбой и природой: редкое везенье. Так что если его рапорт об отставке будет принят (а не подать его, в нынешних обстоятельствах, было совершенно невозможно), то останется ему только — пулю в лоб. Да-да, все верно: операцию ту провалило — с громким дребезгом и широким разлетом кровяных брызг, заляпавших весьма непривычные к тому щегольские штабные мундиры, — местное начальство с его усердием не по разуму, а он-то как раз спас то немногое, что еще можно было спасти, однако подобное рассуждение, согласитесь, достойно русского чиновника, но никак не русского офицера. Крайний — он, так уж карта легла. И точка.

В довершение ко всему ему повадился сниться, едва ль не еженощно, один и тот же сон — то самое дело у немирного аула Дахчи. Сон был странный, какой-то издевательский: начинался он всегда одинаково, с похожего на раскрашенную литографию изображения той полуразрушенной жилой башни-ганаха, а потом ему как бы милостиво дозволяли переиграть партию: расставь по-иному наличных бойцов, поменяй время и направление атаки; не менялось, правда, главное — в башне их, как выясняется, уже ждали... Так что не помогали толком ни их четкий и скрытный выход на исходные, ни вполне точная информация лазутчиков — где держат пленника, ни то, что колобок у него слепился в тот раз практически идеально и видеть цельную картину боя и управлять им он мог без помех. И каждый божий раз он просыпался под утро с пересохшим горлом и бешено колотящимся сердцем, будто из настоящей схватки, и со стоящей перед мысленным взором надписью (темно-бордовым, почему-то стилизованным под готику шрифтом): «Пиррова победа».

Да, все верно: как ты ни передвигай фигуры на той шахматной доске, а положить при освобождении заложника убитыми и тяжелоранеными меньше трети отряда — доброй полудюжины казаков-пластунов и союзных горцев из клана Ходжи-Мурата — не выходило никак; капитан Фиц-Джеральд мог быть доволен — на преследование его разведгруппы-«экспедиции», стремительно отходящей со всей добытой информацией с горских Unadministered territories к Кодорскому ущелью, под крылышко к союзным Британии туркам, наличных сил у ротмистра уже не оставалось. И каждый раз он со злостью думал, что по-хорошему следовало бы просто плюнуть на пленника, предоставив сего высокоученого искателя приключений собственной судьбе (ничему эту публику не учит судьба петербургского академика Самуила Гмелина, так и сгинувшего в зиндане хайтыцкого хана в Ахметкенте, не дождавшись выкупа!..), и спокойно двигаться по следам Фиц-Джеральда; британцев было, конечно, все равно уже не достать — но своих людей он бы точно сберег!

Сам спасенный между тем отнесся к своему спасению более чем философски: он, похоже, так и не уразумел, что был в той компании немирных горцев вовсе не гостем (как мнилось ему), а считай уже рабом. На процветающую на горских Unadministered territories торговлю людьми он взирал примерно как на тамошнюю же поголовную дизентерию: веди себя правильно — мой руки с мылом и не пей некипяченой воды, — и тебя лично все это не коснется… Так что расстались тогда они с ротмистром в высшей степени сухо; да и черт бы с ним, встретились-разбежались, детей с ним не крестить.

…В этот предрассветный час, однако, ротмистр пробудился по совсем иной причине, не имеющей отношения к миру снов и теней: в коридоре мирно почивающей гостиницы (меблированные комнаты Щетинкина, что в Измайловской части), как раз напротив его дверей, наличествовал некто, чьи намеренья неясны. И прежде чем сонный мозг его скалькулировал, в чем тут непорядок (шаги — нормальные, ничуть не крадущиеся — оборвались у его номера уже с пяток секунд как, а стучать все не стучат), пальцы уже успели нашарить под одеялом рифленую рукоять армейского револьвера (револьвер, если кто не в курсе, кладут ночью вовсе не под подушку и уж точно не в прикроватную тумбочку, а, как наставлял некогда его, салагу, многоопытный казачий урядник Нидбайло, — «Поближе к яйцам!»): кавказский опыт, будь он неладен… Тут как раз и воспоследовал стук в дверь, вполне себе уверенно-казенный: человек в коридоре, похоже, тоже был профессионалом — среагировал на щелчок взведенного курка. «Одну минуту!» — откликнулся он и, убрав «калашников» в свешивающуюся со спинки кровати кобуру, принялся натягивать мундир: того, кто так стучится к тебе в четыре утра, вряд ли следует принимать в халате и тапочках… И точно — в коридоре обнаружился вестовой, почему-то в морской форме: «Ротмистр Расторопшин? Вам пакет, Ваше благородие! Соблаговолите расписаться в получении».

Вот вроде бы и готов к тому был — а строчки приказа все равно так и норовили поплыть с бумаги куда-то налево… С мундиром, значит-ца, отставка — ну, хоть на том спасибо. Подписано самим военным министром — надо ж, какая честь… За всеми этими переживаниями он как-то не сразу заметил четвертушку плотной бумаги, безмолвно протягиваемую ему вестовым. Текст записки был краток: «Быть сегодня в 5.30 утра в задней комнате бильярдной └Триумф”, что на Московском проспекте. Спросить два полуштофа дешевой водки, без закуски. Залегендировать визит». Подписи не было, да она и не требовалась — почерк был ему вполне знаком, по резолюциям на его рапортах и отчетах. Представить себе этого человека заигравшимся на бильярде до самого утра выходило как-то не очень, но это уже не наших, обер-офицерских, мозгов дело. Равно как и то, отчего вдруг Командор вообще оказался в Петербурге, тогда как по всем прикидкам ему следовало бы пребывать в Польше…

Вестовой меж тем требовательно протянул руку за прочитанной ротмистром запиской, многозначительно обвел глазами стены номера и, все так же безмолвно козырнув (ага!..), отбыл. Теперь, кстати, кое-что прояснялось (хотя прояснялось ли?..) и с принадлежностью посланца к морскому ведомству: офицеры Топографической службы Генштаба отбираются для той работы кто откуда (нередко, кстати, из настоящих военных топографов — как и он сам), а Командор-то был как раз из флотских…

 

 

2

 

— Докладывайте, ротмистр! — Командор был в партикулярном и, судя по осунувшемуся лицу, не ложился нынче вовсе. Бог ты мой, как же он сдал за последний год…

— Во второй декаде мая… двенадцатого числа, мы выступили из крепости Дзау-Джикау, имея задание аккуратно надавить на немирные кланы Дарьяльского ущелья, что тревожат своими набегами наших осетинских союзников. Кроме того, мы должны были, при необходимости, обеспечить силовое прикрытие работ Центрально-кавказской экспедиции Русского Географического общества…

— К делу, ротмистр, давайте сразу к делу! Отчеты ваши я, как вы догадываетесь, изучил, и интересует меня сейчас именно то, что в них не попало… Кого у них там осенила эта светлая идея — ликвидировать британскую экспедицию руками немирных горцев? Генерала или Наместника?

— Если бы! — мрачно хмыкнул ротмистр. — Все гораздо хуже: инициатива исходила как раз от клана Ата-Гири. Наместник — человек на Кавказе новый и проглотил наживку вместе с грузилом и поплавком: еще бы, есть возможность безнаказанно нагадить Владычице морей, да еще и прикупить, за те же деньги, лояльность крайне враждебного России немирного клана! То есть это он, дурашка, полагал, что покупает их лояльность, а на самом-то деле все обстояло ровно наоборот… В любом случае такого рода операции надо тщательнейшим образом готовить — от предварительной разведки до зачистки концов, чтоб наши уши ниоткуда не торчали. А полагаться тут на экспромты местных душегубов — это ж надо вообще мозгов не иметь…

— Это, конечно, верно, — кивнул Командор, рассеянно изучая акцизных орлов на початом, порядку для, штофе. — Но вам ведь, ротмистр, не понравилось тогда не только это и даже не столько это, нет?

Да уж… А какого черта, подумалось вдруг ему, раз уж я нынче все равно в отставке!

— Британцы в этот конкретный раз не нарушали никаких правил приличия: за пределы Unadministered territories не лезли, оружие местным кланам не раздавали и ни к чему их не подстрекали. Здешняя деятельность капитана Фиц-Джеральда ни на копейку не отличалась от того, чем в позапрошлом году невозбранно занимался по ту сторону Хребта, в Сванетии и Абхазии, ротмистр Расторопшин… Но главное — в другом. Да, по ходу нашей Большой Игры и нам, и британцам приходится иной раз прибегать к услугам не шибко приятно пахнущих туземных союзников. Но когда мы используем туземцев — это одно, а вот когда туземцы используют нас — это уже совсем про другое! И недоумков, которые прикармливают ручного — как им возомнилось — зверя человечиной, надо отстреливать на месте, немедля. Я понятно выражаюсь?

— Вполне. Кстати, предостеречь британцев — ваша инициатива или?..

— Или. Обошлось без меня: начальник русской экспедиции, как оказалось, стажировался в свое время в Гейдельбергском университете вместе с одним из Фиц-Джеральдовых геологов. Правильно говорят: «Мир — деревня»... Так что всего-навсего — «джентльмен помог джентльмену», никаких лишних вопросов.

— А вы потом, вызволяя этого самого джентльмена, уложили кучу подчиненных…

— Защита персонала и имущества Экспедиции, — бесцветным голосом откликнулся ротмистр, — была прописана в списке моих задач отдельной графой. А про благонравное поведение означенного персонала как непременное условие той защиты — что-то я такого пункта не припоминаю…

И — я ж в отставке или как?.. — махнул давно уже выставленную на стол, для антуражу, чарку водки, не чокаясь и не закусывая. Прости, Серега… простите, ребята, — не уберег я вас, так уж карта легла…

— Ладно, ротмистр… — прозвучало вдруг с того конца стола. — В сложившейся нештатной ситуации вы действовали в целом верно. Войну кланов пресекли в зародыше и малой кровью, международного скандала не допустили. И с «джентльменами» вышло весьма удачно, кстати… Как обычно, нарушили все, что можно, но — победителей не судят. Считайте, что служебное расследование закончено.

— Служебное расследование, — криво усмехнулся он в ответ, — подразумевает, между прочим, что человек состоит на службе. Или нет?..

— Верно. Только вот служба бывает разная. Для той, что я собираюсь предложить вам, нужен человек, привыкший действовать без особой оглядки на писаные инструкции, а главное — готовый к тому, что Родина, случись чего, открестится от него, не моргнув глазом: «Я не я, и лошадь не моя». Что, согласитесь, приличнее смотрится, когда он в отставке…

Ого! Так вот, похоже, почему приказ тот подписывал сам военный министр — и не по представлению ль Командора, кстати?

— Между прочим, — будто бы прочтя эти его мысли, продолжил Командор, — мое положение не больно-то отличается от вашего: генеральские аксельбанты мне, по вполне достоверным сведеньям, повесят в самое ближайшее время — ну, вы понимаете, что это значит. Но пока еще мне открыт доступ к секретному фонду Службы, и есть возможность сделать напоследок пару-тройку неподотчетных трат… Ну так как, Павел Андреич?

— Ладно, — позволил себе наконец улыбнуться он, — так тому и быть. Судя по тому, что меня растолкали ни свет ни заря, дело и впрямь срочное. Куда надлежит отправляться — в Константинополь, в Тифлис, в Тегеран?

— Судя по всему, в Америку. — Даже мимолетный отблеск той улыбки не вернулся к нему в ответ: похоже, дело совсем дрянь. — А насчет ни свет ни заря… Дело в том, что сегодня ночью умер министр колоний и этот упавший камешек может стронуть лавину таких масштабов, что и подумать страшно.

— Министр колоний? Опять?!

— Опять. Вредная для здоровья должность, как видите…

— Умер или убит?

— Хороший вопрос… Министр умер около полуночи в своем особняке на Морской. Официальный диагноз — «сердечный удар». Доктор Клюге, вызванный слугами и зафиксировавший смерть, неофициально предположил, что причиной удара было сильное нервное потрясение. И — совсем уже неофициально, тет-а-тет — уточнил: «Умер от страха». Министру было 52 года, в прошлом — боевой офицер; железное здоровье и сангвинический темперамент… И вот еще что, — с этими словами Командор развернул на скатерти носовой платок и продемонстрировал тщательно запеленатый в него серебристый цилиндрик. — Что это, по-вашему? Только пальцами не хватайте…

Некоторое время он озадаченно разглядывал вещицу, тщетно пытаясь сообразить — в чем же тут подвох? Потом сдался и доложил, что изделие представляет собой изготовленную из серебра копию унитарного патрона под револьвер Калашникова, ноль-сорок пять дюйма; курсант Расторопшин ответ закончил!

— Ответ неверный. Это не копия, а сам патрон. Он то ли покрыт сусальным серебром, то ли посеребрен при помощи гальванотехники. В момент смерти министр имел при себе револьвер, снабженный такими вот странными боеприпасами. В качестве дополнительной вводной: министр был родом из Западных губерний, где очень в ходу легенды об упырях и оборотнях, которых, якобы, можно убить только серебряной пулей. Ну а поскольку заряжаемые с дула «Лепажи» отошли в прошлое, серебряная пуля обрела нынче, как я понимаю, именно такой вот облик…

— Постойте! — ошарашенно откликнулся ротмистр. — Вы это что, всерьез — оборотни, серебряные пули?..

— О реальности существования оборотней я, вроде бы, не поминал ни единым словом; что ж до серебряных пуль, то одна из них непосредственно перед вами… И, кстати, не она первая — в смысле, не первая из имевших касательство к нашему с вами ведомству. Вы что-нибудь помните о графе Потоцком?

— О котором из них — о Яне?

— Разумеется.

— Пожалуй, только то, как он в 1805-м был прикомандирован к посольству князя Головкина ко двору китайского императора — отвечал там за научное прикрытие. Миссию они тогда провалили с треском: китайцы же не полные олухи — делегация под триста персон, среди них куча военных, куда вам столько? В Петербурге тогда не таясь писали — граф Воронцов, например, цитирую по памяти, — что «Целая шайка готовится ехать в Китай с Головкиным и с кучей разного народа... Я бы хотел, чтобы Китайский император, рассердясь на то, что с ними посланы инженеры, которые будут снимать планы и профили тамошних крепостей, приказал бы всех высечь от первого до последнего и потом выпроводить из его владений»; ну, так оно, собственно, и вышло — разве что без «высечь»: китайские пограничные чиновники стали вдруг требовать от российского посла выполнения китайских церемоний, с земными поклонами-коутоу и прочим в том же духе; пойти на это посол великой державы, разумеется, не мог — ну и не проехал никуда дальше Урги... Я читал когда-то на сей предмет официальный рапорт Потоцкого министру иностранных дел князю Чарторыйскому — его личная вина там была минимальна, но...

— Да, тот китайский эпизод в его карьере был провальным, согласен. Он вообще-то был весьма экстравагантный европейский интеллектуал, из «парижских поляков» — археолог и путешественник, с 1806-го — почетный член Императорской Академии Наук. Объездил все Средиземноморье: Марокко, Сицилия, Тунис, Египет, Кавказ — и наш и не наш, потом на Мальте вел какие-то наглухо засекреченные даже от нас дела с тамошним рыцарским Орденом, обведя вокруг пальца британских коллег. К службе в Азиатском департаменте МИДа его привлек, кстати, сам Чарторыйский… Забавно, что он понаписал кучу патриотической польской (и, соответственно, антирусской) публицистики, весьма яркой, для парижских монтаньяров он был «граф-гражданин», — а от Российской империи тем временем исправно получил, за реальную свою работу, чин тайного советника и орден Святого Владимира 1-й степени... А кроме всего прочего, он написал весьма любопытный роман, «Рукопись, найденная в Сарагосе», — не читали, часом?

— Нет, как-то не довелось...

— Рекомендую, весьма — только лучше в оригинале, по-французски. Сюжет там распадается на кучу эпизодов-загадок, каждая из которых может иметь как рациональное, так и мистическое объяснение, — и каждый раз «финал открытый», ответ оставляется автором на усмотрение читателя... Особенно интересно перечитывать это, зная, что текст писан высококлассным профессиональным разведчиком...

— Спасибо за рекомендацию. И что, сей международный авантюрист на русской службе стрелял в кого-то серебряными пулями? Или — в него?

— Вы будете смеяться, но — и то, и другое одновременно.

— Простите, не понял...

— В 1815-м граф застрелился в своем имении, Уладовке, — серебряной пулей. А пулю ту он самолично отлил из ручки серебряной сахарницы, да еще и освятил потом у капеллана; такие дела. А Уладовка та, между прочим, совсем рядышком с Бердичевым... таки себе. В общем, впечатление такое, будто он специально дарил писателю-преемнику роскошный сюжет для мистического детектива: секретная служба и серебряные пули, хасиды с их каббалистикой и мальтийские рыцари с их многотайными делами...

— Да уж... — пробормотал Расторопшин. — Большой оригинал, ничего не скажешь...

— Именно. Ладно, давайте к делу, ротмистр, — в день нынешний. Министр колоний, если вы помните, заступил на свой пост менее двух месяцев назад — после того, как предшественник его «в результате приступа головокружения» шагнул вниз с галереи Исаакиевского собора. Как он оказался посреди приемного дня в столь странном месте и в одиночку, без сопровождающих — так и осталось загадкой. Но, в любом случае, все случилось на глазах у кучи независимых свидетелей, которые в один голос подтверждают: никто посторонний к его высокопревосходительству не приближался и роковой шаг свой за балюстраду он сделал по собственному почину. Версию замаскированного под несчастный случай самоубийства голубенькие негласно проверили — по Высочайшему повелению — со всей дотошностью, но ни единого внятного мотива (ну, там, финансовые или семейные скандалы, вскрывшиеся гомосексуальные связи и тому подобное) не нашли. Так и осталось — «приступ головокружения»; странная история, конечно, ну да чего в жизни не случается… Но теперь-то вот — следующий! Ровно неделю назад новоназначенный министр колоний, пообщавшись с глазу на глаз со здешним представителем Русско-Американской компании, внезапно и без объяснений отсылает все свое семейство в смоленское имение, а из имения, напротив, вызывает в Петербург — срочно, телеграфом — двоих слуг: дядьку-ординарца, с которым они некогда прошли вместе всю Черкесскую кампанию, и опытнейшего ловчего. Вооружается револьвером с серебряными пулями и в результате умирает в своем особняке «от страха» — в полночь полнолуния… Не желаете ль подарить такой сюжетец графу Толстому?

— А почему Толстому?

— Ну, можно господину Загоскину, или кто там еще романы про упырей сочинял. А кому еще? — не полиции же…

— Вы хотите сказать, расследования не будет вовсе?

— Какое еще расследование, ротмистр, — шутить изволите?! Прикиньте, как это будет смотреться в газетах: «Русская полиция и секретные службы сбились с ног в поисках оборотня, подозреваемого в убийстве двух министров»... Да мы станем посмешищем всей Европы — и поделом!

Возникла пауза, по ходу которой Командор прислушался к перебранке слуг где-то в недрах заведения и с видимым раздражением продолжил:

— В любом случае, само то убийство (если там и вправду убийство) — не по нашему ведомству, и о том пускай голова болит у голубеньких ! Зато вот последствия этих двух смертей — опять же, вне зависимости от того, можно ли их строго-юридически счесть «насильственными», — это да, как раз по линии нашей Службы… Я вам больше скажу, Павел Андреевич, — если бы вы по-прежнему служили под погонами, мне и в голову бы не пришло посвящать вас в подробности гибели министра: к вашему заданию все эти готические романы прямого отношения не имеют, а меньше знаешь — крепче спишь. Но вы ведь нынче — в отставке, так что без раздумья умирать за Отечество, как положено офицеру, вроде как уже и не обязаны… Именно поэтому я не считаю себя вправе скрывать от вас привходящие обстоятельства: ведь те, кто готов и способен, при нужде, убирать русских министров, агента русской разведслужбы уничтожат с теми же примерно эмоциями, с какими вы прихлопываете комара. Вы погибнете тихо и бесславно, и ни Держава, ни Служба ни при каких обстоятельствах не придут вам на выручку — это, надеюсь, понятно? Так что я обязан дать вам еще три минуты на раздумье — последняя возможность выйти из игры. Таков порядок.

С этими словами Командор тяжело поднялся из-за стола и, сверившись с часами на цепочке (жест этот вышел у него каким-то беззащитно-штатским), выбрался в коридор, где вступил в приглушенный разговор с кем-то невидимым ротмистру. «Экая театральщина, — не без раздражения заметил про себя тот. — └Я знаю, что ты знаешь, что я знаю”… Ну, раз таков порядок — ладно, пусть их». И сухо доложил по возвращении начальства, что дополнительная вводная не повлияла на его решение принять предложение Службы. Вот если б ему сейчас предложили должность министра колоний — это да, был бы повод уклониться и поискать себе работу поспокойней, ну, хоть бы и тем же агентом-нелегалом на вражеской территории…

— Отставить смефуечки, ротмистр! — рыкнул Командор своим фирменным военно-морским басом и одарил подчиненного взглядом, способным заморозить Гольфстрим на траверзе Нассау. — И кстати: я намерен вас использовать вовсе не как агента-нелегала.

— Гм… Вам видней, конечно, но что я еще могу? — простой, незатейливый боевик...

— Мне нужно, чтоб вы оказались в Русской Америке; пока это все, никаких конкретных заданий — когда понадобитесь, вас там найдут. И крайне важно, чтобы вы оказались там совершенно открыто и легально, ни от кого не скрываясь. Вас наверняка ждут весьма суровые и хитроумные проверки, и потому в вашей истории не должно наличествовать никакого двойного дна: вы — офицер военной разведки, коего, как уж ведется в любезном Отечестве, в благодарность за многолетнюю смертельно опасную службу на южном пограничье вышвырнули в отставку без выслуги. Беспробудно пьете, разумеется, — кивнул он на початый штоф, — прикидывая, не стоит ли разом подвести подо всем черту посредством табельного «калаша»…

— Я, собственно, уже начал. В смысле — «залегендировать визит»…

— Да, тут чем проще, тем лучше… Так вот, есть основания полагать, что через небольшое время к вам обратятся с предложением — отправиться в Америку; вам следует это предложение принять, не сразу и с видимой неохотой. Вот, собственно, и все — пока, до особого распоряжения.

— Но я всю жизнь работал по Южному направлению и почти ничего не знаю о Русско-Американской компании! Ну, кроме общеизвестной болтовни, будто у них там чуть ли не Новгородская республика…

— Вынужден вас утешить: про Русскую Америку — нынешнюю — ничего толком не известно вообще никому, — саркастически покривился Командор. — Фактически мы знаем о них лишь то, что они сами считают нужным довести до нашего сведения, — знаете такие односторонние зеркальные стекла? Что, кстати, встречает полное взаимопонимание со стороны здешнего официоза: нету той Америки — и слава богу, вроде как нет известных странностей в кой-каких престолонаследиях — «апоплексический удар табакеркой» там, или «печеночный колик вилкой»… Впрочем, одно можно сказать с уверенностью: ни с поминаемой шепотками наших свободолюбцев Новгородской республикой, ни с европейскими Ост-Индскими компаниями — как это, напротив того, трактуют скороговоркой гимназические учебники — все это не имеет ровно ничего общего.

 

 

3

 

— Вообще-то никакой Русской Америки и быть-то на свете не должно, — приступил к рассказу Командор, бросив мимолетный взгляд на часы. — В том смысле не должно, что, оглядываясь назад, только диву даешься — сколько случаев должно было сойтись в нужной точке, чтоб такое вышло. Притом что каждый сам по себе, в отдельности — вроде бы и ничего особенного… Может, так оно и выглядит — настоящее чудо, а?

Ну вот, хотя бы: да, прогнал Петр Алексеевич прочь своего Алексашку с наказом на глаза боле не являться — так впервой ли? Милые бранятся — только тешатся… Кой черт понес его тогда в Америку, на старости лет изображать из себя Ермака Тимофеича? Вполне мог бы пересидеть грозу в своем дворце на Васильевском острове, лавируя между Ягужинским и Балакиревым, вернуть со временем расположение минхерца — мало ль способов! И так и остался бы в истории России не административным гением, а пустозвоном и феерическим казнокрадом...

Да, конечно: ресурсов любого рода в личном распоряжении Светлейшего (даже если вовсе не брать в расчет капиталы дюжины вошедших в дело богатейших купцов) хватало — может, и поменьше, чем у государства Российского, но вполне сопоставимо… Ну так как раз опыт того государства и показывает: можно пустить по ветру еще и не такие ресурсы — вложив их, к примеру, в строительство грандиозного галерного флота, сгнившего потом безо всякой пользы по распресненным балтийским гаваням… А Меншиков тем временем начинает свою «Конкисту» с того, что доставляет в Охотск — плюгавенький портишко на Пацифике, где отродясь не строили ничего, кроме примитивных кочей, — двоих (прописью: двоих) нанятых в Голландии за сумасшедшие деньги самолучших корабелов с неограниченным финансированием, неограниченными полномочиями на наем подручных  («…Хоть из Патагонии!») и с задачей: за полтора года подготовить здесь, на краю земли, флот вторжения («…Можно одноразовый, плевать!»), способный разом перевезти через океан много поселенцев. «…Сколько это будет по-русски: └много”? — Н-ну, это значит реально много… скажем… тысяч двенадцать-пятнадцать на первый случай, о-кей? …Ну да, разумеется, это нереальная задача! — так будь она реальной, и нанимали б не вас, а кого попроще, и платили бы по другим расценкам. Короче: беретесь — нет?..» — вот, как я понимаю, все это тогда и звучало.

Заметьте: флот загодя строят под транспортировку поселенцев, которых пока еще нет в помине, в земли, которые пока даже не открыты: на тогдашних мировых картах от Калифорнийского полуострова, числившегося островом, аж до Чукотки — девственно-белое пятно. А как транспортировать через всю страну, сухопутьем, такую ораву в Охотск? Где их размещать, чем кормить? — «Потом, это все — потом!.. Проблемы следует решать лишь по мере их возникновения!..» В общем, все было в точности как в славном городе Одессе: «Жора, жарь рыбу! — И где та рыба?.. — Ты начинай жарить, а рыба будет!»… Ну, не сумасшествие ли? — да, конечно; или — гениальность. И определиться с диагнозом тут можно лишь по конечному результату предприятия; в данном случае вышло, что — да, гениальность!

Не люблю я всякой мистики, Павел Андреевич, но не оставляет меня отчетливое ощущение: Меншиков просто-напросто знал все заранее — ну, может, видение ему какое было или еще что… Знал и про закрытый залив с наилучшими гаванями на всем Пацифическом побережье обеих Америк (мимо входа в него, кстати, умудрились в свое время проплыть не заметив и англичане Френсиса Дрейка, и испанцы Родригеса Кабрильо и Себастьяна Вискаино), и про райскую субтропическую долину, где воткни черенок лопаты — и вырастет апельсиновое дерево, и про золотые россыпи — третьи в мире… А самое главное — знал, что времени ему отпущено, на все про все, два неполных года, а дальше Государь-реформатор простудится и начнется у нас тут такой бабский бардак, что наблюдать за тем предпочтительней будет с того берега Пацифики

Дальше — больше. Сама идея заселять новые земли крепостными-подневольными, согласия ихнего не спрашивая, — чего ж тут, дескать, нового? Вон и Воронежский флот так строили, и здешние болота мужицкими костями до того качественно замостили, что Медный всадник и поныне стоит себе не покосившись, и Демидовская индустриализация, что аккурат об ту пору на Урале грянула, — все ведь на тех же крепостных… А вот то и нового, что — результат! Оказалось, всего-то и нужно, что относиться к людишкам даже и не «по-человечески», а просто с минимальной рачительностью: осознать, что, если этих переморишь — новых взять неоткуда и хозяйствовать по освященной веками методе «Ничего, бабы новых нарожают!» под Воронежем можно, а вот в Америке — шалишь! Ну и вышло у них там в итоге, что крепостные-то они вроде крепостные, да, — но поголовно вооруженные и формирующие, чуть чего, ополчение; такое, согласитесь,  в России и в белой горячке никому не привидится, да и в либеральных Европах тож...

А куда ж было деваться, кроме как раздать оружие, когда с юга поперла «армия» вице-короля Мексики из прослышавших о золоте bandidos, а с севера и востока — орды немирных индейцев, слыхом не слыхавших о всяких европейских конвенциях насчет «нон-комбатантов»… Осознание того, что помощи ждать неоткуда, бежать некуда, а господский и мужицкий скальпы смотрятся похожими до неотличимости, — все это замечательным образом, как выяснилось, пресекает размышления на извечную тему: «Когда Адам пахал, а Ева пряла — кто тогда был джентльменом?» Ибо столь же замечательным образом ситуация та прочищает мозги и джентльмену — если есть чего прочищать; и всплывает в тех мозгах, откуда-то из исторической памяти, что оборонять мечом тех, кто тебя кормит и одевает — сохой и прялкой, есть не щекочущее нервы развлечение, а условие самого твоего существования: sine qua non. Что есть очень неплохая, оказывается, основа для пресловутого Общественного договора...

— И кто ж им дозволил эдакие договора-то заключать?

— А не у кого было тех дозволений спрашивать, поскольку связь с Метрополией мигом оборвалась: флот-то и впрямь вышел одноразовый — из сырой деревяшки строить пришлось, в точном соответствии со спецификацией… Как они вообще сумели доплыть до своего залива Петра Великого, вкруг всего северопацифического побережья — это уму непостижимо! Суда начали набирать воду сразу по сходе со стапелей, часть транспортов вообще потекла всеми щелями — такие пришлось бросать на полдороге, где придется, вместе с экипажами и поселенцами; так ведь даже и тем фантастически повезло с местом, и в итоге основали еще две отличные опорные базы на побережье, будущие Новоиркутск и Новотобольск. Ну а дотянуться до них отсюда, из Метрополии… Собственно, Светлейший по-любому мог бы облокотиться на чьи угодно руководящие указания, кроме личноминхерцевых, — но тут даже и не пришлось...

— А в России о них, выходит, просто позабыли?

— О нет, не просто забыли! отнюдь не просто! Множество людей — да весь Двор, почитай, за редчайшими исключениями — приложили вполне целенаправленные усилия к тому, чтоб забвение об Американской экспедиции стало по-настоящему полным. Это ведь просто подарок судьбы — что в развернувшейся по смерти Петра грызне за власть между столичными кланами этот ферзь придворных баталий, Меншиков, оказался заперт в самом дальнем углу шахматной доски и никак не способен влиять на петербургские расклады, на все эти интриганские двухходовки тех коняшек-офицеришек… И ей же Богу, Павел Андреевич, я где-то понимаю диссидентствующего историка Переслегина: останься тогда Меншиков в Петербурге и стань он регентом (в чем нет сомнений), и провластвуй ту же, отпущенную ему природой, дюжину лет — да, не было бы не свете никакой Русской Америки, но зато мы все жили бы сейчас в несравненно более приличном государстве. Впрочем, это так, к слову: история, как известно, не знает сослагательного наклонения…

А во всей красе тогдашняя камарилья показала себя через три года, когда горный инженер Клугер, искавший по заданию Компании залежи железа и меди, открыл на речке с непроизносимым индейским названием богатейшие золотые россыпи. Испания тут же заявила, что «земли окрест так называемого залива Петра Великого, искони именуемого заливом Св. Франциска, являются неотъемлемой частью Мексики», сходу выдумав для них название «Новая Калифорния», — о чем и уведомила Петербург в соответствующей посольской ноте. В Петербурге затаили дыхание, боясь поверить такой удаче: ну, уж теперь-то бывшему царскому любимцу точно крышка! И отправили «Его Высокопревосходительству губернатору Меншикову» инструкцию, являющую собой подлинный шедевр бюрократической казуистики, будто бы вышедший из-под пера плута-ярыжки из сказки — «Явиться к царю не пешим и не конным, не в платье и не нагишом, не с подарком и не без». В инструкции, начинавшейся с пафосной фразы «Где русский стяг единожды был поднят, его никогда впредь спускать не должно!», губернатору вменялось в обязанность обеспечить таковое неспускание на вверенных ему землях Новой Калифорнии; вместе с тем если губернатор своими действиями омрачит безоблачные отношения между Петербургом и Мадридом, а паче того спровоцирует русско-испанскую войну, то ответит он за подобное самоуправство по всей строгости, как за государственную измену. За неимением собственных каналов связи, инструкцию его высокопревосходительству отправили через Мадрид и Мехико, озаботившись, чтоб испанцам стало известно содержание депеши…

Через три месяца в Петербург пришел ответ — тоже кружным путем, через Компанию Гудзонова залива и далее через голландское посольство. Светлейший отвечал по пунктам. Во-первых, к моменту получения инструкций из Метрополии война между армией вице-короля Мексики и русскими поселенцами в Новой Калифорнии (ладно, пускай зовется так…) не только началась, но уже и успела закончиться: разбитая наголову мексиканская армия в беспорядке бежала к Сан-Диего, а преследовать ее, нарушив существующие границы, и в мыслях ни у кого не было. Во-вторых, Российская империя как таковая к означенному вооруженному конфликту не имеет ни малейшего отношения: военные действия вела частная армия Русско-Американской компании, при поддержке иррегулярных партизанских формирований из самих поселенцев (справка: разрешение на наем вооруженной охраны для верфей, приисков и прочего недвижимого имущества Компании содержится в подписанном Его Императорским Величеством «Артикуле к освоению Северо-Американских земель» — параграф 17, пункт «д»). В-третьих, «спустить русский стяг» над Новой Калифорнией вообще весьма затруднительно, ибо он никогда не был над ней поднят: земли те как спокон веку принадлежали, так и ныне принадлежат племенам индейцев-пенути, и лишь арендованы у них Компанией (на традиционные 300 лет, с продлением по умолчанию) в обмен на товары, оружие, а главное — на гарантии защиты от исконных врагов: кочевников-апачей и мексиканских работорговцев. На всякий случай, для тех, кто недослышал: арендатором ново-калифорнийских земель является Компания, а вовсе не российская Корона; по означенной причине — это в-четвертых — никакого «губернатора» в Новой Калифорнии нет и быть не может. Кроме того — это уже в-пятых! — на момент отбытия из России он, светлейший князь Меншиков, не только не занимал никаких государственных постов, но и вообще пребывал в глубочайшей опале; и если нынешнее обращение к нему как к «Его Высокопревосходительству губернатору» следует понимать как приглашение вернуться на государственную службу, то он вынужден это предложение отклонить: обязательства перед торговыми партнерами не позволяют ему в настоящее время сложить с себя обязанности Президента Русско-Американской компании. Писано в столице Новой Калифорнии Петрограде, число-подпись.

— Фантастическая наглость! Уважаю! И что — в Петербурге сумели проглотить это не поперхнувшись?

— Ну, поначалу казалось — на брегах Невы сгустились такие тучи и из них сейчас шандарахнет такая молния, что разнесет вдребезги не только обе-две Калифорнии, но заодно и всю Мексику с Панамским перешейком, и расколет Америку на два отдельных континента!.. Но потом всё как-то стремительно распогодилось. Дело в том, что той же почтой, через ту же Гудзонову компанию, в Петербург из Петрограда были перечислены деньги — и вполне солидные деньги: казначейству предлагалось оприходовать налоги, выплаченные за отчетный период Русско-Американской компанией, — подтвердив при этом кондиции и преференции, обозначенные в старом, петровском, «Артикуле»; русской императорской фамилии же — являющейся, согласно тому же «Артикулу», совладельцем-акционером Компании — просто-напросто причитались дивиденды за тот же отчетный период: получите и распишитесь! А надобно представлять себе состояние российских финансов на тот момент — казна раздербанена временщиками в полную ветошь, производство и торговля скорее мертвы, чем живы,  в Европе никто уже в долг не дает, ни под какие проценты, — чтобы понять: это было пресловутое «предложение, от которого невозможно отказаться».

А главное — status quo, по серьезному-то счету, устраивало всех. Ну, есть где-то там, за морями-океанами, какая-то Калифорния, живут там сколько-то тысяч русских; в военной защите Метрополии не нуждаются, субсидий-субвенций от казны не просят, напротив того, исправно платят налоги — чем плохо? Царская семья заимела неплохую «прибавку к жалованью», двор перекрестился с облечением: Светлейший-то и вправду, видать, решил осесть в этой своей Америке насовсем и в столичных раскладах больше не фигура — ну, так и попутного ветра ему в корму!..

Правда, в царствование Анны Иоанновны при дворе распространилось мнение, что негоже, мол, такой высокодоходной компании оставаться в ненадежных частных руках и вгосударственных интересах следовало б изыскать какой-нибудь способ отобрать ее в казну. Однако ревнители государственного интереса, продвигавшие, разумеется, каждый свой прожект отъема компанейской собственности (а главное — последующего руления оной), втянули в свои дрязги сперва ближний круг императрицы, а затем и ее саму; чем вызвали крайнее монаршее раздражение, завершившееся историческим державным окриком: «Слышать впредь не желаю про ту Америку, ни от кого и никогда!» После чего «Та Америка» для Государства Российского канула в некое странное небытие, на манер града Китежа — к обоюдному, надо заметить, удовольствию. Соблюдать этот режим взаимного невиденья-в-упорбыло тем легче, что сколь-нибудь регулярного сообщения между Метрополией и Петроградом так и не возникло: те охотские верфи, сооруженные голландскими умельцами, сгорели вскоре дотла, причем злые языки утверждают, будто запылали они с обоих концов сразу...

— Что ж они там, так и не обзавелись собственным флотом?

— Обзавелись, конечно! Из тех двоих голландских корабелов один, перекрестясь, вернулся с честно заработанными деньгами в родной Лейден, к тюльпанам и мельницам, а вот второй — маэстро Ван-Хиддинк — ни с того ни с сего плюнул на блага цивилизации, продлил контракт с Компанией и сделался шефом тамошнего Адмиралтейства. Работал как каторжный и совершил-таки второе свое чудо: войну с Мексикой Колония встретила с каким-никаким, но флотом; сам вот только до победы не дожил — сердце сдало, помер в одночасье прямо у себя на верфях. Имущества, сказывают, после него осталось — ни разу не надеванный парадный камзол, библиотека и морской сундучок, набитый золотом: все его немереное адмиралтейское жалованье за все те годы — тратить-то его было, почитай, некогда; ну и конверт с завещанием, все чин-чином: внятных родственников, дескать, не имею, так что употребите те деньги на обучение смышленых ребятишек из неимущих семей в приличных мореходных училищах — голландских и английских. Бездуховный европеец, одно слово — нет чтоб о душе подумать… Так что всегда был у них там флот, как не быть. Просто тогда уже возникало то отношение к Метрополии, которое потом чеканно сформулировал их третий президент: «Мы к вам — если захотим, а вы к нам — если сможете».

И главное тут — структура коммуникаций: связь с Метрополией через Пацифику — морем до Охотска, а потом на перекладных через всю Сибирь — самой Колонии оказалась попросту ненужной. Как обычно, выяснилось, что «кружной путь короче»: связь с Европой — и с Петербургом в том числе, если понадобится, — через мексиканские порты.

Дело в том, что выиграть войну с полусонной Мексикой — это, как вы понимаете, не проблема; проблема — после этого выиграть мир, но им и это удалось! Конечно, немало помогло тут и то, что испанец — это, если приглядеться, «тот же русский, только в профиль»: та же органическая неспособность к европейскому ordnung’у и анархизм, мирно уживающийся с нутряным монархизмом внутри одной и той же черепной коробки; то же стремление ударить вдруг шапкой оземь и, нахлобучив заместо нее, на манер шлема, расколотый тазик, отправиться за тридевять земель освобождать заколдованных принцесс (вовсе о том не просивших); то же преклонение перед фантомами своей Великой Истории при крайней неприязни к нынешнему Государству во всех его реальных ипостасях…

Началось все с того, что многие бойцы мексиканской армии, попавшие в плен по ходу той «Шестинедельной войны» (в Мадриде, спасая лицо, объявили, что никакой войны, собственно, и не было — так, вооруженные стычки между мексиканскими и русскими золотоискателями на спорной территории, статус которой будет определен позже), после заключения перемирия наотрез отказались из того русского плена возвращаться. А дальше — никто и глазом не успел моргнуть, как калифорнийские кабальерос массово переженились на нежных светлокудрых северянках, а военные и гражданские служащие Компании — на страстных чернооких сеньоритах. Как-то сам собою решился и вопрос о «естественных границах»: таковой стала речушка со смешным для русского слуха названием Порсьюнкула (Поросячий ручей, по-нашему), по берегам которой выросли два пограничных поселка — Лос-Анджелес с южной, испанской стороны и Новоархангельское с русской. Поселки стремительно разрослись и слились в единый город, где русские перемешались с испанцами и индейцами до полной уже неразличимости исходных корней; именно здесь впервые зазвучало самоназвание калифорнийцы и обрело популярность демократичное обращение компаньеро, сделавшееся вскоре среди компанейского люда всеобщим, снизу доверху. Неудивительно, что испанский губернатор в Сан-Диего (имевший обыкновенно русскую жену и кучу родственников, ведущих дела и делишки с Компанией) прислушивался к мнению Петрограда с не меньшим вниманием, чем к указаниям далекого Мехико, а пуще того — Мадрида.

— Но все хорошее когда-нибудь кончается, верно? И вот о них вспоминают-таки в Петербурге…

— Да, и случилось это в царствие Кроткия Елисавет.

 

 

4

 

Вознесенная на российский трон вихрем бестолково подготовленного, но отважно исполненного pronunciamiento дочь Петра Великого была красавица и умница, и первое из этих обстоятельств, к сожалению, почти полностью заслонило от потомков второе. Ей не слишком повезло с историографами: царствование Елизаветы Кроткой как-то всегда терялось в тени блистательного правления ее преемницы, Екатерины Великой (добывшей, кстати, престол не менее предосудительным способом, но, как позже сама же она и отлила в бронзе по иному поводу, — «Победителей не судят»). В итоге Елизаветинская эпоха вошла в анналы лишь великолепием двора (подлинное воплощение Галантного века!) да взятым на штыкБерлином и прочими блестящими, но абсолютно никчемушными победами русского оружия в чужой Семилетней войне.

Между тем кроткой императрице выпала весьма нетривиальная историческая задача: продемонстрировать миру, что Россия, при всех ее странностях и несуразностях, — это все-таки нормальная европейская страна; и ведь — получилось! В числе прочего она, опять-таки отдавая дань тогдашней моде, снарядила в кругосветное плаванье пару фрегатов для демонстрации Андреевского флага ближним и дальним, наказав — одно уж к одному — заглянуть на пацифическое побережье Америки: есть там какое-то странное русское поселение, оттуда в столицу регулярно шлют деньги — и никаких челобитных, тогда как обычно бывает ровно наоборот…

Отчет о визите государыню, прямо скажем, ошеломил: монумент, обнаружившийся под сдернутой холстиной, и вправду завораживал. Оказывается, за пару с небольшим десятилетий там, на берегах залива Петра Великого, вырос большой город с каменными домами о трех этажах и первоклассным портом. Помимо Петрограда имеются еще три крупных поселка, которые по сибирским меркам можно уже смело числить городками, — Новоиркутск, Новотобольск и Новоякутск — и полтора десятка укрепленных факторий с деревянными фортами. Население Колонии перевалило за 30 тысяч, а если считать с принявшими православие индейцами и алеутами — приближается к 40. Компания контролирует почти все пацифическое побережье Северной Америки, от испанской части Калифорнии на юге до обширного полуострова Новая Сибирь (по-местному — Алахаска) на севере, и гряду островов, протянувшуюся правильной дугой от южной оконечности Новой Сибири почти до Камчатки — архипелаг Меншикова. Картографическая съемка берегов Северной Пацифики в первом приближении завершена; ничего похожего на легендарный Северо-Западный проход, к сожалению, так и не обнаружено.

Средняя часть побережья, южнее Новой Сибири, представляет собой запутанный лабиринт скалистых островов и глубоких фьордов, населенный немирными индейцами-тлинкитами. Тлинкиты — храбрые воины и умелые мореходы, народ их многочислен и даже обладает начатками государственности, так что боевые ладьи этих «индейских викингов» были постоянным кошмаром для прибрежных поселений Колонии; Компания вела с этими племенами долгую тяжелую войну и недавно замирила-таки их (как опасаются в Петрограде — ненадолго). С востока Колонию тревожат набеги конных кочевников — апачей и сиу, живущих в горах и степях за Калифорнийской долиной. С населяющими Долину оседлыми племенами пенути и алеутами с островов Меншикова отношения, напротив, сложились вполне дружественные: мирные индейцы охотно внемлют слову Божьему и обращаются в православие, а главное — весьма ценят оказываемую им защиту от воинственных соседей, апачей и тлинкитов. Крещеные индейцы имеют в Колонии те же права, что и русские (в том числе — право на свободное ношение огнестрельного оружия), а детям от смешанных браков Компания оказывает предпочтение при приеме на службу, требующую общения с аборигенами.

Других врагов, кроме немирных индейцев, у Колонии нет: отношения с испанской Калифорнией фактически союзные, а поселений иных европейских держав на берегах Северной Пацифики не имеется. Тем не менее она располагает вполне серьезными вооруженными силами; они состоят из двух частей — небольшая профессиональная армия (числящаяся «частными охранными подразделениями» Компании) и ополчение, куда при нужде призывают всех колонистов, способных носить оружие. Кавалерию у них там традиционно формируют из испанцев, артиллерию и линейную пехоту — из русских, а отряды разведчиков-коммандос — из союзных индейцев; старшие офицеры в большинстве своем выходцы из Франции, младший командный состав же целиком из местных, называющих себя «калифорнийцами» (все они, впрочем, обучены в европейских военных училищах). Та же картина и во флоте: капитаны с первыми лейтенантами — иностранцы, преимущественно голландцы, а проходящие службу под их началом мичмана и гардемарины — поголовно калифорнийцы.

Армия, как уже сказано, невелика, но опытна, отлично оснащена и организована с полным пониманием стоящих перед ней стратегических задач — чисто оборонительных. Успешно воюя с индейцами, она, разумеется, и помыслить не может сойтись «в честном бою, острием против острия» с экспедиционным корпусом какой-либо из великих держав. Однако, обладая огромным опытом «лесной войны», а главное — пользуясь безоглядной поддержкой поголовно вооруженного местного населения, она способна стать ядром такого партизанского движения, что мало не покажется никакой Великой армии; испанское воинство вице-короля Мексики однажды уже испытало эту стратегию на своей шкуре…

То же касается и флота. Настоящий Navy Колонии состоит всего из трех малых 32-пушечных фрегатов и 48-пушечного фрегат-флагмана (6-й и 5-й классы боевых кораблей по британскому стандарту), которые постоянно крейсируют в тлинкитских водах. Однако большинство торговых судов Компании снабжено усиленным, почти вдвое от обычного, пушечным вооружением; вообще-то это делалось для борьбы с тлинкитским пиратством, но при нужде они сами с легкостью могут быть превращены в каперов. Основные гавани Колонии защищены береговыми укреплениями, воздвигнутыми по последнему слову военно-инженерной мысли германскими фортификаторами и оснащенными новейшей французской дальнобойной артиллерией «от Грибоваля»; сие, как легко догадаться, уж точно — не от тлинкитов… Скрываясь за этими твердынями, а при необходимости находя убежище в портах дружественной Мексики, каперский флот Компании способен надолго парализовать морскую торговлю любой державы. Понятно, что если дело пойдет-таки на принцип, Владычица морей, к примеру, безусловно сумеет произвести «окончательное решение Калифорнийского вопроса». Однако для этого потребуется не стремительная карательная экспедиция, а настоящая, полномасштабная, а главное — затяжная война; война, к концу которой Лондонская биржа и страховая компания Ллойда исплачутся кровавыми слезьми.

Создать столь эффективную — хотя и недешевую — военную структуру помогли Компании сперва колоссальные личные капиталы ее первого президента, Меншикова, а затем — весьма кстати подвернувшиеся золотые россыпи; в некотором смысле калифорнийское золото кормит армию, а армия охраняет источник того золота. Для экономики Колонии в целом же золотодобыча сейчас роль играет второстепенную, а главную — пушной промысел на севере, в Новой Сибири, и сельское хозяйство на юге, в Калифорнийской долине. Ну и торговля, само собой: изумрудно-золотые вымпелы Компании примелькались уже не только у берегов Китая, но и в Южных морях.

Сельскохозяйственное производство в Долине организовано в виде крупных поместий, на манер испаноамериканских hacienda: владельцем земли (формально — арендующим ее, на сотни лет, у местных племен) является Компания, раздающая свои угодья в субаренду крестьянам — тем самым меншиковским мужикам и их потомкам. По когдатошнему их уговору со Светлейшим тот в своем завещании переписал людишек чохом в собственность Компании — так что теперь они вроде как и не барские крестьяне, и не государевы, а вообще не пойми чьи… Трудятся, однако, как пчелки, «як для сэбэ» — ну, и в итоге кормят досыта не только себя вместе с прочей Калифорнией, но и все северные поселения. Так что Новая Сибирь (населенная, в отличие от Долины, по большей части старообрядцами) смогла забыть как страшный сон свои героические попытки первых лет взращивать там, под Полярным кругом, ячмень с репой и занялась серьезными, высокодоходными делами: промыслом морского зверя и разработкой рудных залежей.

Да что там Новая Сибирь — те калифорнийские угодья, как выясняется, давно уже кормят, без особой помпы, и все пацифическое побережье Сибири старой, причем не только хлебом, но и лимонами — первостатейное, оказывается, средство от тамошней цинги! Не Христа ради, понятно, кормят — в обмен на ту же пушнину, которую везут потом в Китай, а вырученное китайское серебро уже через голландскую Ост-Индскую компанию с ее банками… впрочем, там дальше начинается такая мировая финансовая паутина, что в ней и сам Генеральный ревизор казначейства запутается, как эфирный мотылек. Забавно, кстати, что именно русские купцы додумались наладить в Калифорнийской долине настоящее виноградарство и теперь гонят тамошние мадеру и херес в Мексику — контрабандой, поскольку Испанская корона требует от своих колоний покупать вино исключительно в метрополии, по грабительской цене, разумеется; ну а уж как объегорить родимое Государство — ни дна б ему, ни покрышки!.. — тут русский с испанцем найдут общий язык не с полуслова даже, а с полувзгляда…

Короче, экономика Колонии вполне самодостаточна и в связях с Метрополией, вообще-то говоря, не нуждается вовсе. Даже монету они чеканят сами — по образцу золотой гинеи британской Ост-Индской компании: калифорнийский клугер (по имени первооткрывателя тех россыпей) тянет, если пересчитывать через серебряный песо, примерно на полтора здешних империала и имеет широкое хождение по всей Испанской Америке. Компания давным-давно ведет торговые дела с европейскими Ост-Индскими — и голландской, и британской, и французской, — а ее ценные бумаги идут нарасхват на всех мировых биржах. Кстати, Компания имеет свои представительства в Амстердаме и Лондоне, а в Петербурге — сами понимаете что.

…Дочитавши тот отчет, кроткая императрица грозно осведомилась: как могло случиться, что она, монархиня, узнает обо всех этих американских делах последней, после своих подданных (тут она раздраженно отчеркнула августейшим ногтем соответствующее место на полях), давно уже, оказывается, заведших с той Америкой торговлю — и, кстати, наверняка в обход налогов? Ей смущенно ответствовали, что-де предместница ее, Анна Иоанновна, как-то раз публично выразила пожелание «ничего впредь о той Америке не слышать, ни от кого и никогда». Ну а поскольку характер та имела вздорный и мстительный («Вам ли того не знать, Ваше Величество?..»), а провинившиеся языки имела обыкновение отрубать вместе с головой, ни у кого так и не хватило духу проверить на себе — насколько всерьез это было сказано. Ну, с той поры так оно и повелось… как говорится, «исторически сложилось»… не вели казнить, матушка!

— Да что проку вас казнить, — кротко и печально молвила императрица. — Можно подумать, новые будут лучше — разумнее и расторопнее… Ладно, я принимаю дела в том виде, в каком их застала. Немедля приглашайте этого их Президента в Петербург да глядите — чтоб со всей уважительностью и обходительностью! Впрочем, нет — лучше уж я ему сама напишу… р-работнички… царя небесного…

Императрицыно приглашение застало Петроград врасплох, хотя ждали чего-нибудь подобного все эти годы: обычное дело — «авось да пронесет»… Обсудить вызов и выработать наконец позицию «по Петербургскому вопросу» собралась на экстренное совещание вся Конференция двенадцати негоциантов, в полном составе; поскольку кое-кому из участников пришлось, бросив все дела, добираться в Петроград из Новой Сибири, времени на предварительный анализ позиции у них было предостаточно. Позиция та, по прикидкам, выходила патовой, что Негоциантов-то как раз устраивало, хотя…

Начали, для разминки, с вопроса протокольного: чего дарить-то будем Государыне — не сервиз же из чиста-золота? Кто-то припомнил, что на днях в тайге под Новоякутском срубили небывалую секвойю, двадцати с гаком саженей в обхвате; если годичные кольца не врут, секвойя та помнит еще Троянскую войну — так вот, не смастерить ли из цельного ее спила невиданный в мире стол, с аллегорическими инкрустациями на тему «Илиады». Если что — умелец Евсеич с третьего участка на такие штуки мастер, надо б ему только картинки показать из того эльзевировского издания Гомера, ну, что от маэстро Хиддинка осталось... Затею с аллегориями, однако, по размышлении отвергли: роль Елены вряд ли придется по вкусу самой императрице, а отразить ее в виде полуобнаженной Афродиты, выигрывающей конкурс «Мисс Олимп», — в Петербурге могут это не так понять… Купчина Володихин же, выражая мнение большей — старообрядческой — части Негоциантов, мрачно пробасил, что секвойевый пень тот подвернулся как нельзя кстати, но изготовить из него надо, конечно же, не стол, а эксклюзивную плаху на двенадцать персон; вручать ее отправимся самолично, всей Конференцией — чего тянуть-то? Тут все, как по команде, оглянулись на Президента.

Третий президент, Петр Андреевич Епанчин, был молод, на высокий пост свой заступил без году неделя, причем — чего уж греха таить! — скорее не в силу собственных талантов, а как компромиссная фигура, более или менее устроившая соперничающих между собой «тяжеловесов». Проявить себя в деле пока не имел случая, хотя хорошо образован (Геттинген и Саламанка), аккуратен и дипломатичен (весьма успешно возглавлял до того Амстердамское представительство Компании), да и в истинной вере тверд — что немаловажно. Шутки шутками, но ведь парню-то, весьма возможно, с той аудиенции и вправду — прямиком в Петропавловку!

Тот, однако, полагал иначе. Идея с секвойевой плахой, широко улыбнулся он Высокому собранию, безусловно хороша, но запоздала лет на восемь: такой подарок открыл бы нам путь к сердцу Анны Иоанновны, но вряд ли его оценит должным образом Елизавета Петровна, отменившая недавно в Российской империи смертную казнь… Однако шутки в сторону, компаньерос: императрица, насколько можно судить по независимым отзывам, человек добрый и — что гораздо важнее — в высшей степени разумный. Сие означает, что она, похоже, не склонна отмораживать себе уши назло бабушке и резать куриц, стабильно несущих золотые яйца, приговаривая «На идеологии мы не экономим!»

Хочу напомнить вам, компаньерос, что Императорская фамилия — и это великое благо для нас всех! — крупнейший акционер-совладелец Компании, так что Ее Величество имеет абсолютно законное право поинтересоваться состоянием наших финансов. Вот именно в этом качестве я и отбываю в Петербург: как наемный управляющий — каковым я, собственно, и являюсь, — вызванный для отчета на собрание внешних акционеров. Акционеров тех — одна штука, но это ровно ничего не меняет в статусе сторон: я — лицо вполне подотчетное собранию акционеров, однако вмешиваться, через мою голову, в оперативное управление хозяйственной и иной деятельностью Компании они не вправе. Вот этой линии мы и станем держаться в Петербурге; и прошу срочно подготовить для меня подробную сводку по выплатам дивидендов, налогам и реинвестициям за все годы — в этой части, как я понимаю, наша бухгалтерия прозрачна, словно слеза херувима?

Следующий пункт. Я полагаю, компаньерос, что наша стратегия по части связей с Метрополией должна быть сформулирована так: «Мы к вам — если захотим, а вы к нам — если сможете». Чем позже они смогут к нам — со всеми своими фискалами, профосами и обер-прокурорами, — тем лучше, это ясно, но ведь рано или поздно они все равно до нас дотянутся… Так вот, наш шанс — единственный, как я понимаю, — это доказать им свою незаменимость, причем именно в нынешнем нашем зазеркальном статусе. И еще — онимогут себе позволить следовать за событиями, а мы обязаны предугадывать и опережать их. К примеру, нам придется самим наладить какое ни на есть сообщение с Метрополией — не дожидаясь, пока они это сделают за нас; на что я и прошу сейчас санкции Высокого собрания…

Что же до инфернальных корней Петербургской власти и ее причащения от Антихриста, — нависающе оборотился он к встопырившему на этом месте бороды и набравшему полны ноздри возмущения старообрядческому флангу, — то я, данной мне вами властью, богословский диспут на эти увлекательные темы решительно пресекаю и предлагаю перейти к практическим пропозициям. — (Старообрядческий фланг растерянно опорожнил легкие, приступивши внутри себя к мимическому обмену мнениями: «Да-а, похоже, недооценили мы тогда паренька… Далеко пойдет, однако!») —  И кстати, компаньерос, прошу не забывать: мы пока всецело исходим из разумности Метрополии и рациональности ее мотивов, что, мягко говоря, не бесспорно; так что завершение тех переговоров по обоюдно-провальному, Петропавловскому, варианту вероятно весьма и весьма... Однако по этой части мы с вами все равно ни на что отсюда повлиять не в силах — так положимся же на милость Господню!

И перекрестился двуперстно.

 

 

5

 

Если означенные Петроградские события могут быть нами лишь гипотетически реконструированы, то ход исторической аудиенции, данной Императрицей Российской третьему президенту Русско-Американской компании, известен во всех деталях из воспоминаний присутствовавших на той встрече графа Никиты Панина и вице-канцлера Бестужева-Рюмина; при диаметральном расхождении в оценках (Никита Иванович искренне восхищается прозорливостью Государыни и ее дипломатическим даром, тогда как мемуар Михаила Петровича смахивает своей тональностью на рассказ чиновника-пуританина о протокольном посещении им выставки эротического искусства) в части фактов — а они весьма удивительны! — заметных разночтений между теми записками не наблюдается.

Императрица начала с того, что раскрыла переданный ей накануне финансовый отчет Компании (эксперты из Казначейства трудились над ним три дня кряду — выжимали-перекручивали, и кое-что, представьте, накапало-таки…) и поинтересовалась, отчего дивиденды по акциям Императорской фамилии существенно выше, чем у прочих главных акционеров, — и этот дебютный ход, по впечатлению Панина, застал президента врасплох. Тот объяснил, что все остальные, американские акционеры давно уже отказались от большей части своих прибылей, реинвестируя их в экономику Колонии. Правильно ли я поняла, нахмурилась императрица, что выигрыш мой временный, а затем доля собственности Компании, приходящаяся на привилегированные акции, уменьшится? Да, такое может случиться, Ваше Величество, почтительно склонил голову президент: доля уменьшится, но сама-то сумма дивидендов при этом возрастет! Нет, мне не нравится эта идея, отрезала императрица; а что, кстати, говорит на сей счет устав Компании?

Казначейские не даром ели свой хлеб: этот пункт устава и вправду был прописан не слишком внятно. Но ведь, Ваше Величество! — нежданно-негаданно оказался перед необходимостью оправдываться президент, — не могли же мы самочинно распоряжаться вашими деньгами, вкладывая их в негоции Компании! Да, это проблема, великодушно согласилась императрица; думаю, во избежание подобных казусов в будущем мне следует активнее участвовать в управлении своей долей компанейской собственности. Лицо, мною на то уполномоченное, — ну, хоть для примера ты, Никита Иванович! — должно иметь голос в решении дел Компании, такой же, как и у прочих Двенадцати негоциантов, или я не права? Вы правы, Ваше Величество, еще почтительнее склонился президент (о черт, и вторая юридическая зацепка — отсутствие в уставе Компании четко оговоренного ограничения прав держателей привилегированных акций — отыскана безошибочно!..), однако осмелюсь напомнить, что по регламенту Конференции Двенадцати негоциантов она может принимать свои решения лишь на землях Компании, сиречь — в Петрограде… Что ж, приподняла бровь императрица, если гора — по регламенту — не идет к Магомету… Никита Иванович, поезжай тогда к ним ты, голубчик! — будешь представлять там мою особу, ну и вообще…

Вице-канцлер не без сожаления отмечает на этом месте, что низвергнутый фаворит, хотя и был захвачен врасплох, ссыльное назначение свое воспринял даже не то чтоб стоически, а и с облегчением: борьба с подружившимися против него придворными партиями Разумовского и Шувалова была уже проиграна вчистую, а личные отношения его сматушкой зашли в тупик; сам Панин впоследствии писал, что решение удалить его от двора и отправить на край света, в Америку, для государыни было тактически верным, а для него самого — воистину спасительным, и не похоже, чтоб он тут лукавил.

Как бы то ни было, Никита Иванович, будучи кооптирован в коллегию Негоциантов, оказался не просто «человеком на своем месте», а одной из ярчайших фигур в тамошнем правительстве: энергичный администратор, отважный и харизматичный командир (взять хоть обросшую легендами историю о том, как он с горсткой новосибирских ополченцев и союзных индейцев усмирил воинственные племена, покушавшиеся на стратегически важные для Колонии медные копи по реке Атна), тонкий дипломат (на его счету в высшей степени успешные переговоры и со Святым Престолом о разделе «сфер влияния» католических и православных миссионеров в Калифорнии и Техасе, и с Компанией Гудзонова залива — о границе владений) — и все это в сочетании с какой-то маниакальной честностью (за все годы граф не принял из рук Компании ни рубля сверх жалованья, установленного для него самой императрицей, хотя попытки отблагодарить его были разнообразны, хитроумны и зачастую даже искренни). Главное же — Елизавета Петровна заложила этим назначением традицию, коей потом неукоснительно следовали все российские самодержцы: их личные представители в правлении Компании всегда были людьми вполне безупречными. И то сказать: на российском престоле оказывались порою персоны весьма своеобразных воззрений и привычек, однако там, где дело напрямую касалось денежного содержания самой Императорской фамилии, его сохранения и преумножения, все они начинали действовать на удивление здраво… Каковое обстоятельство и породило ядовитый анекдот, авторство которого приписывают то мизантропу Щербатову, то русофобу Чаадаеву: «Может ли российский сановник быть одновременно и умным, и честным? — Да! Но только один. Да и тот всегда в Америке…»

…Нам, однако, пора вернуться в залу Зимнего дворца, где императрица успела тем временем столковаться с президентом насчет открытия в Петербурге представительства Компании (вице-канцлер силился тут страшными глазами подсказать государыне: «Что вы делаете, Ваше Величество, — ведь это выглядит де-факто как обмен посольствами!», однако был ею безмятежно проигнорирован). Засим, успешно не поскользнувшись на той обледенелой тропинке, высокие договаривающиеся стороны рука об руку спустились по ней к схваченной первым морозцем речке и продолжили совместную прогулку уже совсем по льду, отчетливо постанывающему под сапогами: вопросы вероисповедания, пропади они пропадом — тут ведь одно резкое движение, и…

Императрица заинтересовалась, отчего Компания предпочла арендовать земли у местных племен, вместо того чтобы просто привести тех в русское подданство — как это спокон веку делалось, например, при покорении Сибири. Может быть, эту… ошибку не поздно еще исправить? — тем более что американские туземцы, как она слыхала, охотно обращаются в православную веру… Не думаю, Ваше Величество, чтоб наши индейцы вознамерились вдруг перейти под власть Российской короны, покачал головой президент (явственно ощутив, как тот ледок под его подошвами зловеще просел), — и как раз потому, что все они давным-давно крещены в православие. Вы хотите сказать, чуть приопустила уголок рта императрица, что те, кто нес им свет веры Христовой, были… э-э-э… Да, Ваше Величество, — все они были раскольники, ну, или двоедане, это как вам тут привычнее… Да-а-а, протянула императрица, могу себе представить, чего они понарассказали бедным, доверчивым дикарям о нашей Империи… кстати, о двоеданах: обложение старообрядцев двойной податью давно отменено — или вы там не в курсе? Это хорошая новость, Ваше Величество, степенно кивнул президент; а как насчет всего остального, ну, там — запрета обращать в старую веру даже собственных домочадцев? запрета занимать общественные должности? невозможности свидетельствовать в суде против новообрядца?.. Можно уже сообщить нашим «бедным доверчивым дикарям», что все это осталось в прошлом?

Ну что ж, вздохнула императрица, разом разряжая обстановку и помогая спутнику аккуратно перебраться с треснувшего льда на цельный: православные те туземцы нынче — и ладно, главное ведь чтоб не католики! Так точно, Ваше Величество, четко принял подачу президент, католические миссионеры — они тоже тут как тут, отцы-иезуиты народ такой, что чуть зазевался — подметки срежут, тут уж кто из наших пошел проповедовать слово Божье — тот и пошел… И потом, у нас в Америке вообще как-то не в заводе, чтоб между своими верами меряться: земля вокруг чужая, неласковая, русских — горстка, так еще и меж собой собачиться, что ль? — чтоб к нам апачи заявились третейским судьей на диспут о сугубой и трегубой аллилуйе?.. Светлейший князь Алексан Данилыч, президент наш первый, так сразу и постановил: заповеди Божьи — они ведь для всех были писаны, вот их и соблюдайте, а уж сколькими там перстами знаменье надо творить — о том Господь после рассудит, а Он милостив и всеблаг! Так и живем с той поры — если и не в любви, так точно в согласии, без того чтоб друг дружку поучать, как свекровь невестку…

А как тогда насчет католиков — ну, гишпанцев, полюбопытствовала императрица, удивительным образом не выказывая даже признаков гнева; для них-то заповеди Божьи теми же словами записаны, даром что по-латински —  их вы, стало быть, тоже у себя привечаете? Со всей охотою привечаем, Ваше Величество, впервые, пожалуй, за весь разговор по-настоящему расслабился в улыбке президент; хороший они народ, легко с ними. Души улавливать им в своих землях не дозволяем, конечно, — ну, так и в здешней жизни чужие сети проверять не след, утопнуть за эдакое проворство можно на раз; а во всем остальном — живи на здоровье, как у нас говорят: «Плати подать да и молись хоть черту в ступе!» В Новоархангельске смешанных браков уже за четверть, молодежь калифорнийская — те едва ль не поголовно двуязычные, да и обычаи друг у дружки перенимать норовят…

И какие ж из гишпанских обычаев вам особо по нраву пришлись? — поощрительно рассмеялась императрица. А то, сделался напротив серьезным-пресерьезным президент, как они приучены слово свое держать. И что честь у них ставят выше жизни не только оружные люди, а и землепашцы. А главное — клятва, какую они спокон веку королям своим приносили: «Мы, те, кто ничем не уступает тебе, клянемся тебе, ни в чем не превосходящему нас, что принимаем тебя как своего короля и господина, если ты оставишь нам наши свободы и законы. Если нет — нет». И очень нам всем, Ваше Величество, этот гишпанский подход по сердцу пришелся: «Если нет — нет»

Вот так вот взять — и подпрыгнуть ни с того ни с сего на том хлипком ледке, чтоб молниями разбежались во все стороны, и под ноги спутницы тож, змеящиеся трещины… Что ж ты натворил, дурашка, ведь так хорошо все шло! — сокрушился про себя Панин, успевший проникнуться немалой симпатией к молодому президенту; вице-канцлер — тот просто побелел в зелень, будто силясь слиться до незаметности с фисташковой обивкой залы, на манер хитроумного тропического ящера-хамелеона... Никита Иванович глянул на императрицу, тщетно пытаясь предугадать, в какие причудливые формы отольется сейчас монарший гнев, — однако ничуть не бывало: та являла собою то самое воплощение расчетливого безумия, или безумного расчета, что и в достопамятную декабрьскую ночь, когда рухнувший уже было и погребший под своими руинами всех причастных мятеж был чудесно спасен парой фраз, брошенных ею в горстку растерянных солдатиков: «Знаете ль вы, чья я дочь? — так ступайте ж за мною, ребята!»

Повинуясь столь же, похоже, безошибочному наитию, государыня отчеканила со странной усмешкой: «Слово не воробей, господин президент: пускай будет по-гишпански, так, как вами говорено! Я оставляю вам ваши свободы и законы — что выросло, то выросло. А вот вы в свой черед — готовы ль слово держать, как те ваши гишпанцы?..» Да, Ваше Величество, только и смог вымолвить пойманный за язык президент («Господи, вразуми там, в Петрограде, наших твердолобых — неровен час разопрутся, и как тогда?»), да, мы готовы, и… и этого хватит? А чего ж еще, весело удивилась императрица, вы ж там вроде как по Божьим заповедям жизнь обустраиваете, а в Писании на сей предмет ясно сказано: «Да будет слово ваше: да — да, нет — нет, а что сверх того — то от лукавого»; хотите еще чего-нибудь попросить — просите сейчас, самое время!

А ведь попросим, Ваше Величество, отважно (чтоб не сказать безрассудно) перехватил инициативу президент; и коль уж мы пошли по Священному Писанию — «Отпусти народ мой!» Те 40 тысяч раскольников из порушенных Веткинских поселений, что сосланы из Белой Руси в Сибирь, — они ведь вам тут, видать, совсем лишние, ну а нам так в самый раз будут! Вы забываетесь, поджала губы императрица, и в голосе ее впервые звякнуло настоящее раздражение; воистину сказано — дай вам палец… Как вам будет угодно, Ваше Величество, с деланным смирением пожал плечами президент; мы слишком буквально восприняли ваше дозволение обратиться с просьбой к Российской Короне — в первый раз, он же и последний. …Да, слово не воробей, после секундной заминки задумчиво повторила императрица; спасибо за напоминание, господин президент, — Российской Короне и вправду следует уважить эту вашу, первую-и-последнюю, просьбу!

На этой мажорной ноте аудиенция завершилась, и государыня, отпустив восвояси заморского гостя, осталась с глазу на глаз со своими советниками — «Ну, что скажете?»

— Это немыслимо, Ваше Величество! — трагически возопил вице-канцлер Бестужев. — Согласиться на эти их «свободы и законы»! Ведь у России теперь практически не осталось средств воздействия на них!..

— А до сего дня такие «средства воздействия» у нас, стало быть, имелись? — ядовито осведомилась государыня. — Вознамерься, допустим, вчера тамошние раскольники уйти всей общиной в чужое подданство, ну, хоть на манер тех же некрасовцев, — и как бы нам отсюда тому воспрепятствовать? Соли им на хвост насыпать?..

— Это было блестящее решение, Ваше Величество: положиться на их слово, — вступил в разговор Панин. — Думаю, этим ходом вы обезоружили кое-кого в Петрограде.

— Я вот тоже полагаю, что доверие и честность — весьма прибыльная политика. Не думаю, чтоб они испытывали к нам особо теплые чувства, но есть надежда, что стерпится — слюбится... если не натворим каких-нибудь духоподъемных глупостей, на пару. Браки по расчету, как известно, самые прочные.

— Но Ваше Величество! Они ж там, если вдуматься, даже и не русские уже, а так… русскоязычные… — и пальцы Бестужева дернулись в непроизвольном брезгливом жесте, будто отряхивая разом налипшее на них свежепридуманное словцо.

— Ну, неплохо уже и то, что они не англо- и не франкоязычные. Что над землями Компании не развевается русский триколор — это, конечно, прискорбно, но зато и для Юнион-Джека та Северная Пацифика нынче худо-бедно закрыта. А вам, вице-канцлер, — сухо подытожила государыня, — следовало бы завести себе какой-нибудь другой глобус!

 

 

6

 

Избранный Елизаветой Петровной modus operandi, исчерпывающе описываемый максимой «Не сломавшееся — не чини!», оказался вполне удачен. Отступные в размере 40 процентов чистого дохода Компании, безвозвратно уплывающие в Петербург в виде налогов казне и дивидендов Императорской фамилии, казались Петрограду не столь уж высокой платой за то, чтоб на их землю и впредь не ступала нога «всех этих фискалов, профосов и обер-прокуроров». Калифорнийский Navy, которому и так уже настала пора «вырасти и повзрослеть» в видах защиты бурно растущей морской торговли Компании в Китае и Южных морях, обязался также блюсти от иноземных посягательств пацифические рубежи Российской империи («…Хотя с трудом представляю себе, компаньерос, стратега, чтоб покусился на оные рубежи...»); взамен же те корабли получили право при нужде поднимать, в дополнение к компанейскому вымпелу, имперский Андреевский флаг — весьма нелишнее при трениях с китайскими властями и европейскими конкурентами. Петербургское представительство Компании, обзаведшееся еще и Иркутским филиалом, успешно организовало названную впоследствии «Вторым Исходом» эмиграцию через Охотск 30-ти с лишним тысяч так и не прижившихся в Забайкалье и Якутии Веткинских староверов (по ходу дела там, правда, пришлось раздать на разного рода взятки умопомрачительное количество золота — ну, это дело житейское); из Европейской части России удалось отправить, через Мексику, еще 8 тысяч, в том числе, кстати, и нескольких подавшихся вдруг в раскол видных предпринимателей-новообрядцев: тем, видать, вконец обрыдло бодаться тут с неистребимым племенем подьячих, что «любят пирог горячий»…

В остальном же отношения Петрограда с Петербургом свелись к почтительному переименованию пограничного Новоархангельска в Елизаветинск и наречению в честь государыни новооткрытого архипелага в центре Пацифики — цепи вулканических островов, расположенных почти точно на полпути между Америкой и Азией и ставших впоследствии ключевым звеном в системе коммуникаций, связавших Калифорнию с Южными морями (на сей раз удалось обойти даже фундаментальный географический закон: «Эти чертовы англичане всегда успевают воткнуть свой флаг в каждую кучу вулканического пепла, едва лишь она возвысится над уровнем океана, и назвать ее именем текущего лорда Адмиралтейства»). Государыня, в свой черед, вовсе не стремилась смущать умы подданных картинами американской жизни, почерпнутыми из отчетов Панина (вроде всеобщей грамотности тамошних крепостных, обучаемых — в обязательном порядке — в школах Компании), предпочтя, чтоб та Русская Америка и впредь пребывала для всей прочей России в своем китежеподобном зазеркалье; исправно платя при этом денежки, разумеется.

Петербург настолько вошел во вкус брать деньги из той волшебной тумбочки, не задумываясь об их происхождении, что у Екатерины Великой дошли руки обревизовать унаследованное ею заокеанское хозяйство лишь год спустя после восшествия на престол. Как известно, впечатление, произведенное на нее панинским архивом, а в особенности историей «Гишпанской клятвы», оказалось таково, что из груди монархини исторгся исторический вопль: «Да они же там все бунтовщики хуже Пугачева!!» На что воспоследовал исторический же ответ князя Потемкина, в ту пору еще не Таврического: «Другой Америки, матушка, у нас для тебя нету!» (Исторические фразы, заметим, тем и хороши, что на их общеизвестность никоим образом не влияют скушные исторические реалии — вроде того, что на момент монаршего вопля будущий «Анпиратор Петр Третий» еще исправно нес службу в казачьих частях Ея Величества…)

Впрочем, по части как ума, так и незашоренности Екатерина ничуть не уступала своей предшественнице. Сами посудите: есть у нас… ну, скажем так: протекторат, что неукоснительно соблюдает взятые на себя непростые обязательства перед Метрополией, обеспечивая едва ли не пятую часть поступлений государственной казны (не говоря уж о доходах царствующей фамилии) и избавляя Империю от разорительной необходимости заводить на Пацифике собственный флот. Можно, конечно, попытаться обратить тот протекторат в губернию (рискуя потерять его вовсе), но — чего, собственно, ради? И — как, какими силами? А еще того важнее — мы ведь тоже брали на себя… некоторые обязательства, и ни единого повода отступить от таковых нам пока не дали; ну а коли так — Pacta sunt servanda, с мудростью древних не поспоришь…

На аудиенции, данной ею вскорости главе Петербургского представительства (читай: послу) Компании, императрица живо интересовалась последними свершеньямикомпаньерос (эффектно поставив посла в тупик вопросом — вправе ли она сама претендовать на сие обращение; сошлись на том, что в общем-то вправе, но лучше все-таки оставить более традиционное «Ваше Императорское Величество»…) — такими как учреждение в Петрограде собственной школы навигаторов, открытие богатых золотых россыпей на реке Юко в Новой Сибири и заключение союзного договора с королем Хавайи — самого крупного острова в архипелаге Елизаветы. Особенно впечатлили государыню масштабы и темпы строительства флота на петроградских верфях; на ее потрясенный вопрос: «Но как умудряются?..» — последовал лаконичный ответ: «Не воруют».

Засим императрица передала послу депешу для Панина, доверительно сообщив о ее содержании: государыня жалует графа за верную службу орденом Андрея Первозванного, имением о тысяче душ в Курской губернии и именованием Панин-Калифорнийский; она надеется, что тому хватит сил и бодрости духа продолжить свою службу в Америке, ну а коли ностальгия по курским соловьям уже неодолима — что ж, пусть тогда сам подберет себе преемника, с тем чтобы тот «сохранил курс». Никаких иных слов государыней сказано не было — да они и не требовались: молчаливое елизаветинское «Не сломавшееся — не чини!» дополнилось молчаливым екатерининским «Не тобой построено — не тебе и ломать!» — вполне недвусмысленный Наказ всем грядущим привилегированным акционерам из дома Романовых…

Массовую эмиграцию староверов императрица, впрочем, остановила — но ни на йоту не отступив от позиций предшественницы: своей собственной политикой предельной веротерпимости, так что ехать тем стало в общем-то незачем; ну и благо. Более того, именно в Калифорнии и укоренилась по-настоящему Единоверческая церковь — активно продвигаемый Потемкиным проект примирения старообрядцев с новообрядцами-«никонианами»: ладно, пускай все обряды, чины и уставы ваших общин будут старообрядческие — только признайте новообрядческое священноначалие! В России проект особого успеха не возымел, а вот в Русской Америке он неожиданно пришелся ко двору: прагматичные калифорнийцы, столкнувшиеся к тому времени с неразрешимой местными средствами проблемой отсутствия епископата, оказались вполне готовыми признать административное главенство иерархов из Петербурга (все равно далекого, как другая планета) — в обмен на присылку епископа, который «состоял бы └при старообрядчестве”, совершал бы все богослужения по старым книгам и рукополагал бы для старообрядцев священнослужителей, каких они сами изберут» (конец цитаты). Каковой епископ и был им в итоге прислан: государыня (по наущению Светлейшего) лично надавила на отчаянно противившийся тому Синод — и сплела тем самым одну из немногих ниточек, реально связывающих заокеанскую Колонию с Метрополией.

Любопытно, что единственный эпизод сколько-то массовой эмиграции из России в Екатерининскую эпоху опять-таки был связан с Америкой, когда Русско-Американской компании (в лице Панина) удалось, а Российской империи (представляемой Потемкиным) — пришлось на пару сложить совершенно головоломный пазл, обернувшийся спустя полвека появлением на мировой карте Свободной Конфедерации Техаса. Дело было так.

В то время на всем гигантском пространстве субтропических равнин, окружающих с севера Мексиканский залив, постоянные поселения европейцев существовали лишь в долине Миссисипи — во французской колонии Луизиана, да еще на западе испанцы возвели крепость Сан-Антонио, в тщетной попытке защитить от непрестанных атак апачей и команчей несколько католических миссий. Проиграв вчистую на Американском театре Семилетней войны, Франция принуждена была отдать Восточную Луизиану, вкупе с Канадой, победительнице Англии; содержание же «подвешенных» миссисипских поселений посреди дикого Североамериканского континента сделалось бессмысленным, и Западную Луизиану, от Нового Орлеана до Сент-Луиса, Париж уступил союзной Испанской короне. Это послужило испанцам некоторым утешением за потерянную в результате той же войны Флориду, однако легкость, с какой британские десанты захватывали перед тем испанские владения — от Гаваны до Манилы, — ясно показала и Мадриду, и Мехико: удержать ту Луизиану без нормальной, регулярной колонизации земель к северу от Рио-Гранде все равно не выйдет. Колонизация же та невозможна из-за ожесточенного сопротивления немирных индейцев Техаса, а на то, чтоб его сломить, у Мехико нет ни ресурсов, ни куража: замкнутый круг.

Между тем в Южной Америке, в Парагвае, подошел к трагической развязке проект ордена иезуитов по приобщению к цивилизации индейцев-гуарани. Успехи «Государства иезуитов» были столь ошеломляющи (всеобщая грамотность и переход к мануфактурному производству, при достаточно бережном сохранении общинной структуры индейского социума), что окружающие «цивилизованные народы», испанцы с португальцами, почли необходимым быстренько стереть ластиком с мировой карты этот обижающий их исторический феномен — истребив примерно треть тамошнего населения и вернув уцелевших в более приличествующее им первобытное состояние. «Парагвайский эксперимент», вкупе с не менее впечатляющими успехами иезуитов по части организации в самой Европе системы элитного образования и «социальных лифтов», практически неподконтрольных местным властям, переполнил чашу терпения католических монархов.  Испанский король Карл III обошелся с иезуитами примерно как некогда Филипп Красивый — с тамплиерами: в один прекрасный день, согласно его указу-«Прагматике», по всей Империи иезуиты разом были взяты под стражу, а их вкусненькая собственность, на фантастическую сумму 71 483 917 серебряных песо, конфискована; жечь, правда, никого не стали — на дворе все-таки не XIV век, а просвещенный XVIII, — ограничившись изгнанием из страны; ну а что при этом из 2260 членов и послушников Ордена, арестованных в Новом Свете и препровождаемых в Метрополию, больше сотни до Кадиса не дожили — так это ж вам, чай, не морской круиз... Пример Карла вдохновил королей Франции, Португалии и Неаполя, причем в Португалии все прошло не в пример жестче, чем по относительно вегетарианскому «испанскому варианту»: большинство здешних иезуитов оказалось в тюрьмах, где иные из них провели по 18 лет, до смены режима. Через небольшое время под давлением тех монархов Папа Климент XIV запретил Орден, а генерал его Лоренцо Риччи окончил жизнь в подземельях римского замка Сан-Анджело.

За изъятием некатолических Пруссии и России, где Фридрих Великий и Екатерина Великая иезуитов не только не тронули, но и всячески обласкали (в пику Святому Престолу), деятельность запрещенного Ордена продолжилась лишь в Новой Испании, которой управлял дальновидный, энергичный и вообще много себе позволявший вице-король Эмилио Мола, близкий друг и родственник всесильного королевского министра-реформатора Флоридабланка. Получив от последнего инсайдерскую информацию о грядущем королевском указе, Мола немедля провел в Мехико секретную встречу с тамошним викарием Ордена и представителем Русско-Американской компании, так что ко «времени Ч», когда настала пора «вскрыть красный конверт», все мексиканские иезуиты уже находились вне пределов вице-королевства — в русской Калифорнии.

Важная деталь: королевская «Прагматика» строжайше предписывала подданным хранить молчание по поводу изгнания иезуитов, а любые публичные высказывания на сей предмет — неважно, «за» или «против» — трактовала как государственную измену (мудро предвосхищая, к примеру, попытки любителей арифметики обсудить результаты деления «уголком» многозначного числа 71 483 917); под страхом суровых наказаний запрещалась испанцам и всякая переписка с изгнанниками. Эти обстоятельства позволяли членам Ордена, оказавшимся в момент провозглашения «Прагматики» в Калифорнии, оставаться в формальном неведении о содержании указа, и в частности — того его пункта, согласно которому изгнанные иезуиты в будущем могли, при условии выхода из Ордена, вернуться в испанские владения — однако без права заниматься там церковной и преподавательской деятельностью. Это «неведение» было весьма важно для вице-короля, который рисковал своей карьерой (а то и свободой) из соображений никак не сентиментальных, а вполне прагматических — планируя использовать возможности изгнанников на благо вверенной ему провинции. Когда Орден вскоре был — как и ожидалось — запрещен Папой, настала пора привести в действие план, разработанный на том тайном совещании в Мехико.

К тому времени Испанская корона перешла к политике привлечения иноплеменных иммигрантов: даже в Метрополии, в пустынных засушливых предгорьях Сьерра-Морена, появились поселения германских колонистов-трудоголиков. Поэтому никого особо не удивило, что и в Техасе объявились во множестве законтрактованные вице-королем калифорнийцы — служащие Русско-Американской компании, получившие от него задание поднять миссионерскую работу среди индейцев «до Парагвайского уровня»; болтали, правда, вполголоса, будто многие из тех компаньерос и без того были связаны прежде с пресловутым Орденом Иисуса — но ведь Ордена того вообще больше не существует, n’est-ce pas? Надобно заметить, что Компания провела для вице-короля титаническую работу, собирая по всему миру уцелевших бойцов той разбитой армии, в том числе и ветеранов настоящего Парагвайского проекта; правда, и плата была царской: полностью укомплектованные европейской профессурой Университет о трех факультетах — медицинский, инженерный и математический — плюс три колледжа, в каждый из городов Колонии. Однако для разработанного Молой плана колонизации земель за Рио-Гранде (кстати, претенциозное название оного «Стальной кулак в бархатной перчатке» в действительности было выдумано вовсе не им, а позднейшими историографами) требовались не только миссионеры, но и бойцы.

Тем временем за тремя морями от Техаса — Атлантикой, Средиземным и Черным — разыгралась драма, в чем-то схожая с печальной историей иезуитов. Там императрица Екатерина объявила манифест об уничтожении Запорожской Сечи, «со истреблением на будущее время и самого названия Запорожских казаков». Два с лишним века казаки то более, то менее успешно обороняли рубежи православных земель по Днепру от басурман и ляхов (постоянно вступая во временные альянсы то с теми, то с другими); когда же Российская империя, прочно утвердившись на Украине и покорив Крымское ханство, приступила к хозяйственному освоению северного Причерноморья, существование тут своевольной «флибустьерской республики» сделалось несколько обременительным… А поскольку с остальных казачьих окраин Империи — с Дона и Урала — тоже уже отчетливо тянуло гарью, в одно прекрасное утро запорожцы обнаружили себя окруженными армией генерала Текели, с уже изготовившейся к бою артиллерией. Деморализованные таким вероломством недавнего союзника, казаки сложили оружие, Текели конфисковал казну и архив Сечи, уничтожил все ее укрепления и убыл получать орден за бескровную победу, объявив напоследок, что все желающие могут завербоваться на службу в регулярную Российскую армию. Таких нашлось немного, да и те вскоре пожалели о своем решении; большая же часть запорожцев колебалась, склоняясь то ли уйти за Дунай, в туретчину (по примеру некрасовцев), то ли вообще «запалить все с четырех концов» (по примеру Пугачева). Десять тысяч озлобленных вояк, которым в общем-то нечего терять, грозили стать долгоиграющей головной болью губернатора Новороссии Григория Потемкина; однако сам Грицько Нечеса (нареченный так казаками в прошлую войну за свой пышный парик) пользовался среди той вольницы достаточным авторитетом, чтобы его предложение было выслушано со вниманием: «Чем за Дунай уходить, к басурманам, езжайте-ка вы лучше, козаки, за море, в Америку! Там король Гишпанский жалует вас землями, охотными да рыбными промыслами и огневым боем казенным за порубежную службу!..»

Появление в Техасе десяти тысяч европейских поселенцев, для которых война была естественным способом бытия, изменило тамошний расклад сил до неузнаваемости. Сызмальства приученные к верхоконной службе и никогда не расстающиеся с оружием, казаки очистили провинцию от таборов воинственных команчей и апачей с той же легкостью, с какой конкистадоры некогда обрушили кровожадную империю ацтеков — и к такой же, кстати, радости мирных земледельческих племен, от пуэбло на западе до чероки на востоке. Надежно защищая и иезуитские миссии, где вовсю уже был запущен проект «Парагвай-бис», и аккуратные поселения германских иммигрантов (испанцы и креолы из самой Мексики, к огорчению Молы, перебираться на благодатные земли за Рио-Гранде все равно не спешили), казаки, однако, доставляли вице-королю постоянные неприятности в виде протестов французских и британских соседей из Луизианы.

Дело в том, что для флибустьерско-казацких вольниц всего мира принцип «несть ни эллина, ни иудея» вообще вполне органичен, а уж у запорожцев, чья жизнь проходила на землях вековечной войны двух империй, пяти народов и трех мировых религий, тот участок мозга, что отвечает за расовые предрассудки, атрофировался, похоже, полностью и необратимо: «Водку пьешь? В Бога веруешь?» — целуй на верность осьмиконечный крест, выпивай до дна чарку да и становись в общий строй; никаких предрассудков не было у казаков, кстати, и по части местных красоток-скво... По этой причине беглых нигритян, добравшихся до Новой Сечи, спокойно принимали там в товарищи, а попытки луизианских плантаторов истребовать обратно свое двуногое имущество натыкались на тяжелое (аккурат в вес свинца…) непонимание казаков. Со временем, конечно, все устаканилось: плантаторам — как когда-то российским помещикам — пришлось смириться с тем фактом, что «из-за Миссисипи выдачи нет», казаки кое-как приучились разрешать имущественные конфликты с соседями, не прибегая к оружию (и не ставя в двусмысленное положение Его Католическое Величество), а иные из тех нигритян успешно дослужились до атаманов.

…Любопытно, что, когда испанские колонии в Америке надумали отложиться от оккупированной Наполеоном Метрополии и от Рио-Гранде до Ла-Платы полыхнула гражданская война между патриотами и лоялистами, Техас безоговорочно встал под пурпурно-золотые знамена Кастилии. Вольные казаки (подразбавленные православными — за компанию… — нигритянами и команчами), скучно-законопослушные колонисты-лютеране, индейские ополченцы, предводительствуемые иезуитами (имевшими понятно каких размеров счет к испанской монархии), — все они, единожды присягнув Его Католическому Величеству, упорно сражались сперва против патриотов-республиканцев, потом против Мексиканской империи («Что это еще за географические новости?»), превратив свою землю в «последний бастион испанского колониального владычества на Американском континенте».

Свои обязательства перед испанской короной техасцы сочли исчерпанными лишь когда корона та пала сама собой, по независящим от них обстоятельствам — в результате революции в самой Метрополии. Может, они и дальше продолжали бы хранить верность свергнутому испанскому монарху — кабы не испанские монархисты, съехавшиеся к ним в Техас со всех бывших испанских владений: битые генералы, немедля вознамерившиеся покомандовать вполне победоносными ополченцами; благородные доны, непрестанно чинившиеся между собой — кому из них положен салют из 21-го орудия, а кто обойдется и ковровой дорожкой с почетным караулом; и, конечно же, раззолоченные католические иерархи и скромно одетые отцы-инквизиторы (по традиции, в основном доминиканцы — старые ненавистники иезуитов). Понаехавшие провозгласили себя «Хунтой» (никому из местных — не только выдвинувшимся в войне командирам ополченцев, вроде Незамайко с Хаусхофером, но и весьма популярному в народе губернатору полковнику Альварадо — места в ней не нашлось) и объявили всеобщую мобилизацию с реквизициями в видах похода на Мехико; инквизиторы же, «Псы Господни», окинув пристальным взглядом плоды трудов братьев-иезуитов, горестно воскликнули: «У-у, как все запущено!» и, засучив рукава, взялись за лечение… Впрочем, кое-кто из историков на полном серьезе доказывает, будто монархистов погубило — посредством широко практикуемой индейцами симпатической магии — само слово «хунта»: русскоязычное население Техаса абсолютно неспособно было употреблять его без похабных ухмылок и многозначительных словообразований; ну и какой авторитет может быть у власти с таким имечком?

Как бы то ни было, в один прекрасный день в зале губернаторского дворца в Сан-Антонио, где шумело очередное заседание Хунты, возник командир гарнизона куренной атаман Неупокой-Карга — двухсаженного роста нигритянин, черный, как душа клятвопреступника, и с чудовищным сабельным шрамом через вытекший глаз — и, не сымая папахи, возгласил раскатистым басом церковного певчего: «Караул устал! Давайте-ка, сеньоры, до дому — пора и честь знать. Вот вам Бог, а вот порог!» После чего обвел оцепеневшую ассамблею оценивающим взглядом каннибальского вождя и присовокупил по-русски: «HuntAmi pomeryatsanikto ne zhelaet?»; русским сеньоры не владели, но, ориентируясь чисто на интонацию и поясняющий жест, все поняли верно… А назавтра представители трех цивилизованных индейских народов — навахо, пуэбло и чероки, двух Казачьих Войск — Миссисипского и Аризонского, и семи самоуправляемых городских общин (да-да, те самые 12 звезд на флаге…) провозгласили образование Свободной Конфедерации Техаса; первым президентом Конфедерации стал полковник Альварадо, Незамайко с Хаусхофером — главнокомандующим и начальником штаба, соответственно, столицу перенесли из Сан-Антонио в портовый Новый Гамбург, а государственным языком, «чтоб ни в вашу, ни в нашу», объявили испанский — как язык самой малочисленной из национальных групп.

Впрочем, малочисленной она оставалась недолго: в Мексике вскоре разразилась очередная революция с очередной гражданской войной, и измученный голодом и беззаконием народ повалил в Техас и русскую Калифорнию многими десятками тысяч. Впрочем, это уже совсем другая история…

 

 

7

 

<иконка из Civilization >

Сообщает Scientific Advisor: «О Лидер, наши мудрецы открыли новую технологию из гуманитарной ветки: корпоративное государство!»

Сообщает Domestic Advisor: «О Лидер, нуждаемся ли мы в смене общественного строя? (Выберите из: Анархия, Деспотия, Военная демократия, Монархия, Олигархическая республика, Теократия, Просвещенный абсолютизм, Военная бюрократия, Корпоративное государство.)»

 

Когда на Атлантическом побережье Североамериканского континента начались известные драматические события и, выражаясь словами литературного классика, «американские колонии, не столько в силу собственных устремлений, сколько в силу закона тяготения, оторвались от Англии», русскую Императрицу (и без того уже изрядно подрастерявшую прогрессистский запал первых лет своего правления) наверняка стали одолевать мрачные предчувствия насчет дальнейшей судьбы Калифорнии. К чести государыни, она не дала воли тем предчувствиям, ни словом, ни жестом не обнаружив подозрений относительно лояльности заморского Протектората. Петроград же, в свой черед, вел себя с утроенной осмотрительностью: он даже независимость Тринадцати колоний официально признал лишь после Российской империи (при том что негласные связи между Конференцией двенадцати негоциантов и Континентальным конгрессом были весьма тесными и разнообразными — включая масштабную финансовую помощь последнему, а флот Компании активнейшим образом поучаствовал в провозглашенной Екатериной антибританской, по сути, политике «вооруженного нейтралитета» — вот когда по-настоящему пригодилось пожалованное ему право ходить под имперским Андреевским флагом); от выражения же поддержки идеям Американской революции там береглись как от чумы — причем, как не без удивления открыла для себя Императрица, ничуть при этом не лицемеря.

Знаменательный диалог произошел в свое время в Филадельфии между молодым французским аристократом, приехавшим сюда волонтером сражаться за дело Свободы, и неутомимым Никитой Паниным, отвечавшим здесь за те самые, неафишируемые, связи между восставшими британскими колониями и Калифорнией. Волонтер осведомился (видимо, полагая свои вопросы риторическими), отчего даже в русских колониях, вдали от despotisme de Moscou, не возникло и тени той свободы, что одушевляет ныне народ Соединенных Штатов, и не есть ли это печальное и, увы, необратимое следствие le joug de l’esclavage de Tatar?

Дипломат встречно поинтересовался — а какие, собственно, есть основания считать жизнь в Калифорнии менее свободной, чем, допустим, в пуританском Коннектикуте с его «Синими законами», карающими тюрьмой за непосещение богослужений и ношение «вызывающе-яркой» одежды, не говоря уж о таких смертных грехах, как табакокурение и внебрачные связи? Постойте, но ведь в Калифорнии нет ни основополагающих гражданских свобод — слова, печати, собраний, — ни народовластия, осуществляемого через представительное правление, n’est-ce pas? Простите великодушно, рассмеялся Панин, но какая вообще связь между всем вами перечисленным и Свободой? Тут ведь все было исчерпывающе сформулировано еще стариками-римлянами: Rara temporum felicitas, ubi quae velis sentire et quae sentias dicere licet; вот это самое неотъемлемое право человека —думать что хочешь и говорить что думаешь — и есть та единственная свобода, ради которой можно идти на баррикады или на эшафот. Все же прочее — парламентаризм с честными выборами, независимая пресса et cetera — есть лишь средства обеспечения этого права, не имеющие никакой самостоятельной ценности; и никто никогда еще не показал, кстати, что республиканская форма правления справляется с означенной задачей лучше, чем монархическая… Так вот, с этой — личной — свободой в Калифорнии, смею вас уверить, полный порядок; в отличие от того же Коннектикута.

Но позвольте, воскликнул несколько сбитый с толку волонтер, заметную, если не большую, часть населения Калифорнии составляют крепостные, фактические рабы Компании!.. Они давным-давно уже не рабы, терпеливо объяснил Панин; ну можно ли в здравом уме назвать «рабами» вооруженных людей, имеющих местное самоуправление и мировые суды? Название — «крепость»-servage — осталось, да, речь-то идет лишь о пожизненном рабочем контракте! Контракте, который, кстати, можно и расторгнуть — в индивидуальном порядке; только вот расторгать его никто особо не рвется, поскольку Компания учит работников в своих школах, лечит в своих больницах — бесплатно, разумеется, а главное — платит пенсии инвалидам и обеспечение семьям погибших на службе... Главный вопрос-то — не существование института servage как такового, а — может ли крепостной из этого своего статуса при желании выйти? Ответ — да, может (в индивидуальном, повторим, порядке): хоть «вбок» — в золотоискатели-охотники-моряки, хоть «наверх» — в инженеры или купцы, причем первому из этих движений Компания не препятствует, а второму — всячески поспешествует. Ну, что среди нынешних Двенадцати негоциантов есть бывший крепостной, Степан Вилка, — это, конечно, случай исключительный, не говорящий вообще ни о чем, кроме его личных талантов; а вот что трое из тех Двенадцати — потомкикрепостных, это, извините, уже статистика! Кстати, полюбопытствуйте — много ль потомков serfs (белых, имеется в виду, — о цветных и речи нет) среди здешних демократичнейших «сливок»?

Помилуй бог, я ничего об этом не знал! — волонтер вообще-то был славным парнем и слушал теперь со всем вниманием, как и столпившиеся вокруг них американцы. То, что вы говорите, вступил в разговор один из них — силою обстоятельств взявшийся-таки за оружие пенсильванский квакер, — звучит по-своему разумно, хотя и непривычно, но вот вопрос: Компания ваша, как и Ост-Индские или здешняя Виргинская, создана была, как-никак, для извлечения прибыли. Чего ради вы идете на все эти непроизводительные траты, а главное — как вам дозволяют такое расточительство ваши акционеры?

Ну, первое отличие нашей Компании от, скажем, Виргинской, усмехнулся Панин, в том, что все акционеры наши сами живут не на Пэлл-Мэлл в Лондоне и не на Невском проспекте в Петербурге, а на Никольской набережной в Петрограде. Так что Колония для них — не удачно подвернувшаяся рудная жила, которую надо побыстрее выжать досуха и вложить заработанное в следующую, максимально прибыльную на сейчас негоцию — хоть в шеффилдскую металлургию, хоть в гвинейскую работорговлю. Это, извольте ли видеть, их Дом, который надлежит обустраивать как положено, именно что для личного душевного комфорта: нормальному человеку претит лицезреть из окна своего особняка трущобы и проталкиваться на улицах сквозь толпы калек-попрошаек…

Если же говорить серьезно, все дело тут — в исходно конфедеративной структуре самой Русско-Американской компании: она ведь возникла как совместное предприятие нескольких торговых домов, сохраняющих полную самостоятельность. Дома отчисляют деньги в единый бюджет Компании (и тут не поэкономишь, ибо как раз в соответствии с размерами тех взносов и формируется из представителей разных, соперничающих корпораций сама Конференция двенадцати негоциантов) — а дальше уже горнозаводчиков Калашниковых не волнуют проблемы торговцев Володихиных и золотопромышленников Лукодьяновых. Точнее сказать, не волнуют, покуда не приходит пора решать, что важнее именно сейчас для процветания Колонии: воздвигнуть ли форт для защиты от тлинкитов калашниковского железоделательного завода на острове Уральском, наладить ли какое ни на есть судоходство по реке Юко с ее лукодьяновскими приисками или раскошелиться наконец на давний володихинский прожект долгосрочной аренды островка Хун-Кун на южнокитайском побережье под торговую факторию; для этого, собственно, и нужна Конференция.

Так вот, в собственности Конференции находится все недвижимое имущество Компании (кстати, оно не подлежит акционированию ни в каких формах — так что если какой Дом пожелает вдруг свернуть свое дело в Калифорнии, он уйдет с одним лишь собственным оборотным капиталом, без никакой компенсации за оставляемую долю в рудниках, верфях и плантациях Колонии), земля, а также — внимание! — крепостные. И выходит, что крепостные те принадлежат, по Меншиковскому завещанию, всем Домам вместе и никому — по отдельности, а потому никакого даже Юрьева дня для перехода от одного хозяина к другому тут сроду не требовалось. Людей же меж тем постоянно не хватает, каждая пара рабочих рук на счету (не говоря уж о мозгах с потребным образованием), причем нет никаких шансов, что недостача эта выправится в сколь-нибудь обозримом будущем: Пацифическое побережье — это вам не Атлантическое, натуральнейший край света, самодумкой сюда ни из Европы, ни из России нипочем не добраться; оттого и отношения хозяина с работником тут — понятно какие… Ситуация, кстати, в чем-то сходная с обезлюдевшей после Великой чумы Европой — оттуда, собственно, и пошли, step by step, все нынешние завоевания податных сословий по части своих прав.

Это все — почему «эти непроизводительные траты дозволяют наши акционеры»; возвращаясь же к «свободе, одушевляющей ныне народ Соединенных Штатов», — вновь оборотился к несколько уже заскучавшему от тех экономических материй французу Панин, — то свобода в этом понимании для Калифорнии, сейчас, по крайней мере, категорически противопоказана, и «наследие татарского ига» тут абсолютно ни при чем.

Вот смотрите: что есть американское общество? — правильно: это союз общин и цехов с древними-предревними традициями самоуправления и корпоративных связей «по горизонтали», и с опытом коллективного противодействия произволу и паразитизму властей; государство же, естественно, рассматривается как «неизбежное зло», которое следует всемерно ограничивать в его возможностях, оставив ему minimum minimorum возможностей вмешиваться в дела своих граждан: дипломатическую и военную защиту внешних границ, ну — почту там, да это, пожалуй, и все. По идее, такое государство будет компактным и необременительным для общества, в плане людских и финансовых затрат — если сравнивать его с традиционными европейскими… Как бы не так! Чтобы эта конструкция стояла не опрокидываясь, мало расщепить «власть, отвечающую за все» на «исполнительную» и «законодательную» половинки — надо выделить еще и реально независимую «судебную власть», предоставив ей право не только решать любые конфликты между гражданами, но и оспаривать действия двух других властей; для обеспечения сменяемости власти (а наследственной она в этих условиях не может быть никак) путем «честных выборов» необходима свобода слова с соответствующими институциями — ну, к примеру, «свободная пресса» с ее правом по первому подозрению невозбранно мазать дегтем ворота любого министра или президента; и много чего еще. Если вы сплюсуете в столбик все потребные для этого «людские и финансовые затраты», картина выйдет куда менее радужной. Повторю: это, похоже, будет очень хорошая, но очень-очень дорогая система власти; система, которую сможет себе позволить лишь очень-очень-очень богатая страна — каковой ваши Соединенные Штаты, несомненно, и станут после неизбежной (поднимаю тост, господа!..) победы вашей Революции.

А теперь перенесемся к нам, на пустынное Пацифическое побережье, где по территории в миллион с лишком квадратных миль (пять площадей Французской метрополии, однако...) размазано тонким слоем стотысячное примерно население (один большой, но нестоличный европейский город). Боюсь, что идея поверстать десятую часть того населения в стряпчие и адвокаты — а меньшим при «правовом государстве» никак не обойдешься — не встретит должного восторга у остальных девяти десятых; и объяснить — на доступном для них уровне, — с какой стати они должны, в дополнение к вооруженным силам и администрации, содержать еще и прожорливую ораву стряпчих, без коих все прекрасно обходились до сих пор, я, к примеру, не возьмусь.

Это, впрочем, мелочи. Главное же в том, что огромное большинство населения Колонии — и крепостные, и вольные — являются работниками Компании, выполняющей тут все основные функции Государства, и связаны с ней пожизненным (а как правило — и наследственным) контрактом. Соотношение в их доходе натурального продукта, денег как таковых и сложно калькулируемых «социальных гарантий» — для разных категорий работников разное, но принципиальной разницы между крепостным землепашцем и Президентом в этом пункте не имеется (последний вряд ли пользуется своим правом на бесплатное лечение — но это уж его личная воля); и доход этот — как его ни подсчитывай — означает вполне человеческое существование для всех. И нечего удивляться, что люди служат Компании не за страх, а за совесть, в точном соответствии с принятой в Японии (вот тоже страна со сходной системой пожизненного, «семейного» контракта!) максимой «Самурай служит не в надежде на будущую награду, а из благодарности за былые благодеяния». Впрочем, за положительными примерами этого рода не обязательно ходить за три моря: именно на таком вот всестороннем патернализме зиждилась уральская торгово-промышленная империя купцов Строгановых — кстати, экономически куда более успешная, чем людоедское предприятие меценатов Демидовых…

Вот, к примеру: Компания (как те Строгановы) регулярно отправляет на учебу в Европу способных юношей из всех сословий; это — один из главных «социальных лифтов» для тех же крепостных. Юноши те иной раз прельщаются европейскими соблазнами и нарушают обязательство вернуться потом домой в Калифорнию. Компании же, испытывающей от таких случаев естественное неудовольствие, в голову не приходит оскорблять своих следующих стипендиатов какими-нибудь дурацкими «клятвами на крови» и уж тем более как-то третировать родственников невозвращенцев — для нее все это именно «неприятные внутрисемейные истории». Патернализм, как и было сказано…

Именно поэтому безусловное право калифорнийцев «думать что хочешь и говорить что думаешь» никоим образом не равнозначно здешней «свободе слова», ибо высказывание личного суждения о глупости или трусости генерала имярек никак не подразумевает права пропагандировать через «свободную прессу» воззрения о пользе скорейшей отмены армии как таковой. Равным образом наличие в Калифорнии вполне уже развитого местного самоуправления никоим образом не побуждает его членов к мысли о необходимости избирать также и Конференцию двенадцати негоциантов путем всеобщих выборов, по схеме «один человек — один голос». Так что сомнительно, чтоб калифорнийцы «махнули не глядя» все свои нынешние блага и возможности на право сперва избирать себе начальников, а потом упражняться в злословии по их адресу — исключительно чтобы сделать приятное французским Просветителям…

Если же говорить не о том, что нас разъединяет, а о том, что объединяет, то и Конференция двенадцати негоциантов, и Континентальный конгресс, похоже, никогда и ни в каких обстоятельствах не станут использовать свой народ как расходный материал для достижения надчеловеческих, «выдуманных из головы» целей: громоздить людишек в египетские пирамиды Государственного Величия или швырять их полешками в костер очередной Священной Войны за очередную Истинную Веру. Впрочем, и калифорнийский, и — смею полагать — американский народы просто не потерпят такого с собой обращения; благо свободное ношение оружия и там, и здесь уже не отменить. Вот за это я и предлагаю тост! — завершил свой спич Панин при явном одобрении аудитории.

Впрочем, не всей.

Позже других присоединившийся к обществу джентльмен аскетической наружности без обиняков заявил, что нарисованная здесь эмиссаром царицы Кэтрин (он верно понимает статус «наблюдателя»?..) картина калифорнийской жизни является на треть честной идеализацией, а на остальные две трети — расчетливой пропагандой. Панин, приподняв бровь, осведомился — какие личные наблюдения или факты, почерпнутые из заслуживающих доверия источников, легли в основу столь категоричного утверждения. Аскетический джентльмен фыркнул, что он, дескать, в таковых не нуждается и что ему вполне достаточно «общих соображений», ибо изложенная графом схема общественного устройства полностью противоречит самой «человеческой природе»: человек эгоистичен, а любовью к ближнему своему может проникнуться лишь на путях служения Господу — чего в безбожной Калифорнии быть не может по определению. Панин удивленно ответствовал, что да, действительно, религия в Калифорнии является частным делом человека — но разве не к этому же призывают и Отцы-основатели здешнего государства? Не в этом дело, раздраженно отмахнулся аскетический джентльмен, а в том, что для формирования описанной вами Власти, которая сознательно состригает с подданных меньше шерсти, чем могла бы, потребны не люди, а ангелы — причем с обеих сторон; а где и когда люди реально заботились о чужом благополучии? — приведите хоть один пример! Вам и вправду хватит одного? — усмехнулся Панин, которому уже изрядно поднадоела та пикировка. Да, сделайте одолжение! Пожалуйста: в постели. I beg your pardon?.. Ну, это очень просто: попробуйте как-нибудь, эксперимента ради, думать об удовольствии не только своем, но и партнерши тож — и результат вас приятно удивит!

Общий хохот собравшихся и свекольный окрас лица оппонента подсказали графу, что пущенная навскидку стрела вонзилась в самый центр мишени: джентльмен оказался известным проповедником, сделавшим себе имя как раз на бичевании «вседозволенности и распутства». Результатом стал появившийся назавтра в Филадельфии запальчиво-велеречивый памфлет, в коем граф аттестовался как «достойный прислужник распутной царицы Кэтрин — Блудницы Вавилонской, укравшей титул Северной Семирамиды, — от блудодейств коей могли бы вспыхнуть со стыда даже невские болота». Государыню сия аттестация изрядно рассмешила; она поделилась ею с Вольтером в очередной своей эпистоле, а тот, в свой черед, вложил ее в уста религиозного ханжи из новой своей пиэсы — нечаянно обессмертив, таким образом, первоисточник...

Важнее, однако, иное: внимательно ознакомившись, по случаю, с популярно изложенными Паним взглядами Компании на Американскую революцию, государыня в задумчивости поиграла пером над текстом и… не наложила никакой резолюции. Сиречь — решила оставить все как было.

 

 

8

 

Наставшая вслед за «Бабьим веком» эпоха «Павла и Палычей» породила опасный конфликт интересов: внешнеполитические устремления Колонии (становившейся мало-помалу серьезным игроком на Пацифике) и Метрополии объективно оказались строго противоположными. Собственно, спасало Калифорнию на протяжении всего того времени лишь крайне своеобразное понимание Петербургом своих обязанностей перед собственными подданными…

 Как это ни смешно, но за всю эпоху Наполеоновских войн лишь недолговечный затейник Павел вел самую настоящую Realpolitik, отвечающую национальным интересам страны — а не идеологическим фантомам или своекорыстию ее «элиты». Дождавшись, чтоб Франция очнулась от своего революционно-гильотинного умопомешательства, он тут же стал наводить мосты с Первым консулом, твердо следуя фундаментальному правилу международной политики — «дружить через голову»; в данном случае — через голову Коалиции. Ясно, что замаячивший в дыму европейского пожара призрак русско-французского стратегического альянса перепугал до смерти Берлин с Веной (собственно, Наполеоновские войны могли на этом месте закончиться всеобщим миром) и вызвал дикую ярость Лондона. Но если для Петербурга, практически не ведущего собственной морской торговли, наведывающиеся временами в Балтику британские эскадры особой угрозы не представляли, то для Петрограда противостояние России с Владычицей морей в любом варианте ничего хорошего не сулило.

Так что когда Петербургский представитель Компании Сергей Евграфов получил через свою превосходно налаженную агентуру сведенья о заговоре против Павла, он оказался перед весьма нелегким выбором. С одной стороны, международная политика Императора была очевидно губительной для Колонии, так что отстранение его от власти следовало всячески приветствовать; с другой стороны, Император, как-никак, был для них еще и компаньеро — а своих Компания не сдавала, никому и никогда… Но пока Евграфов ломал голову над этой дилеммой, заговорщики, вхожие в ближайшее окружение Павла, сделали сильный ход: граф Пален, военный губернатор столицы, известил Самодержца о раскрытии им «аглицким золотом унавоженного заговора Компанейских», подкрепив свой навет кой-какими уликами, любезно сфабрикованными по его просьбе британским послом. Евграфов с некоторым даже облегчением рассудил, что заглотнувший ту наживку Император сам выбрал свою судьбу, и, вверив себя Господу, отправился ожидать казни в Алексеевский равелин Петропавловки — где его и догнало известие о скоропостижной кончине Павла вследствие «апоплексического удара табакеркой».

Возведенный на липкий от отцовской крови престол Александр Павлович посулил, как известно, подельникам: «При мне все будет как при бабушке» — и всех в итоге надул. Точнее — всех, кроме Компании (которой как раз ничего обещано и не было): тут отношения и вправду вернулись к екатерининским временам, а в чем-то даже и к елизаветинским, с тогдашней политикой «Отпусти народ мой». Дабы восстановить status quo и загладить несомненную вину Петербурга перед Петроградом с его спешно освобожденным из камеры смертников посланником, Александр, в виде своеобразной компенсации, санкционировал «Третий исход» — организованную эмиграцию в Америку почти 70 тысяч старообрядцев, молокан и иных сектантов (что, впрочем, полностью отвечало его собственным устремлениям по части религиозного очищения Империи); вернувшийся к исполнению своих обязанностей Евграфов получил из рук государя орден Святой Анны, на чем высокие договаривающиеся стороны сочли инцидент исчерпанным.

Государь тем временем со всем пылом молодости примкнул к Holy War Коалиции европейских монархов против Evil Empire богопротивного узурпатора Буонапарте. Сам Евграфов был стопроцентно согласен с мнением прослывшего на том франкофилом канцлера Румянцева, что России-де в той совершенно ее не касающейся войне предстоит просто-напросто «дотировать русской кровью британские ввозные пошлины на апельсины», — однако эгоистическим интересам Колонии именно такой стратегический расклад отвечал наилучшим образом…

С отстраненным любопытством наблюдал посланник за тем, как Император разоряет, в угоду английским конкурентам, отечественную торговлю и промышленность троекратным ростом налогов для содержания гигантских, ни с чем не сообразных вооруженных сил, раз за разом задирает вовсе не желающую войны с ним великую державу (имеющую первую сухопутную армию и вторую экономику мира) — и успешно доводит-таки дело до французского вторжения. Из многих тогдашних Александровых затей более всего поразили Евграфова военные поселения (причем не столько даже сама идея регламентировать «под барабан» распорядок сельхозработ и показатели деторождения у поселянок, сколько ответ Самодержца на вполне резонные возражения специалистов, в том числе и Аракчеева: «Военные поселения будут устроены, хотя бы пришлось уложить трупами всю дорогу от Петербурга до Чудова!») и примененная тем в собственной стране тактика «выжженной земли» (главным результатом которой стала массовая гибель оставленных — на зиму глядя — без крова, пищи и всякого намека на помощь русских крестьян из сожженных при отступлении русской же армией деревень). Да и вообще, брошенные Россией в топку абсолютно ей не нужных Наполеоновских войн 440 тысяч солдатских жизней и 470 миллионов серебряных рублей (что соответствовало рыночной стоимости примерно 5 миллионов крепостных душ — при населении страны в 40 миллионов…) представлялись калифорнийцу явно несообразной платой за Державное  Величие (сиречь за право cosaques de Russieпродефилировать по Елисейским полям, а tsar de Russie — покрасоваться в президиуме Венского конгресса и Священного Союза); ну а если русские, как он убедился из разговоров, в массе своей находят такую цену вполне приемлемой и с радостью готовы платить ее снова и снова — что ж, нам тогда лучше и впредь оставаться русскоязычными

Всемирно-историческая победа та имела и еще одно, явно непредусмотренное Императором следствие. Победоносная русская армия самочинно произвела тогда некий неэквивалентный обмен, а именно: подарив парижанам полезный бренд «бистро», она получила от них взамен, помимо триппера, еще и идеи Просвещения, крайне своеобразно преломившиеся затем в лейб-драгунских мозгах. Поскольку терпеть «крепостное рабство» в своих поместьях стало теперь решительно не комильфо, а умерить хоть чуток собственные аппетиты в видах уменьшения реальной нормы эксплуатации тех пейзан было идеей настолько нелепой, что ее и обсуждать-то не пристало в приличном обществе, — в тех коллективных мозгах выбродил удивительный по сочетанию глупости и подлости прожект: освобождение крепостных без земли. Попросту говоря, следовало обратить крестьян (хотя бы и принудительно — в случае непонимания теми своего счастья!..) в лично-свободных безземельных батраков, перед которыми просвещенное дворянство не имело бы отныне вообще никаких социальных обязательств; а то ишь заладили мужичье сиволапое: «Мы-то барские, а землица-то наша!»… Не столь просвещенное правительство ясно понимало, что такого рода «освобождение» не может иметь иного результата, кроме расширенного и дополненного переиздания Пугачевщины; ну а поскольку денег на компенсации помещикам и выкуп их земель в разоренной Победоносной Войной российской казне все равно не было (и в обозримом будущем не предвиделось), освобождение крестьян решили вообще отложить — «авось как-нибудь рассосется».  В результате просвещенное дворянство плавно перешло к мечтаниям о конституции (для себя), чтоб не сказать — о республиканском правлении (для себя же), а в деятельность полу-, четверть- и совсем уже тайных обществ соответствующей направленности оказалась вовлечена как бы не большая часть столичного общества и, что несопоставимо серьезнее, — Гвардии.

К середине 1825 года Евграфову, отслеживавшему ту «тайную» деятельность через свою агентуру как среди заговорщиков, так и в правительственных кругах, стало ясно, что Александр совершенно утратил контроль над ситуацией. Обладая почти исчерпывающей информацией о заговоре, болезненно-подозрительный и трусоватый монарх сам убедил себя в том, что он имеет дело лишь с надводной частью айсберга, тогда как главную опасность представляют остающиеся неведомыми ему покровители тех поручиков и полковников среди придворных и высшего генералитета; постоянно примеряя на себя судьбу некогда преданного им отца, он отказывался от каких бы то ни было превентивных действий против заговорщиков, панически боясь спровоцировать их высокопоставленных сообщников во Дворце на повтор «Михайловского замка».

Трезво просчитав несколько вариантов победы гвардейского путча (а сразивший монарха паралич воли делал такое развитие событий вполне реальным), посланник пришел к выводу, что Колонии ни в одном из них ничего хорошего ждать не приходится. По непреложным законам любой Революции всех этих прекраснодушных говорунов должен был вскорости прибрать немногословный радикал-республиканец полковник Пестель, четко и недвусмысленно прописавший в своей программе «Русская правда», в самом начале раздела о Единой-и-Неделимой, необходимость «любой ценой восстановить суверенитет Российского государства над русскими землями в Америке». Вкупе с многими прочими планами полковника по обустройству России, как-то: установления в ней диктатуры Временного Верховного Правления (временного — это, для почину, на 10 лет, а дальше видно будет…) со всевластной тайной полицией под многозначительным названием «Государственный приказ благочиния» и учинения Endlosung’а «буйным кавказским народностям» в видах последующей русской колонизации очищенного от них Lebensraum’а — означенное «восстановление суверенитета» наводило на вполне определенные предчувствия относительно судьбы Калифорнии с ее «свободами и законами»…

Дальше тянуть было невозможно, и посланник предпринял отчаянную попытку убедить своего царственного компаньеро совершить хоть какие-нибудь телодвижения для собственного спасения (и спасения Колонии). Результат, однако, вышел строго обратный: император, похоже, утерял остатки душевного равновесия, стремительно убыл из столицы на юг и при довольно мутных обстоятельствах скоропостижно скончался в Таганроге. Тут же родилась легенда, будто «схоронили-то двойника», а государь-де под чужим именем скрылся в Америку (о чем якобы только и мечтал все предшествующие годы); Евграфов рассудил, что официально опровергать эти слухи глупо — да и незачем: пусть живут.

Даже со способом передачи короны Николаю — минуя законного, но нелюбимого Константина — многоопытный интриган Александр перемудрил, что и привело, через двухнедельное междуцарствие с двумя присягами, к событиям 14 декабря. Истинным символом тех событий, по совести говоря, следует признать не Сенатскую площадь с коченеющим под снегопадом каре из трех полков, поднятых «за императора Константина и жену его, Конституцию», а площадь Дворцовую — по которой слоняется тем часом в одиночестве, безо всякой свиты и охраны, ожидающий подхода запропастившихся куда-то верных частей Николай, вокруг него — жиденькая толпа не слишком почтительных зевак, а в толпе той, в нескольких шагах — декабрист, полковник Александр Буланов с двумя заряженными пистолетами; постоявши так с десяток минут, цареубийца пошел себе мимо, а вечером сам сдался властям. Так вот, хотя все события того дня изучены историками вдоль и поперек, а действия всех их участников расписаны буквально по минутам, Евграфову упорно продолжают приписывать обращенные к заколебавшемуся было императору слова генерала Толля: «Ваше Величество, либо прикажите очистить площадь картечью, либо отрекитесь от престола!» — что, конечно, полная чушь: не говоря уж о форме обращения (совершенно немыслимой для многоопытного дипломата), не сходится время суток.

Разговор Евграфова с Николаем происходил не в три пополудни (когда на самом деле исход уже был вполне ясен и речь, собственно, шла лишь о цене вопроса), а с утра пораньше — в обстановке «разброда и шатания» и панических реляций о присоединении к мятежу все новых войск (отказывающихся присягать по второму разу). Посланник тогда твердо заверил компаньеро императора, что при любом исходе Петербургских событий Колония сохранит верность Его Императорскому Величеству; что если Его Величество сочтет целесообразным временно оставить Петербург, дабы лично возглавить верные ему войска вне столицы, — Компания обладает всеми техническими возможностями для такого рода секретной эвакуации; что вплоть до победы над мятежниками все, без изъятья, ресурсы Колонии — и военные, и дипломатические, и финансовые — находятся в полном распоряжении Его Величества и (не приведи, конечно, Господь!..) русского Правительства в изгнании… Эвакуацию Николай решительно отверг, за прочее же сдержанно поблагодарил: «Спасибо, братцы! Ценю и не забуду» — и действительно не забыл; у него вообще была отличная память, тогда как неблагодарности в довольно-таки обширном списке отрицательных свойств его характера не заприметил ни один из многочисленных его недругов.

Так что «Николаевская реакция» затронула Компанию единственно в том, что из подцензурной печати полностью исчезли даже те редкие упоминания о Русской Америке, что случались прежде; личным представителем Император сослал в Америку впавшего в немилость Аракчеева — далеко не худший, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, вариант. Так что за перипетиями российской политики Евграфову можно было наблюдать с прежней отстраненностью: к опасным для Петрограда международным авантюрам Николай в ту пору склонен не был, а маниакальное стремление регламентировать все, на что падает его взор, вплоть до начертания букв на трактирных вывесках, калифорнийцев — слава те, Господи! — впрямую не затрагивало.

Первые тревожные звоночки зазвучали в середине 30-х, когда Самодержец начал всерьез закручивать гайки по старообрядческой части, зачем-то перекрыв при этом любые возможности для эмиграции. Евграфов, сам относившийся к Николаю не без симпатии, резюмировал в своем тогдашнем отчете Компании, что вот вроде бы и не дурак, и не безответственен, и за народ по-своему радеет — а как командир (и уж тем более глава государства) являет собой величину даже не нулевую, а скорее отрицательную: по любым вопросам у Самодержца уже загодя заготовлено Непогрешимое Мнение, окружающая действительность воспринимается им лишь в той мере, в какой она тому Мнению не противоречит, а попытки подчиненных, сколь угодно верноподданнические, привести первое в соответствие со вторым (да и вообще проявить хоть на копейку инициативы) неуклонно расплющиваются чугунным царевым: «Не рассуждать!» Ну а поскольку  самодержец, в довершение ко всему, дьявольски трудолюбив и одушевлен сознанием своей Исторической Миссии, заключал посланник, — добром это все не кончится; и ведь как в воду глядел!

Как верно заметил позднейший историк — «Император Николай всю жизнь неустанно и ответственно (действительно неустанно и ответственно!) заботился прежде всего о двух вещах: о российских вооруженных силах и о борьбе с революцией, особенно с распространением революционных настроений в образованных небогатых слоях разных сословий. В обеих областях он достиг исключительных, беспрецедентных для России результатов: вооруженные силы впервые за полтора века качественным образом отстали от европейских и стали регулярно проигрывать им полевые сражения, а образованные небогатые слои оказались революционизированы на добрые две трети, а всякую искреннюю и добросовестную лояльность к власти — причем даже не к режиму, а вообще к иерархической государственности как таковой — потеряли практически поголовно».

Второй аспект Колонию занимал не слишком, а вот первый — весьма и весьма, ибо Самодержец к тому же взял за правило изображать собой затычку к каждой заграничной бочке, в коей ему угадывалось революционное брожение. Вот что ему, казалось бы, до внутренних проблем Сардинского королевства, которое и на глобусе-то не вдруг отыщешь? — ан нет: «Неутомимый Николай Павлович успел нахамить и тут. Верный своей активной жизненной позиции, он уследил подозрительные карбонарские знакомства (Гарибальди!) принцев Савойского дома. В наказание королю и правительству русский посланник был отозван. Нельзя сказать, чтобы жизнь в Турине от этого остановилась, но претензии Романова на роль всеевропейского управдома, конечно, не были забыты» (конец цитаты). И прерывая в 1848-м петербургский бал патетическим возгласом: «Седлайте коней, господа, — в Париже революция!» — он ведь ни капельки не иронизировал, вот в чем печаль...

Особой благодарности от коллег-монархов, подвергшихся той интернациональной помощи, он не дождался — скорее наоборот, ну а уж о вполне единодушной ненависти европейских прогрессистов, все более определявших тамошнее общественное мнение, и говорить не приходится… В общем, Самодержец, «действуя без признаков корыстной выгоды», обеспечил России высокое звание «Жандарма Европы» (так, похоже, и не поняв, что сие — не вполне комплимент…), успешно привел свою державу к полной, невиданной в русской истории дипломатической изоляции, а там и — вполне предсказуемо — к войне с если не большей, то лучшей (по мощи вооруженных сил) частью мира. (По ходу той войны Россия поставит под ружье аж 2,5 миллиона человек, на 60 миллионов населения — только вот ружье то окажется чищенной кирпичом гладкостволкой, мало чем могущей помочь против нарезных штуцеров англо-французского экспедиционного корпуса, а российский флот — третий в мире по числу судов и пушек, но не имеющий в своем составе ни единого винтового парохода — окажется годен лишь на то, чтоб утопить его на фарватере Севастопольской бухты, дабы затруднить кораблям Союзников подход к городу.)

Гарью отчетливо запахло еще в 1852-м. Нет нужды говорить, что Петрограду участвовать в тех Петербургских затеях, с очевидной перспективой остаться наедине с объединенным флотом Англии и Франции, было — как нож вострый. Самодержец меж тем, загипнотизированный видениями православного креста над Царьградом и Андреевского стяга над Эгеидой, твердой рукою рулил к пропасти, игнорируя любые попытки втолковать ему, что англо-французские гарантии Стамбулу — это не блеф и не ритуал «для приличия» и что в случае русского нападения европейские союзники реально впишутся за османов. А уж когда Николай Павлович не нашел ничего умнее, чем обратиться к Наполеону III, выслужившемуся в императоры из президентов, как к «Государю и Доброму Другу» вместо строжайше предписанного протоколом «Дорогого Брата» (что, в вольном переводе с дипломатического на человеческий, звучало примерно как «Козлина ты позорный и Богомерзкий Узурпатор!») — в Петрограде сочли (ошибочно, кстати), что Самодержец вполне намеренно провоцирует коалицию Морских держав на войну с Россией…

Петербургский представитель Компании запросил срочной конфиденциальной встречи с шефом Третьего Отделения графом Орловым, коего почитал одним из самых дельных и энергичных чиновников николаевской администрации; умудрившимся к тому же — это при его-то должности! — заслужить от современников отзыв: «Едва ли кому делал зло, не упуская никакого случая делать добро» («дело петрашевцев» пытался спустить на тормозах и замести под коврик всеми силами, сам уже балансируя тут на самой грани должностного преступления, а с переданным под его надзор Чаадаевым и вовсе сдружился).

Посланник, сразу взяв быка за рога, попросил устроить ему аудиенцию с Его Императорским Величеством: дело-то очевидным образом идет к большой войне, Петербург умудрился создать против себя коалицию Лондона и Парижа, впервые за последние 130 лет оказавшихся по одну сторону баррикады и даже предавших ради такого случая забвению Веллингтоново «Мы всегда были, есть и, я надеюсь, всегда будем ненавистны Франции» — так что хотелось бы знать хоть чуть загодя: какое место в военных планах Самодержца отводится Колонии? Граф (на лице которого появилось выражение как при застарелой зубной боли) ответствовал, что Колонии не о чем беспокоиться, ибо Его Величество твердо убежден: всё так и ограничится очередной, 9-ой по счету, русско-турецкой войной, а христианские державы просто темнят и блефуют, норовя выторговать себе долю от дележа сламаза «Больным человеком Европы». Мнение Его Величества нам хорошо известно, покачал головой посланник, однако информация, поступающая из европейских представительств Компании, не оставляет сомнений в том, что… — и тут граф, хлопнув ладонью по столу, прервал калифорнийца и обратился к нему с такой вот удивительной речью:

— Ну какого рожна вам, в вашей Калифорнии, надо?! Вот представь: явишься ты пред светлы очи Государевы — ничего, что я на «ты»?.. — и начнешь ему те очи открывать на горькую правду. Что информация-де, которую специально доводят до русских дипломатов английские и французские власти, полностью совпадает с той секретной, что добыта вашими шпионами в Париже и Лондоне: да, европейцы воевать с Россией сами не рвутся, но в случае чего вступятся за Турцию без колебаний. Что Парижский резидент Третьего Отделения Яков Толстой (тут граф на пару секунд запнулся, будто сглатывая уже легшее на язык ругательство) гонит липу, сообщая в Зимний — через мою голову, кстати! — лишь то, что в том Зимнем желали бы слышать сами; да и чему тут удивляться — он ведь и не разведчик вовсе, а боец идеологического фронта, выдвинулся на даче беллетристических отповедей русофобским инсинуациям всякого рода де Кюстинов… Что примерно таким же фигурным цитированием — каждый на своем уровне — занимается все, почитай, дипломатическое ведомство: зачем огорчать Государя? Потом еще, кстати, неплохо бы поговорить о неготовности России к войне с Европой и о масштабах нашего технического отставания… Ну и догадайся с трех раз, какая будет реакция организма Его Величества на такую передозировку правды? — правильно, судороги! Заорет благим матом: «Молчать, я вас спрашиваю!», да и приведет к общему знаменателю все ваши «свободы и законы», чтоб впредь не умничали и не лезли поперек батьки. Так что мой вам совет, ребята: не будите лихо, пока оно тихо…  А война — ну что война? Не впервой, чай, а Господь милостив...

— И что, никаких возможностей?.. — после недолгого молчания уточнил посланник.

— Никаких, — отрезал граф.

Опять помолчали.

— Что ж, спасибо за ясность, — вздохнул калифорниец. — Прискорбно, но, в общем, ожидаемо. Пора нам, стало быть, готовиться к войне — к вашей, черт побери, войне! — да не мешкая… И кстати, граф, раз уж Метрополия втягивает нас в это чужое месилово — неплохо бы вам тоже поучаствовать в оплате банкета, нет?

— В смысле?

— В смысле — нам понадобятся военные специалисты для совершенствования нашей береговой обороны. Вот список. Через две недели из Амстердама отправляется в Америку рейсовый пароход Компании; они должны отбыть этим рейсом — пусть не все, но большинство. Надеюсь, ваше ведомство, граф, хоть это обеспечить сможет — без здешних фирменных полугодичных согласований? Официальный статус тех офицеров — на ваше усмотрение; на всякий случай, чтоб вам было проще: жалованье им, с сегодняшнего дня и до конца командировки, будет платить Компания — по стандарту Royal Navy, боевые там, пенсия в случае чего — все дела. Подъемные и подорожные, по 5 тысяч рублей на ассигнации, уже выписаны — можно получить их в представительстве Компании в любое время суток… Так как — можно на вас в этом положиться?

— Вы, кажется, впервые сочли нужным прибегнуть к помощи российских властей при вербовке российских подданных? — усмехнулся граф, протягивая руку за листком.

— Помилуйте! — воскликнул посланник. — Ну не могли же мы обращаться непосредственно к российским офицерам, через голову их командования! А насчет «впервые» — так точно нет; была тут одна история, правда, еще до меня — в 1847-м, вы-то ее должны помнить!

— Еще б не помнить, — мрачно хмыкнул шеф Третьего отделения. — Как ему там у вас, кстати?

— Замечательно! Калифорнийский климат пошел ему на пользу — бодр и здоров, читает лекции, студенты его обожают. Человек на своем месте, короче. Вам просил кланяться, при случае.

— Спасибо, и ему взаимно…

В 1846-м году профессора Лобачевского в очередной раз переизбрали ректором Казанского университета, который он фактически восстановил из руин после учиненного там Магницким погрома. Однако вместо казавшегося всем чистой формальностью утверждения в должности, уваровское Министерство народного просвещения безо всяких объяснений лишило создателя неэвклидовой геометрии не только ректорства, но и профессорской кафедры, предложив ему взамен мелкую чиновничью должность. Вскоре профессор разорился, дом в Казани и имение жены были проданы за долги, здоровье его пошатнулось — и тут Компания сделала ему то самое «предложение, от которого нельзя отказаться»: возглавить, на свой выбор, либо математический факультет Петроградского университета, либо новообразованный университет в Елизаветинске.

Профессор согласился с превеликой радостью; вот тут-то и обнаружилось, что он по-любому невыездной, а уж в как бы несуществующую в природе Русскую Америку — и подавно. Голубенькие из местного Управления, опухшие от безделья ввиду отсутствия на тыщу верст окрест реальных подрывных элементов, были на седьмом небе от счастья: подняли все доносы на Лобачевского эпохи Магницкого с обвинениями в «отсутствии должной набожности», и… И тут, с самого что ни на есть верху, рявкнули: «А-атставить!! Какого дьявола вам от старика надо?! Пускай сей же час едет в Германию, здоровье поправлять, а там видно будет». Все-таки граф Орлов свои генеральские звезды и золотое оружие добыл не на тайном фронте, а на самом что ни на есть явном — под Бородином и Лейпцигом, и о том, что Отечеству на пользу, а что во вред, судил по собственному разумению, не находя нужды применяться каждодневно к извивам генеральной линии. …А представитель Компании, повстречавшись с ним на следующий день, был краток: «Алексей Федорович, дорогой! Считайте, что Компания вам — не ведомству вашему, а вам лично! — крупно задолжала. И верьте слову: мы вам еще пригодимся, как тот Серый Волк из сказки».

Однако благодарности — благодарностями, а вся история с Лобачевским была именно тем, что называют: «Ложечки-то нашлись, но осадок остался». Так что забирать к себе русских непосредственно из России Компания зареклась — проще, чтоб человек сначала отправился в Европу — на учебу или еще зачем; а поскольку Николай в 1834 году издал указ, запрещающий его подданным пребывать за границей более 5-ти лет кряду, даже этот путь сопряжен был с изрядными сложностями (которые, правда, как и всегда в России, оказались вполне преодолимы — стоит лишь прийти к взаимопониманию с соответствующим столоначальником) и сколь-нибудь массового притока эмигрантов из Метрополии обеспечить не мог. Так что бытующая в российских научных кругах шутка: «Если во время европейской стажировки ты не получил компанейского └предложения, от которого нельзя отказаться”, значит — все, с наукой надо завязывать (не в коня корм) и уходить в чиновники, ну или в революционеры» — была все же изрядным преувеличением.

Кстати, «предложение» то всегда имело в основе своей вовсе не «златые горы и реки полные вина» (малоинтересные, как правило, для людей с научно-инженерным устройством мозгов), а — почти неограниченные возможности для работы; для уехавшего недавно в Калифорнию профессора Зинина, блестящего химика-органика, ведущим мотивом были никак не материальные затруднения (как в случае с Лобачевским), а бесплодность многолетних его попыток заинтересовать российских промышленников синтетическими красителями на основе открытого им анилина, а российское военное ведомство — принципиально новыми взрывчатыми веществами из нитроглицерина. Компания действовала хватко, но соблюдая приличия: приехавший на двухгодичную стажировку в Германию металлург Павел Обухов был связан на родине шестилетним контрактом, и переговоры о компенсациях между компанейскими и Штабом корпуса горных инженеров тянулись тогда почти полтора года. Впрочем, когда дело касалось иноземцев, Компания такой щепетильности не проявляла: изобретателя электродвигателя Морица Якоби увели у России буквально из-под носа, за полуторную плату — пока в Петербурге согласовывали между инстанциями затребованную хитрым немцем сумму в 50 тысяч рублей.

…Орлов тем временем глянул на листок с компанейским запросом на военспецов, перевернул его даже — нет ли продолжения на обороте — и ошеломленно воззрился на калифорнийца:

— Не понял… Тут всего полдюжины фамилий…

— Верно. Точным счетом — семеро. И ни одного — чином старше полковника.

Граф лишь головой покрутил в сомнении и погрузился в изучение списка:

— Попов, Андрей Александрович… Это который — не сын Александра Андреевича, управляющего Охтинской верфью?

— Он самый.

— Ладно… Константинов Константин Иванович… Ракетчик?

— Да.

— Так он ведь у нас еще и начальник ракетного производства! Там одной сдачи дел на пару месяцев… Ладно, я подумаю, что можно сделать. Но на этот рейс ему точно не поспеть, разве что на следующий!

— Ну, хоть так…

— Эдуард Тотлебен. Лучший ученик генерала Шильдера, однако…  Послушайте, а у вас там губа не дура!

— Ну, как говорится: «Мы не настолько богаты, чтоб позволить себе покупать дешевое». И ей же богу, граф: если полуторамиллионная российская армия умудрится проиграть грядущую войну, то виной тому станет — ну уж никак не отсутствие в ее рядах этих семерых военных инженеров.

 

 

9

 

Впоследствии обстоятельства отправки Британским Адмиралтейством союзного флота к берегам Калифорнии стали предметом разбирательства парламентской комиссии, а действия командиров эскадры — флотского трибунала (оправдавшего, впрочем, всех уцелевших). Комиссия, напротив, констатировала, что отправка эскадры не диктовалась никакой военной необходимостью и даже по замыслу представляла собой лишь дорогостоящую демонстрацию, не имевшую достижимых стратегических целей. В этой связи вспоминают знаменательный диалог между Первым лордом Адмиралтейства Джеймсом Грэхэмом и погибшим в том походе командиром эскадры, контр-адмиралом Дэвидом Прайсом: последний попросил уточнить — за каким, собственно, дьяволом их отправляют в ту Пацифику, и получил честный ответ: «Вообще-то ни за каким. Просто если мы этого не сделаем, нас с вами прикуют, на манер Прометея, к колонне Нельсона, и газетчики будут каждодневно выклевывать нам печень». Именно этому походу великий британский поэт — «певец Империи» — посвятит саркастическое и горькое стихотворение «Урок», заканчивающееся памятными каждому англичанину строчками:

 

Ошибку, к тому же такую, не превратишь в торжество.

Для провала — сорок мильонов причин, оправданий — ни одного.

Поменьше слов, побольше труда — на этом вопрос закрыт.

Империя получила урок. Империя благодарит!

 

Отдельным пунктом Комиссия попеняла ведомству Пальмерстона за «совершенно неудовлетворительный уровень разведданных о Русской Америке, что привело к катастрофической недооценке ее военного и промышленного потенциала». В некоторое оправдание британцев следует заметить, что в Петербурге, похоже, о том «военном и промышленном потенциале» имели столь же смутные представления, как и в Лондоне, — даром что личный представитель компаньеро Императора в Конференции негоциантов, в соответствии с требованиями эпохи, доклады свои писал теперь со строго установленной периодичностью и по строгой отчетной форме; беда лишь в том, что все это теперь шло по линии Собственной Его Императорского Величества канцелярии, а именно — Третьего ея отделения, так что доклады те, по поступлении в Петербург, неукоснительно получали гриф «Сов.секретно» и отправлялись в архив на Спецхранение; там их, надо полагать, и обнаружит лет где-нибудь через триста случайный историк (аккурат после победы в России демократической революции, ха-ха…). В любом случае, никто в столице всерьез не ждал, что на Пацифике дела у русских пойдут лучше, чем на Беломорье, где британские фрегаты, так и не обнаружив сколь-нибудь достойных военных целей, поджигали брандскугелями — единственно чтоб потрафить тем лондонским газетчикам и окормляемой ими пастве — рыбацкие халупы и деревянные церкви XVII века. Ну, разве что гореть Елизаветинск с Новоиркутском будут подольше и поярче полярных захолустьев Колы и Кандалакши...

Представителем же Императора был в ту пору недавно присланный в Петроград молодой славянофильствующий дипломат, не чуждый такоже и поэтических устремлений — Федор Тютчев; ну, все вероятно помнят его классическое:

 

Там, где с землею обгорелой

Слился, как дым, небесный свод, —

Там рядом с чахлой чапарелой

Безумье жалкое живет!

 

Понятно, что для человека, видевшего «Русскую географию» как вполне неметафорические Семь внутренних морей и семь великих рек... От Нила до Невы, от Эльбы до Китая, От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная... Вот царство русское... и не прейдет вовек служба в русскоязычной Калифорнии — с ее даже не враждебным, а чисто издевательским отношением к любого рода мечтаниям о Третьем Риме и с устоявшейся привычкой мерить достоинства и недостатки Метрополии самым что ни есть «общим аршином» — сама по себе уже была чем-то вроде сурового монашеского послушания. Однако послушание то отправлялось им с положенным смирением, а обязанности свои передкомпаньерос поэт-дипломат исполнял как должно, и даже сверх того.

По ходу исторического заседания Конференции от 12 марта 1853 года Негоцианты, суммировав отчеты Европейских представительств Компании и независимые доклады разведслужб всех семи Больших Домов, констатировали неизбежность грядущей войны между Россией и англо-французской коалицией и крайне высокую вероятность того, что Колония, вопреки уверениям Метрополии, окажется втянутой в военные действия и подвергнется нападению Морских держав; соответственно, пора готовиться к обороне, срочно и со всей серьезностью. В рамках введенных тем заседанием «на предвоенный и военный периоды» Особых податей Негоцианты, подавая личный пример всем прочим компаньерос по части затягивания поясов, отказались от большей части причитающихся им дивидендов — ибо хороший командир, в отличие от посредственного, говорит не «Делай, как я велел», а «Делай, как я». Тютчев тогда, на свой страх и риск, поступил так же и с императорской долей прибылей, передав ее в Фонд обороны Колонии (за что удостоился впоследствии от Николая краткой сухой похвалы), и, что куда важнее, согласился с товарищами по Конференции в том, что «Прощение получить легче, чем разрешение», и не стал излагать в своих письмах-отчетах никаких подробностей тех военных приготовлений (которые, благодаря тем умолчаниям, стали известны в Петербурге лишь постфактум).

Более того: представители Императора были, по официальному своему статусу, осведомлены лишь о происходящем на уровне всей Компании, и выходить за эти рамки Тютчев демонстративно избегал — отлично зная при этом, что наиболее важные решения принимаются в Колонии в форме «горизонтальных» соглашений между отдельными Домами. Он, конечно,  доложил в Петербург, что долей Фонда обороны, предназначенной на производство и закупки вооружения, станут полновластно распоряжаться металлурги Калашниковы (целовавшие крест на том, что за полтора года сумеют подготовить Калифорнию к современной войне, а нет — так ответят всем имуществом Дома); но вот кому и на что они, в рамках полученного ими «подряда на оборону отечества», раздадут субподряды и как именно организуют тайные закупки в Европе, в обход весьма вероятного эмбарго, он не знал, да и знать не хотел: коммерческая тайна — это святое! Что в устав Компании внесен пункт, утверждающий Президента Главнокомандующим всеми вооруженными силами Колонии — с правом управлять теми силами без резолюций Конференции, Петербург был извещен немедленно; а вот что Главнокомандующий, по соглашению между Большими Домами, получил право отдавать прямые приказы главам разведслужб тех Домов (каковые разведслужбы тем самым фактически превращались на время войны в подразделения единой Секретной службы Компании — традиционно сохраняющие, впрочем, полную оперативную автономность) — это все были смутные и ничем не подтвержденные слухи, которыми и почту-то загружать не стоило. Не особо вникал Тютчев и в деятельность Военно-промышленной комиссии при Президенте: да и что, собственно, может смыслить поэт в обуховской литой тигельной стали, зининском флегматизированном нитроглицерине и прочих смертоубийственных технических новшествах?

А ведь именно на эти новшества и делала основную свою ставку Колония: никаких иных шансов в противостоянии с Морскими державами — военным союзом двух ведущих экономик мира — просто не существовало. Так что Европейские представительства Компании покупали не торгуясь все, что продается, а разведслужбы — «тащили все, что к полу не приколочено»; и, как кисло заметила однажды лондонская «Таймс», «Корабельная артиллерия Святого Николаса не в первый уже раз заставляет отступить кавалерию Святого Георга» (имея в виду изображенные на золотом калифорнийском клугере корабль и Николая Угодника — покровителя Колонии). Деятельность эта была не только крайне дорогостоящей, но и весьма опасной; при неудачной попытке добыть на оружейном заводе Ланкастера нарезные орудия нового образца разведка Калашниковых раздала несколько килограммов золота и потеряла четверых агентов — безденежных юношей из хороших семей, не ведавших, что творят: за промышленный шпионаж в доброй старой Англии вешали столь же исправно, как и за военный. (Впрочем, что Господь ни делает, все к лучшему: та модель Ланкастера оказалась вообще неудачной, артиллерию Колонии Калашниковы стали модернизировать по собственным разработкам, дополненным вполне успешно на сей раз скраденными у Армстронга чертежами его казнозарядного орудия; в итоге модель инженера Кокорева вышла столь удачной, что в мексиканской и аргентинской армиях эти пушки потом служили едва ли не до 90-х годов.)

Экономика Колонии работала пока без одышки, но с предельным напряжением сил. В марте 1854-го к 9-му президенту (а теперь еще и Главнокомандующему…) Игорю Васильевичу Северьянову явились железнодорожники Зыряновы и доложили: чугунка от Петрограда до Елизаветинска закончена почти на три недели раньше намеченного (повезло с погодой), так что следует, не теряя темпа, перебрасывать рабочие бригады и инженерный состав на строительство давно вожделеемой Колонией стратегической Пацифико-Атлантической магистрали, тем более что на Техасском ее участке, Новый Гамбург — Эль-Пасо, компания Грауфогеля уже работает вовсю, а дом Тарбеевых дотянул свою телеграфную линию на Эль-Пасо аж до реки Колорадо, так что единственное, что сейчас нужно Дому, — это внутрикомпанейский беспроцентный кредит на чепуховую сумму в четверть миллиона клугеров, меньше полумиллиона долларов САСШ… На что последовал немыслимый, не укладывающийся в голову калифорнийского негоцианта ответ: «Прошу простить меня, компаньерос, но денег в казне нету. Ну, вот совсем нету — как Бог свят! Из невоенных проектов Компания сейчас финансирует только тот тарбеевский телеграф — без него нам совсем хана… Так что вы уж как-нибудь того… сами; в Европе кредит сейчас вряд ли кто даст, а вот в Соединенных Штатах — почему нет? На последний край — я могу разрешить вам акционирование дороги, с тем чтоб потом, как чуток полегчает, выкупить у внешних акционеров блокирующий пакет». Кредит в «Бэнк оф Манхаттан Компани» Зыряновы получили потом без особых проблем, но, выйдя тогда из президентского кабинета, глава Дома дверью за собой грохнул так, что чуть штукатурка не облетела: «Дооборонялись, однако… От зелененьких фрегатиков…»

К началу 1855-го такие настроения распространились в Колонии весьма широко, причем не столько среди простонародья (несшего основные тяготы милитаризации), сколько среди купечества: сколько ж можно швырять деньги на ветер, видно ведь невооруженным глазом, что Коалиция завязла в зимней крымской грязи по самую ступицу и ни до какой Калифорнии на краю света им там, в Европе, теперь и дела нет! Северьянову требовалось теперь все его легендарное красноречие и весь авторитет, чтобы отстаивать перед Негоциантами необходимость продолжения провозглашенной ими в марте 53-го политики «Лучше десять саженей траншеи, чем сажень могилы». Позицию его удивительным образом ослаблял достигнутый уже успех: осенью 54-го глава дома Калашниковых Кирилл Киреевский (которого, разумеется, никто не звал иначе как «Кирибеевич») доложил Главнокомандующему и Конференции: Дом в срок выполнил взятые на себя обязательства и задача обороны Колонии с моря в первом приближении решена.

За основу Калашниковы взяли разработки французских инженеров Эльзеара-Дезире Лето и Дюпюи де Лома, где главным элементом береговой обороны являются плавучие батареи, — только вот батареи они создали никем еще в мире не виданные. Главная заслуга тут принадлежала Павлу Обухову, сумевшему сварить двухслойную железно-стальную броню, необычайно прочную и вязкую: при толщине всего в 3 дюйма ее невозможно было пробить даже в упор ни тяжелым ядром, ни разрывным снарядом из бомбической пушки Пексана. Андрею Попову осталось «всего лишь» совместить в единое целое эти броневые листы, 6 казнозарядных пушек Кокорева и паровую машину с винтовым движителем — и получить маленькую плавучую крепость, неуязвимую ни для какой тогдашней корабельной артиллерии и способную передвигаться с вполне божеской скоростью 4 узла; единственной реальной опасностью для тяжелых низкобортных «поповок» было волнение — не более 3-х баллов. Другим перспективным новшеством, уже запущенным в массовое производство, были плавучие мины — безотказное «оружие слабых».

Казалось бы, самое время тут дать роздых экономике, чуток притормозив военную гонку, однако Северьянов умудрился взамен того продавить через Конференцию ее форсирование (Тютчев впоследствии, проверяя собственные впечатления, опросил нескольких участников того заседания, и все они говорили нечто вроде: «Да я и сам не понял, как мы приняли то решение — он нас просто обморочил!»; постфактум, кстати, создается отчетливое впечатление, что 9-й президент, как некогда и 1-й его предтеча, Меншиков, — просто-напросто знал все заранее). Давали себя знать и накопившиеся уже межкорпоративные обиды: Главнокомандующий поддерживал курс Калашниковых на создание принципиально новых видов вооружения, полностью отказавшись, например, от наращивания численности не только парусных, но и паровых фрегатов — на что очень рассчитывали судостроители, и Жихаревы, и Вандервельде; были заложены, правда, четыре скоростных винтовых парохода новейшей конструкции — однако и тут заказ на два их них передали, для быстроты, Бостонским верфям.  В ответ же на всемерно поддерживаемые судостроителями претензии шефа Адмиралтейства Егора Альвареса: «Чем воевать-то будем — парусниками? Или торговые пароходы каронадами оборудуем?» Северьянов со всей кротостью вопросил: «Да вы, компаньеро, никак, собрались дать Грэнд-Флиту генеральное сражение, лоб в лоб? И чтоб вымпелов на дно ушло побольше да поновее — а то как-то оно несолидно, да?» — и тот не нашелся что возразить.

Во всяком случае, когда на том заседании Главнокомандующий изложил новый план: задача-минимум решена, наши приморские города защищены достаточно надежно, так что теперь мы должны думать не об обороне, а о том, как нанести вражескому флоту решительное поражение — с тем, чтоб иметь потом сильную позицию при заключении мира, Негоцианты на пару минут впали во всеобщее оцепенение. «Игорь Васильевич, опомнитесь, голубчик! — жалобно воззвал старейшина Конференции, представитель дома Лукодьяновых. — Мыслимое ль дело — с британцем на морях ратоборствовать! С нашими-то тремя десятками фрегатов, без единого линкора!..» В наступившем солидарном молчании Северьянов неспешно поворотился всем корпусом к сидевшему чуть поодаль от прочих главе дома Калашниковых:

— А что скажет компаньеро Киреевский?

— Можно рискнуть, компаньеро Главнокомандующий, — осторожно кивнул тот. — Мы бы взялись…

Конечно, тут здорово сыграл психологический эффект: Калашниковы только что предметно показали обществу цену своего купеческого слова — знать, и тут у них что-то припасено, не станет же он по-дурацки блефовать, только что сорвав банк! Ну ладно, послушаем… И по прошествии получасового экскурса в новейшие «технологии двойного назначения» (сколь разнообразны, например, следствия из только что изученного учеником Лобачевского Гаузе локального нарушения закона Бернулли при изменении сечения высокоскоростного газового потока) Негоцианты убедились: сформулированная президентом задача-максимум крайне сложна, но выполнима, она не требует ничего сверхъестественного, только лишь упорства, отваги, толики удачи — ну, и денег, денег и еще раз денег! Причем деньги те не ухнут, как во всех ранешных войнах человечества, в бездонную, ненавистную любому купцу или крестьянину расшитую галунами прорву, а по-любому станут долговременными инвестициями в технический прогресс и грядущее процветание — так что когда при подведении итогов заседания представитель Лукодьяновых озабоченно покивал: «И все-таки, все-таки, компаньерос, план представляется весьма рискованным», это уже говорилось чисто для приличия.

Не следует, впрочем, думать, будто Петроград воспринимал грядущую войну как свершившийся факт — вовсе нет. Все возможные дипломатические усилия для ее предотвращения были честно предприняты, в частности — подтверждены ранее заключенные договора о «взаимной нейтрализации владений» с Гудзоновой и Ост-Индской компаниями (против чего прежде не возражали ни Лондон, ни Петербург). Утверждая принцип «война торговле не помеха», продолжало работать Лондонское представительство Компании (основная его деятельность, впрочем, шла теперь по линии той самой объединенной разведслужбы Больших Домов); с разведкой же на территории Франции вполне успешно справлялось Амстердамское представительство. Взамен, правда, приходилось терпеть присутствие в Петрограде и Елизаветинске эмиссаров Гудзоновой и Ост-Индской компаний — прискорбно симпатичных и общительных франко-канадца Лемье и англо-индийца Пикеринга; контрразведывательный догляд за этими шустрыми ребятами был возложен на дом Володихиных, имевший колоссальный опыт торговых операций в Китае, Индии, а теперь вот еще и в Японии — каковые операции на Востоке традиционно сопряжены с высоким искусством подкладывать конкуренту то танцовщицу в постель, то отраву в чай.

К концу весны 1855-го сообщения и из Лондона, и из Амстердама обрели полную определенность: война на пороге, Коалиция готовится послать в Пацифику объединенную эскадру. Следует иметь в виду, что с той поры, как телеграфная линия соединила Елизаветинск с Новым Гамбургом (кстати, именно на ней взамен старой техники Морзе впервые использовали завоевавшие затем весь мир буквопечатающие аппараты Якоби), корреспонденция из Европы стала доходить до Колонии за фантастический срок в 17 дней: время нахождения в пути парохода скоростной трансатлантической линии Новый Гамбург — Амстердам; страхуясь от военных форс-мажоров, хозяева линии, корабельщики Абакумовы, продали ее своей собственной подставной компании из штата Нью-Джерси, так что суда их ходили теперь не под компанейским вымпелом, а под «матрасом со звездами».

Самое же удивительное в этом раскладе было то, что нападать на фактически сохраняющую нейтралитет Калифорнию никто из Союзников не имел ни малейшего желания. И в Лондоне, и в Париже отлично понимали, что «разыгрывать эту масть со своего захода» — несусветная глупость, ибо успех нападения на хорошо укрепленные прибрежные города Колонии весьма гадателен, а вот естественный ответ за него в виде разорительной крейсерской войны — вполне гарантирован. Ибо для Гранд-Флита эскадра из трех десятков парусных и паровых фрегатов Компании была не более чем мухой, убиваемой одним хлопком газеты, — а вот для британского торгового флота те же фрегаты, рассыпавшиеся маковым семенем по всей Индо-Пацифике, превращались в нескончаемый ночной кошмар. Это было ясно и Правительству Ее Величества, и Адмиралтейству, и уж тем более Сити с компанией Ллойда — но никак не британскому общественному мнению.

Ибо война к тому времени перешла в крайне раздражающую налогоплательщика (и выражающих его настроения парламентариев) позиционную стадию. Эффектная расправа пароходов Коалиции над парусниками русского Черноморского флота, образцовая с точки зрения военного искусства десантная операция под Евпаторией, героические «атака легкой кавалерии» и «тонкая красная линия» — все это осталось на пожелтелых уже страницах прошлогодних газет. Русские потерпели тогда несколько кряду унизительных поражений в полевых баталиях, но боевой дух их так и не удалось сломить до конца. Осажденный Севастополь, совершенно неукрепленный с суши и считавшийся незащитимым с этого направления, удивительным образом продолжал сражаться, не помышляя о сдаче. После первоначальных успехов осени 54-го Союзники за полгода не сумели продвинуться ни на шаг, потеряв, без видимого результата, более 50 тысяч убитыми и умершими от болезней, а один из ужасных ноябрьских штормов сделал то, что оказалось не под силу Нахимову с Корниловым: застигнутый на рейде союзный флот потерял полсотни кораблей, включая линкоры, — как в проигранном вдребезги морском сражении.

Ничуть не веселее дела шли и на прочих театрах военных действий. На Балтике союзная эскадра адмиралов Нейпира и Парсеваля-Дешена, успешно загнав русский флот в укрепленные гавани и очистив от русского гарнизона стратегически бессмысленные для обеих сторон Аландские острова, попыталась затем высадить еще с пяток десантов (все — неудачно), обстреляла и подожгла зачем-то несколько чухонских деревушек, и, так и не сумев подойти ни к Петербургу, ни к иным крупным портам Российской империи (мешали береговые батареи и впервые примененные русскими минные заграждения), молчаливо признала позицию на доске патовой и, несолоно хлебавши, отбыла восвояси. На Белом море британская эскадра капитана Оманея еще год назад неосмотрительно сожгла все что горело и утопила все что плавало, и вновь развлечь публику там было решительно нечем. Что же до Кавказа, то шедшая на тех Unadministered territories нескончаемая «Война теней» между прикомандированными к Политическому департаменту Ост-Индской компании офицерами Индийской армии и их коллегами из «Топографической службы» русского Генштаба станет неистощимым кладезем сюжетов для журналистов и литераторов — авторов как бульварных авантюрно-шпионских романов, так и серьезной «колониальной прозы» — лишь десятилетия спустя... Так что — методом исключения — к лету 55-го Русская Америка (с прикрываемым ее «зонтиком» Пацифическим побережьем Российской Империи) оказалась единственным местом, где вооруженные силы Коалиции могли бы одержать какие ни на есть победы. Итогом этого и стал достопамятный диалог между Первым лордом Адмиралтейства и контр-адмиралом Прайсом.

Впрочем, у британского Адмиралтейства, равно как и военного ведомства Франции, наличествовал еще один мотив. Послужившее завязкой Крымской войны Синопское сражение стало последним в мировой истории столкновением парусных флотов; дальнейшие события показали, что время парусников безвозвратно ушло. Величественные стопушечные линейные корабли, эти плавучие города с населением за тысячу человек, олицетворявшие собой военно-морскую мощь страны и служившие витриной ее технологического потенциала, обратились вдруг, как по мановению волшебной палочки, в никому не нужную рухлядь. Крайне дорогостоящую при этом рухлядь — ибо их постройка стоила в недавнем прошлом умопомрачительных денег, а содержание продолжало требовать умопомрачительных затрат квалифицированного труда на обучение огромных экипажей, обязанных в совершенстве владеть высоким искусством обращения с парусами (выучить матроса бегать в шторм по вантам — это тебе не вбить шагистику в рекрута-деревенщину...). Конечно, кораблям тем пытались продлить жизнь, устанавливая на них дополнительные паровые машины, но мир переходил на винтовые пароходы с металлическим корпусом столь стремительно, что всякому было ясно: еще год, ну два, ну, может, пять — и пиши пропало: все это великолепие придется списывать вчистую, просто «на дрова»… Вот тут-то военных чиновников Коалиции и осенило: надо собрать парусники — славу и гордость стремительно уходящей эпохи, — которым на европейских театрах военных действий никакого применения точно уже не сыщется, и отправить их на задворки мира, в Пацифику: пускай потрудятся напоследок!

…Европейские представительства Компании имели каждое свою специфику. Как-то уж так «исторически сложилось», что Лондон облюбовали промышленники вроде Калашниковых и Дегтяревых, а Амстердам — банкиры, Найденовы и Ритмюллеры. Совершенно разный рабочий почерк выработался и у разведслужб тех Домов: «калашниковские», к примеру, имели репутацию совершеннейших otmorozoks и регулярно попадали то в газеты, а то и за решетку, тогда как «найденовские» и «ритмюллеровы» умудрялись вообще ничем не напоминать властям стран пребывания о своем существовании: деньги движутся по миру лишь им самим ведомыми путями, и это позволяет шпионить за Францией — из Брюсселя, за Германией — из Роттердама, а за Голландией — из Гамбурга и Лондона. Поэтому в высшей степени символично, что предупреждения о начале войны и сведенья об эскадре Прайса, собранные «англичанами» и «голландцами» совершенно независимо друг от друга, но совпадающие во всех существенных деталях, были доставлены в Новогамбургское представительство Компании одним и тем же пароходом. (Шефу тех «голландцев» приписывается, кстати, фраза, повторяемая на разные лады специалистами по истории спецслужб: «Если ты умеешь проникать в банковские секреты конкурентов, украсть так называемую └военную тайну” — это вроде как отобрать конфету у слепого ребенка».)

— Я пригласил вас, компаньерос, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие: к нам направляется-таки Эскадра, — обратился Северьянов к впервые собравшемуся по его вызову Комитету обороны: командование армии и флота, шефы калашниковской и володихинской разведслужб (отвечающих за, соответственно, европейское и восточное направления) и Главный инженер Калашниковых с отчетом о военном производстве. — Наши «англичане» и «голландцы» писали, что ее отплытие — дело пары недель; соответственно, сейчас она наверняка уже в пути. Официальное объявление нам войны либо последует позже, когда Эскадра, по их расчетам, подойдет уже к нашим берегам, либо его не будет вовсе: они просто заявят, на голубом глазу, что никогда и не рассматривали нас как нечто отдельное от Российской империи.

— Зачем им так мелко жульничать? — удивился кто-то.

— Чтобы оттянуть, елико возможно, начало нами ответной крейсерской войны, чего ж тут неясного! — ответил за Главнокомандующего шеф Адмиралтейства. — По возможности блокировав тем временем для нашего флота выходы из Пацифики: пролив Дрейка, Малаккский пролив с близлежащими Ост-Индийскими водами. Сами же они, при случае, станут захватывать наши суда, встречные по дороге… Как там, кстати, с моими пароходами — ну, что из Бостона?

— Порядок, — откликнулся Инженер. — По нашим прикидкам, они приближаются к мысу Горн, а может, уже и обогнули. На всякий случай они идут под нейтральным Техасским флагом…

— Вернемся к нашим баранам, компаньерос, в смысле — к фрегатам. Итак, союзную эскадру возглавляет контр-адмирал Дэвид Прайс: личность вполне героическая, истинный капитан британского флота, блестяще командовал в боях самыми разными типами кораблей, от плавучей батареи до линейного, — только вот опыта руководства флотами и соединениями не имеет вовсе: адмиральский чин ему присвоили два года назад, до того он сидел в резерве, на половинном жалованьи. Его «соправитель» — контр-адмирал Огюст Феврье-Депуант, командующий французским флотом в Южных морях; здесь картина зеркальная: неплохо понимает в таких вещах, как логистика или, скажем, организация снабжения, однако все его заслуги (и немалые!) связаны с географическими открытиями и колониальными захватами — при том что он умудрился ни разу в жизни не поучаствовать в сколь-нибудь крупном морском сражении!.. Короче говоря, компаньерос, командиры Эскадры подобраны исключительно удачно; я имею в виду — для нас.

Теперь о самой эскадре: она впечатляет. Прайс держит флаг на 120-пушечном «Абукире». Есть еще 120-пушечный «Трафальгар» и 6 линкоров помельче — от 80 до 100 пушек, 4 английских и 2 французских; все они снабжены паровыми машинами. Плюс 14 фрегатов — 6 паровых и 8 парусных. Плюс 2 новейших цельнометаллических парохода, последний крик французской моды с Брестских верфей — эти меня, признаться, волнуют как бы не больше всего остального. Эскадра имеет на борту, плюс к экипажам, 4 тысячи морских пехотинцев, так что совокупная численность десанта может достигать 8-9 тысяч — это реально опасно даже для крупных городов вроде Елизаветинска или Новоиркутска, потребуется мобилизация ополченцев.

Об их планах. Точка рандеву наших адмиралов — перувианский порт Кальяо. Прайс со всеми английскими кораблями забирает в Бресте французские линкоры, пароходы и морпехов, после чего берет курс на пролив Дрейка. В Кальяо они должны прийти в начале июля; там их наверняка уже будет ждать Депуант со своими фрегатами. Оттуда объединенная эскадра двинется к нам. В каком порядке атаковать наши поселения — это на усмотрение Прайса, однако есть один строго обязательный пункт: они должны захватить нашу береговую базу в архипелаге Елизаветы, Жемчужное — Ост-Индская компания имеет обширные планы на Хавайское королевство; с этого они и начнут… Нуте-с, какие будут мнения?

— Жемчужное — это незащитимая позиция, компаньерос, — покачал головой командующий сухопутными силами Компании дивизионный генерал Еремин. — Даже и не думайте…

— Да, ваши пушки, генерал, Жемчужное защитят навряд ли, — усмехнулся Северьянов, — но вот «корабельная артиллерия Николая Угодника», как эту штуку величают наши заклятые друзья из Лондона, — как знать, как знать!..

— Да черт с ним, с тем Жемчужным, — как говорится, снявши голову… — подал голос шеф Адмиралтейства Альварес. — Будем живы — восстановим, а нет — так и… Вы лучше думайте — кого они атакуют следующим. Я лично ставлю на Елизаветинск: во-первых, он по топографии самый сложный для обороны с моря, а во-вторых — просто самый южный, самый ближний к ним…

— Пари не принимается, — хмыкнул Главнокомандующий. — Я тоже уверен, что — Елизаветинск. Только «во-первых» и «во-вторых» в списке доводов поменял бы местами: я исхожу из того, что адмирал Прайс — прост и прям, как шомпол. Стало быть, там мы и станем его поджидать, на предмет генерального сражения…

 

 

10

 

«Солнце вставало стремительно — как и всегда в тропиках, вылетев ядром со своей закрытой позиции за морским горизонтом по круто-навесной, мортирной траектории. Клубы грязноватых облаков, не отличимые на вид от порохового дыма, скрывали гребень полуразрушенного временем кратера Коолау, самого древнего из хавайских вулканов, обращая его в циклопическую крепость, обороняемую какими-то — ну очень большими батальонами»… Можно было бы еще в той же манере описать и росу на снастях (бом-брам-стакселях, для примера), и рвущих шаблон летучих рыбок, и даже скрип ватерлинии — но ротмистру Расторопшину, получающему сейчас инструктаж в сомнительном заведении у Московской заставы, вся эта лирика совершенно ни к чему, так что — не будем напрягать служивого: время дорого.

Итак, на рассвете 2 августа 1855 года эскадра адмирала Прайса, войдя в воды архипелага Елизаветы (который все уже помаленьку начинали именовать, на местный манер, Хавайским), достигла острова Оаху с его прекрасной закрытой гаванью Уаймоми («Жемчужные воды») на южном побережье. Гавань ту император Камеамеа Первый передал в свое время в столетнюю аренду Русско-Американской компании в благодарность за обширную военную помощь, оказанную ему калифорнийцами в войне за объединение архипелага с королями других островов (в том числе и Оаху). Условия аренды, кстати, были весьма жесткими: калифорнийцы не имели права возводить на хавайской земле никаких оборонительных сооружений и иметь артиллерию — только личное оружие (это при том, что портовый поселок Жемчужное формально проходил по реестрам Компании «береговой базой флота», его обитатели — «гарнизоном», а начальник базы числился флотским офицером в капитан-лейтенантском чине).

Когда эскадра, следующая в кильватерной колонне, приблизилась к узкому, как бутылочное горлышко, входу в гавань, глаза адмирала радостно сверкнули: там, на бронзовом зеркале закрытого рейда Уаймоми, виднелся корабль под поникшим от безветрия желто-зеленым компанейским вымпелом; жадно приникнув к окуляру зрительной трубы, флотоводец убедился, что перед ним, похоже, военный пароход новейшей постройки: «Какой приз, какой великолепный приз! Кажется, джентльмены, наш поход начался с удачи, я вижу в том прекрасное предзнаменование!»

Вот так прям и ляпнул — про «удачу» и «прекрасное предзнаменование»… Ну можно ли, в здравом уме и твердой памяти, произносить такие слова вслух? не держась за сухое дерево — за свою голову, на крайний случай? Ну и — спугнул фарт, старый дурак… а ведь как славно все начиналось!

Все это вихрем пронеслось в голове Прайса парой минут спустя: калифорниец, как оказалось, давно уже развел пары и, будто насмехаясь над устанавливающимся штилем, выскользнул из гавани под самым носом у так и не успевшей закупорить то «бутылочное горлышко» эскадры. Флагман даже имел некоторые, ненулевые, шансы достать его в момент разворота из своих носовых орудий, но адмиралу хватило хладнокровия скомандовать отбой: опытным глазом оценив его скорость, старый моряк заключил, что она весьма велика, но чинно плетущиеся сейчас замыкающими французские пароходы «Даву» и «Ней» будут все же чуток пошустрее; на самый-самый чуток шустрее — но за пару-тройку часов они его настигнут наверняка, а световой день, слава тебе, Господи, в самом начале, и никаких накладок посреди пустынного океана случиться не может. А самое главное, на свежепостроенном калифорнийце, которого он успел разглядеть в зрительную трубу во всех подробностях, — сюрприз, сюрприз! — оказывается, не установлено еще артиллерийское вооружение! Так что под пушками «Даву» и «Нея» спустит флаг, как миленький, и достанется нам в целости и сохранности; обидно, конечно, что сам приз отойдет лягушатникам, ну да не будем жадничать… Ладно, пора уже и делом заняться: русской береговой базой.

…Начальник базы Жемчужное оторвал взор от трех затерявшихся в морском просторе черных пятнышек (одно впереди и два поодаль), достигших уже почти линии горизонта, и удовлетворенно кивнул: пока — тьфу-тьфу-тьфу, через левое плечо! — все идет точно по плану. Звали его Иоганн Штубендорф, был он из коренных, техасских, немцев, оттого и перекрещиваться в «Ивана» не спешил, а по-русски изъяснялся с сильнейшим акцентом (получше, правда, чем по-испански, но хуже, чем на навахо — но это уж от бабушки-скво); сие, впрочем, не создавало для него дополнительного language gap’а с дюжиной вызвавшихся остаться на базе добровольцев — по большей части из традиционно привечаемых Компанией детей компанейских от местных конкубин, с их совершенно уже чудовищным пиджин-русси. На службе у Компании Штубендорф состоял всего третий год, и ему очень по душе был тамошний сквозной, снизу доверху, Kameradschaft — «Мы своих не сдаем — никому и никогда!», так что необходимость простоять энное время под вражескими ядрами, отрабатывая свое как-бы-воинское звание, была им воспринята с полным пониманием: надо — значит надо, эти личный состав берегут, без нужды такое не прикажут.

Компаньеро лейтенант! — окликнули его справа: рыжий зубоскал Витька Зырянов, подавшийся в Южные моря непутевый племянник железнодорожного магната, — этот отказался эвакуироваться, будучи не в силах прервать медовый месяц со своей шоколадной зазнобой из соседнего Уайкики. — Нам ведь, ежели вдруг британцы не убьют, все одно в хавайскую тюрьму садиться. Вот я и антиресуюсь — выйдет нам за то от Компании надбавка, типа как за «полонное терпение»?

— За что это ты в тюрьму намылился дезертировать, голубь? — прищурился командир. — Ну-ка, давай колись, рыжий!

— Дык вот за это! — И Витька широким жестом обвел три ряда полнопрофильных траншей, аврально вырытых перед посадкой на пароход всем эвакуируемым персоналом базы. — Ага, скажут, — траншеи! А траншея есть что? — правильно, оборонительное сооружение! Ферботен, сталбыть… Ну и — пожалте бриться.

— Траншеи? — удивленно огляделся Штубендорф. — Где вы тут видите траншеи?

— Дык… Я не то чтоб вижу — я в ней стою!

— Ах, это… Ну, какие ж это траншеи. Это — дренажные канавы.

— О как… — подколоть начальство, похоже, не вышло. — А спросят — отчего ж они у вас вдоль склона идут, а не поперек?

— А оттого, что у тех, кто рыл, руки из задницы растут — отчего ж еще?

— Гм-м… А отчего такие глубокие?

— Ну так — заставь дурака богу молиться!.. Еще вопросы есть?

— Никак нет, компаньеро лейтенант!

— Ну и славно. Внимание, Kameraden! — Все, шутки кончились. — Всех прошу ко мне, последний инструктаж!

Все, конечно, и так было уже говорено-переговорено, но Штубендоф был — слава тебе, Господи! — истинным немцем, а не каким-нибудь — не дай, Господи! — русским, или вообще — прости, Господи! — испанцем: каждый солдат должен не только знать свой маневр, но и понимать его смысл; плюс — запасные варианты, чтоб не метаться потом под огнем при накладках, особенно ежели командира убьют; плюс — пути отхода, это непременно… Значит, еще раз: медленно и по складам.

От нас сейчас потребуют сдать поселок без боя — возможно, в обмен на почетную капитуляцию с оружием и всеми делами. Когда мы откажемся — они высадят десант. Но! Сразу начинать высадку не решатся — ведь о том, что база эвакуирована, они пока не подозревают — и поначалу устроят нам бомбардировку. И вот тут у нас, Kameraden, две задачи. Во-первых, изображать, будто нас тут много: всякое там шевеление в траншеях — чтоб там все-таки не одни эти чучела с палками: дымки там, выстрелы; долго так водить их за нос не выйдет — все-таки день на дворе, но уж сколько сумеем. Во-вторых — мы должны держать флаг: это важно, таков приказ. Плотность огня может быть очень высока, так что флагшток могут сбить; тогда флаг надо будет немедля перенести на дополнительные флагштоки — вон там или во-он там. Немедля — это в перерывах между залпами, и только по моей команде, ясно?

Вот, собственно, и все, что от нас требуется, Kameraden: продержаться таким манером с час, ну, может, два. Это будет довольно страшно, но не слишком опасно: достать ядром человека в траншее почти невозможно, а вот если он с перепугу из той траншеи выскочит и побежит — это да, прихлопнут, как муху... Реально же все решит позиция хавайцев — они в любом случае объявятся тут в течение часа, и тогда будет пауза; что они там надумают на своем Королевском совете — нам неведомо, будем уповать на милость Господню (тут лейтенант степенно перекрестился, и все вслед за ним). Ну а дальше — два варианта. Ежели Господь подует куда надо — на этом месте просто все и закончится. Ежели наоборот — британцы начнут-таки высадку, и тогда мы немедля отходим в chaparral за поселком и пробираемся в Хонолулу, в наше Представительство. Раненых уносим с собой, совсем тяжелых, ежели таковые случатся, оставляем британцам: эти, сказывают, военнопленных не едят, а даже и лечат... Если я выбываю — командование примет Виктор, после него — ты, Дмитро. Вопросы есть?

— Может, нам сразу Андреевский поднять, на втором-то флагштоке?

— Нет. Андреевский мы сегодня не поднимаем совсем, только наш.

— А что так?..

— Это засекреченные сведенья, мичман. Не наших умов дело. Еще вопросы?..

Больше вопросов не было. Тут как раз ближний к берегу линкор пальнул из носовых орудий — чисто чтоб привлечь к себе внимание, — и на воду там спустили шлюпку под белым флагом.

— Ага… — прищурился лейтенант. — Дмитро, голубчик, ну-ка подай мою парадную сбрую — саблю эту дурацкую с портупеей и треуголку. Верите ли, Kameraden: так ни разу в жизни и не довелось еще их одеть… или надеть? — как по-русски будет правильно, всегда путаю?..

— По-русски будет правильно, — елейным голосом доложил Витька, — как в анекдоте: «хоть ты, барышня, одевай ту ночнушку, хоть надевай, — а все равно отымеют!»

— Похоже на то…

Парламентеров — британского и французского — они с Витькой повстречали ровно посредине дорожки, ведущей от пирса к конторе с выгоревшим компанейским флагом на фасаде. Условия сдачи оказались даже лучше, чем ожидалось: русским было предложено просто-напросто убираться к чертовой матери — с оружием, с развернутыми знаменами и барабанным боем, — освободив поселок для англо-французского гарнизона, который пробудет там до окончания войны между Коалицией и Российской империей. Начальник базы ответно проинформировал контрагентов, что ни одного русского, насколько ему известно, на Архипелаге не имеется вообще — есть только русскоязычные калифорнийцы; что во всей истории с арендой хавайской гавани, постройкой тут порта и его нынешней эксплуатацией Российская империя не поучаствовала ни единым мушкетом из своих арсеналов, ни единой подписью своих officials и ни единым рублем из государственной казны, и потому доля ее в здешних имущественных и неимущественных активах составляет строгий ноль; что все те активы находятся в безраздельном владении негосударственной Русско-Американской компании и попытка захвата арендуемой ею территории, со всем движимым и недвижимым имуществом, есть вопиющее беззаконие по нормам любой цивилизованной страны, сравнимое лишь с разбоем франко-британских флибустьеров в XVI веке; и что хотелось бы уточнить, кстати: верно ли Компания понимает, что ее договора с Ост-Индской и Гудзоновой компаниями о «взаимной нейтрализации владений» с этого момента денонсированы?

Парламентеры отвечали, что они офицеры, а не стряпчие, так что во всяких юридических закорючках не разбираются, и их сейчас интересует лишь одно: уйдут ли русские из поселка сами или их придется принудить к тому силой оружия? Штубендорф лишь головой покачал: он, к сожалению, лишен возможности принять великодушное предложение адмирала. Он, изволите ли видеть, немец, сиречь — человек дисциплины; в Русско-Американской компании, которой он сейчас имеет честь служить по контракту, портовые сооружения приписаны к Navy (ну, вроде как остров Вознесения был некогда объявлен «HMS — кораблем Его Величества», с тем, чтобы проводить содержание на нем гарнизона по флотской, а не по армейской статье бюджетных расходов); соответственно, на них — чисто формально — распространяются все требования русского морского устава 1720 года; а устав тот категорически запрещает экипажу оставлять корабль, не потерявший плавучести. Так что мы могли бы, без ущерба для чести, оставить свои оборонительные позиции, да! — но только если нам подскажут, как это вот плавсредство (тут лейтенант обвел широким жестом постройки в обрамлении пышной тропической зелени и даже для убедительности потопал армейским башмаком по черному вулканическому мелкозему дорожки) может дать течь и начать тонуть.

Парламентеры уважительно откозыряли и убыли восвояси (британец даже записал тот диалог в блокнотик, откуда он со временем перекочует на страницы лондонского «Обсервера» как иллюстрация «истинно тевтонской верности долгу»). Последовавшие часа два были предсказано шумны: с кораблей разглядели «окопавшуюся пехоту в количестве приблизительно трех сотен штыков» (это при том, что чучел и шляп в тех траншеях было чуть больше сотни), командующий французской морской пехотой полковник Леклерк патетически воскликнул, что «не поведет своих солдат на убой», и потребовал артподготовки, и… Ну а поскольку то Жемчужное, по предварительным договоренностям, после войны все равно должно было отойти лягушатникам, в состав ихней Французской Полинезии, британские канониры, не сговариваясь, решили в той артподготовке «ни в чем себе не отказывать».

По ходу дела кого-то из англичан осенила еще одна идея — подвергнуть поселок и порт ракетному обстрелу. Дело в том, что эскадру Прайса в избытке снабдили снятыми недавно с производства ракетами Конгрива, от которых следовало теперь так или иначе разгружать британские арсеналы. (Ракетное оружие сейчас, после полувекового увлечения им, снимали с вооружения во всех европейских армиях как не оправдавшее надежд; это было весьма обидно, так как дальнобойность последних моделей Конгрива превысила 3 километра, а русских моделей Константинова — приблизилась к 4-м: почти вдвое выше, чем у гладкоствольной артиллерии. Однако крайне малая прицельность оказалась неустранимым дефектом этого оружия, и странного визитера из Азии сейчас активно выпроваживали в отставку.) Было нечто весьма символичное в этом сочетании: последний в истории поход боевых парусных кораблей, вооруженных последними боевыми ракетами, — а дальше от всего этого останутся лишь яхты да фейерверки…

Но, как бы то ни было, для залповой стрельбы по площадям — например, зажигательными зарядами по городу — та «бесствольная артиллерия» годилась вполне. Конечно, в Европе использовать столь варварские способы ведения войны было уже как-то не с руки, но вот в колониях — почему бы нет?.. Короче говоря, через небольшое время вся панорама была густо-густо заштрихована дымными следами ракет, а на берегу возник с десяток очагов пожара, которые стали затем сливаться между собой, и пламя охватило большую часть поселка. Команда адмиральского флагмана настолько увлеклась этим аттракционом, что едва не просмотрела поспешающую к нему паровую канонерскую лодку под сине-белым Хавайским флагом, несущую на фоке еще и радужный штандарт местного королевского дома.

Отдали швартовы, и на палубу прекратившего стрельбу «Абукира» поднялась престранно выглядящая парочка: высоченный красавец-абориген в безупречно сидящем европейском мундире и парадном головном уборе из птичьих перьев и насупленный коротышка в цилиндре и при огненно-рыжих бакенбардах.

— Кронпринц Каланихиапу, генерал от артиллерии, — отрекомендовался абориген на превосходном французском. — А это — мистер Сэмюель Симпсон, консул Соединенных Штатов Америки. С кем имеем честь?

Командующий эскадрой представился по всей форме. О том, что Хавайское королевство уже почти полвека ведет модернизацию на европейский манер, быструю и довольно успешную, адмирал был наслышан, однако повстречать в этом тропическом лупанарии паровые канонерки и генералов от артиллерии он все же не ожидал (проклятье, куда смотрит Форин офис и разведслужба Ост-Индской компании?!). Еще меньше ему понравилось присутствие тут американского консула — и скверные предчувствия его ни капельки не обманули.

Кронпринц начал с того, что с ледяной вежливостью попенял командующему за нарушение правил поведения в гостях: если бы тот начал свою хавайскую экспедицию с протокольного визита в правительственные учреждения Королевства в Хонолулу, то не оказался бы в прискорбном неведеньи относительно важных перемен, происшедших в мире за время его похода. Хавайское королевство, изволите ли видеть, объявило недавно о своем Вечном нейтралитете. Гарантами того нейтралитета и хавайской независимости стали Соединенные Штаты Америки, Мексика, Русско-Американская и Нидерландская Ост-Индская компании; соглашение это, кстати, открыто для подписания, и ничто не мешает присоединиться к нему и Французской империи с Соединенным королевством и Британской Ост-Индской компанией. Суда стран-гарантов получают право захода в хавайские порты, сами же страны обязуются оказать коллективную помощь, вплоть до военной, вооруженным силам Королевства при отражении любой агрессии: ни один иноземный солдат отныне не может ступить на землю Архипелага.

Так что сей прискорбный инцидент (тут принц небрежно кивнул на догорающий поселок) — это еще не casus belli, но уже на самой грани. Поскольку такого безрассудства, как прямое вторжение на хавайскую территорию, вы — хвала Всевышнему! — все же избегли, наши вооруженные силы не имеют пока формальных оснований вмешиваться в чрезвычайно печалящий нас конфликт между нашими добрыми друзьями — британцами и калифорнийцами… Правда, ваша эскадра умудрилась уже уничтожить американскую собственность на чудовищную сумму (тут он вновь кивнул на пожарище), но эту проблему вам надлежит решать в двустороннем порядке — с консулом Соединенных Штатов, о-кей?

— Какая тут еще американская собственность, семь якорей мне в задницу?! — выпучил глаза адмирал, продемонстрировав, что легендарная британская невозмутимость имеет все же пределы.

Коротышка в бакенбардах тут же и растолковал ему — какая, причем речь его состояла на две трети из юридического сленга (коим англосаксы умеют описывать окружающий мир не менее виртуозно, чем русские — матом). Опустим детали, оставим суть: Русско-Американская компания, следуя тропкой, натоптанной уже Трансатлантической пароходной компанией Абакумовых, продала принадлежащие ей портовые сооружения и все прочее недвижимое имущество Жемчужного некой «Американо-Русской компании», зарегистрированной в том же, что и у Абакумовых, штате Нью-Джерси, славном своими традициями затейливых офшорно-отмывочных бизнес-схем; собственником учрежденной за 48 часов до той продажи АРК является анонимный консорциум — наверняка совпадающий на сто процентов с Советом директоров РАК; продажа несомненно фиктивная, однако все в рамках закона, а оформлением и юридическим сопровождением сделки занималась сама адвокатская контора Sullivan & Cromwell (кто те Салливан и Кромвель, адмирал, конечно, понятия не имел, но по придыханию и воздетому указательному персту консула догадался, что в его, адмиральских, понятиях это должно звучать примерно как «Нельсон & Хорнблауэр»).

В общем, ребята, заключил консул, попали вы тут — конкретно, и хорошо, если только на бабки: уж и не знаю, какую предъяву за этот вот беспредел (кивок в сторону пожарища) выкатит правительство Соединенных Штатов правительству Ее Величества — но крайними по-любому выходите вы… Ну вот что у вас, у британцев, за понты такие: чуть чего не по-вашему — сразу за ствол хвататься? Вели бы себя по понятиям, как говорено: перетерли бы сперва с пацанами, с крышей (кивок в сторону кронпринца) — глядишь, и развели бы углы… Благодарите Бога, что реального ущерба Компании вы не нанесли, скорее наоборот — так что особо волну гнать на вас они не станут; по-хорошему — так они вам еще и проставиться б должны…

Адмирал извлек из себя лишь словозаменительное вопросительное междометие. Консул с удовольствием пустился в объяснения. Оказывается, вся недвижимость нью-джерсийской компании АРК была сразу застрахована на умопомрачительную сумму; главная же фишка этой сделки — американские страховщики (явно получившие от АРК инсайдерскую наводку — но ничего ведь теперь уже не докажешь…) успели оперативно перестраховать свои консолидированные риски… в Англии! Так что АРК на этом артобстреле здорово разбогатела, американский страховой бизнес не потерял ни цента — а часть вторая Мерлезонского балета ожидается в доброй старой Англии: ведь выплаты по страховке Жемчужного грозят такие, что это поставит на грань банкротства пару-тройку солидных компаний с репутацией. И тем просто ничего не остается, кроме как в судебном порядке переводить стрелки на Royal Navy: реальным-то виновником происшедшего, как ни крути, являетесь именно вы, адмирал, — ласково припечатал консул, — с вашими поспешными и некомпетентными действиями. И, честно говоря, мало сомнений, что по возвращении в Лондон именно вас и назначат в козлы отпущения — и адмиралтейское начальство, и британское общественное мнение…

 

 

11

 

Паровая канонерка под хавайским флагом осторожно пришвартовалась к изрядно побитому ядрами, но все же устоявшему пирсу Жемчужного. Один из пассажиров канонерки — высокий, в мундире — ловко спрыгнул на известковые плиты покрытия, не дожидаясь, пока матросы установят трап; второй — низенький, в жилете и цилиндре — предпочел все же дождаться: опасался, видать, «расплескать чувство собственного достоинства». Бросив прощальный взгляд на вытягивающуюся из гавани эскадру (командующий Прайс сухо известил своего соправителя Депуанта, что не имеет приказа Адмиралтейства открывать военные действия против Хавайского королевства, союзного нынче Соединенным Штатам, так что ежели мсье контр-адмирал желает продолжить операцию по захвату Жемчужного, то действовать ему надлежит сугубо самостоятельно, от лица одной лишь Французской империи; на том все и кончилось — «впредь до получения новых инструкций»), пассажиры направились к высыпавшим уже им навстречу защитникам базы — чумазым, как черти, но не претерпевшим — слава Всевышнему! — потерь в личном составе.

Со Штубендорфом кронпринц Каланихиапу обменялся крепким рукопожатием, а с Витькой — обнялся как старый кореш: «Здоров, Виктуар!»  — «Привет, Коля!»; засим обоим компаньерос был представлен новоприбывший американский консул, мистер Сэмюель Симпсон — «Можно просто Сэм, рад знакомству, парни, много о вас наслышан!»; переминающийся уже с ноги на ногу смуглый рядовой состав чинно поприветствовал представителей дружественных наций и стремительно убыл в увольнительную, в соседний поселок Уайкики — распускать павлиний хвост перед девками, соря свежевыплаченными боевыми.

— Все ведь, все, — дурашливо причитал Витька, сопровождая гостей к чудесно пощаженному ядрами и ракетами плетеному бунгало на морском берегу, — все, что было нажито непосильным трудом! Причалов — три, конторских зданий — три, амбары — три… действительно ведь три, чтоб мне лопнуть! Сухой док…

— …Три! — подсказал принц.

— Не, три дока — это перебор… Мы же честные бизнесмены, верно, Сэм? Ну, в смысле всего прочего, по списку?

— Да не вопрос! — хмыкнул тот. — Я-то любые ваши предъявы подпишу — бумага, она все стерпит. Все равно оплачивать весь этот банкет предстоит королеве Виктории — ну, заложит, на крайняк, свой волшебный чепчик…

— Эй, вы это бросьте! Что еще за три конторы, какие, к дьяволу, три причала?.. — вскинулся было Штубендорф, но осекся, остановленный довольной Витькиной ухмылкой: в этот раз любимое начальство-таки купилось!

Вообще-то с чувством юмора у того был полный порядок, просто на темы любви и смерти немец шутить еще может, а вот про сплутовать в отчете — нет, это святое! Ну так — за то ихнюю германскую нацию и ценят нарасхват по всему миру…

— Да, похоже у вас тут и вправду сгорело все... нажитое непосильным трудом, — пробормотал консул, разглядывая вблизи устрашающий пейзаж позади бунгало.

— Ну, все ж таки не совсем все: выпивку вот уберегли, — успокоил того начбазы, ловко сервируя на плетеном столике роскошный натюрморт, не посрамивший бы лучшие портовые кабаки от Вальпараисо до Акапулько. — Джин, виски, ром? — льда, к сожалению, предложить не можем: весь растаял в процессе ракетного удара…

Сдвинули стаканы — за знакомство. Витька — балаболка — поведал в красках, что ощутил себя сегодня истинным Нероном, любующимся на подожженный им Рим; да и вообще он, похоже, — Нероново перевоплощение, вот, кто не верит — и развернулся в три четверти на манер бюста, гордо вскинув подбородок в ореоле растрепанной рыжей бороды. (Борода та чуток обгорела справа, пока они на пару с Иоганном, в промежутках между залпами, выколупывали тот чертов второй флаг из тлеющих развалин конторы — от арапов-то проку никакого, — и как он едва не рехнулся от ужаса, юркнув от засвистевших вокруг осколков обратно на свое насиженное местечко в траншее и наткнувшись там на неразорвавшееся 48-фунтовое ядро от бомбического орудия, по немыслимой траектории впечатавшееся, дюйм в дюйм, в место, покинутое им за минуту до того, и разметавшее в железные брызги оставленный им у стенки штуцер; это ведь мне чудо Господь явил, чего ж тут не понять-то?) Принц меж тем, наивно округлив глаза, принялся уточнять: а при чем тут Рим, Нерон ведь сжег Москву — ну, в 12-м году, разве нет? Витька успел уже набрать воздуха в легкие для отповеди «всяким слезшим с пальмы», когда сообразил: на сей раз купился он сам, стыд головушке… Разлили по второй.

— Вы, чувствуется, давно дружны, джентльмены? — полюбопытствовал Симпсон, последовательно чокаясь с принцем и Витькой.

— Да порядком… Вместе учились в Петроградском университете, на инженерном, только он закончил, а я вот — так и не доучился: завербовался как-то из любопытства в рейс в Южные моря, увидал здешних девушек, ну и все — пропал для опчества… Ну что, джентльмены, — по-моему, самое время выпить за любовь!

За любовь выпили с удвоенным энтузиазмом. Отсюда разговор плавно перешел на многообразные преимущества полинезийских женщин перед европейскими — ну о чем еще поболтать четверым мужикам за стаканом доброго самогона? Принц поведал, что его дедушка, объединитель Архипелага Камеамеа Великий, к христианской вере вообще относился весьма прохладно и миссионеров, в отличие от всемерно привечаемых им европейских военных инструкторов, крайне не любил (есть их он, правда, решительно возбранял — аргументируя для подданных это тем, что они «неприятны на вкус и, возможно, даже ядовиты»), однако царя Соломона искренне числил за исторический образец для подражания — особенно по части его семисот жен и трехсот наложниц; всем ведь известно, что он и объединение Хавайев затеял исключительно затем, чтоб прибрать к рукам… скажем так… гаремы поверженных warlords. Американец слушал открывши рот и, похоже, всему верил; во всяком случае, когда он спросил: «А велик ли ваш собственный гарем, принц?», непохоже было, что он шуткует.

Гхм-гхм… — едва не поперхнулся ромом кронпринц, генерал от артиллерии и прочая, и прочая. — Вообще-то, Сэм, я православный… по старой вере к тому же. А насчет гарема — любопытная идея, поделюсь сегодня со своей Аленадмитривна, думаю, ей понравится! Приглашаю вас в четверг на ужин — у нас как раз будет британский консул, запеченный в банановых листьях, — вот вы с ней там как раз и обсудите кандидатуры одалисок…

— Ах, ну да, у вас ведь супруга — русская…

Калифорнийка, из Новой Сибири. Она тогда как отрезала: «Хоть и люб ты мне, Коля, а за некрещеного я никак не могу, даже и не упрашивай» — ну и вот…

— О!.. А как приняла вас семья леди?

— Ну, как… Как обычно принимают зятя из понаехавших! Представляюсь по всей форме: так, мол, и так — звать Каланихиапу, по здешнему — Коля, царский сын с островов Елизаветы, инженерный факультет Петроградского университета, жить не могу без вашей Аленадмитривна, так что благословите, батюшка с матушкой, и все такое. Матушка, Катеринаматвевна, — в слезы: «Это ж в Южные моря, страсть-то какая, они там, сказывают, по сию пору людей едят!» А батюшка, Димитриспиридоныч, на меня и не глядит даже, только пальцем своим корявым, лесорубским, в мою сторону тычет да бороду топорщит: совсем, мол, девка от рук отбилась, вот они — ваши каникулы у столичных тетушек, срам сплошной, и кого нашла себе, нет, кого нашла — мало что арап, так еще и нехристь, а копни поглубже — так небось и людоед в придачу! Ну что вы такое говорите, батюшка, урезонивает его Аленадмитривна (она, между прочим, только снаружи мяконькая, а внутри там — ого-го, орудийная сталь…) — он православный, да и как бы я за нехристя-то, сами-то подумайте! Тут старикан меня впервые заметить соизволил и спрашивает — брюзгливо эдак и, чувствуется, с затаенной надеждой: «Правосла-авный, гришь?.. Никонианин, небось?» Но Аленадмитривна и тут ему ни единого шанса не оставила: «Да как вы могли такое подумать, батюшка! Он по нашей, по старой вере — сам отец Никодим его и крестил. Ну и чего вам еще от человека надо — справку с печатью, что он людей не ест?»

Тут старикан малость поостыл и разговор повел в конструктивное русло. Ну ладно, ухмыляется, царство твое нам без интереса, тем более что там небось пара хижин под тремя пальмами, а лучше скажи-ка ты мне, анжанер, вот что: мы тута водовод затеяли, так нужно перейти ущелье, пролет у фермы двадцать две сажени, матерьял — сосновый кругляк плюс тяжи железные... Короче, выдает он мне задачку на Resistance des Materiaux! Мать честна, Аленадмитривна-то про отца говорила — «купец, купец», ну я и думал — merchant, купи-продай, а он-то — лесопромышленник, во всякой инженерии сечет с пол-оборота!.. Курс мостостроения нам тогда сам Журавский читал — по приглашению Лобачевского, и про расчеты своего Веребьинского моста излагал во всех деталях, но поди вспомни так вот, навскидку — чего там было про касательные напряжения? Но вспомнил, однако, все формулы — благо соображалка у меня как раз на экзаменах-то и включается на полную — и посчитал в первом приближении, и вроде даже в цифрах не сильно проврался… Дед похмыкал недовольно, но уже, чувствуется, дал трещинку, а тут еще и Аленадмитривна улучила миг, зашла с фланга, обняла его и расцеловала в обе щеки, ну и — махнул он рукой: «Ин ладно! Накрывай, Матвевна, на стол — знакомиться будем. Как бишь тебя — Коля? Водку-то пьешь?» — «А как же, — отвечаю, — особливо ежели под грибочки! Вот, помню, угощали меня как-то раз такими — рыжиками…» — «Ща сделаем!»

В общем, произвел я тогда на father-in-law вполне благоприятное впечатление. Он даже, как первый штоф осилили, к себе меня звал: «Слушай, на кой тебе то царство под пальмой? Ты же парень с головой, с образованием, за словом в карман не лазишь — значит, с людьми работать сумеешь. Давай к нам в Дом, инженером: через два года ты — начальник участка, через пять — Главный инженер, зуб даю! У меня ж на работников нюх…» Пришлось старика расстроить: «Вы же сами-то, Димитриспиридоныч, небось, не у тестя под крылышком карьеру ладили?» Тот только головой покрутил: «Тоже верно…»

Виктуар вон у нас шафером был на свадьбе. А приданого, между прочим, за Аленадмитривна дали — паровой фрегат с пушками Пексана, во как!

Витька понимающе хмыкнул. Лесопромышленники Евстигнеевы, из семьи которых происходила нынешняя хавайская принцесса (и — тьфу-тьфу-тьфу — будущая королева), были почтенным, чисто семейным (такое до сих пор иногда случается среди новосибирских староверов) Домом; в компанейской иерархии они вряд ли стояли выше третьей дюжины, и снарядить в одиночку паровой фрегат было им, конечно, не под силу. Корабль явно представлял собой неафишируемый дар Компании дружественному Королевству, которое вынуждено было всемерно подчеркивать свой нейтралитет, демонстративно избегая прямых военных союзов с иностранными державами. Все это, как он понимал, и привело в итоге к подписанию давно продавливаемого кронпринцем договора о Вечном нейтралитете Хавайев — единственно возможного варианта спасения для этой лакомой землицы. Как Коля умудрился протащить того брыкающегося и плюющегося верблюда сквозь игольное ушко Королевского совета — одному Богу ведомо, и Витек сейчас мысленно аплодировал талантам своего университетского друга.

(Спустя полгода в Уайкики к Витьке подсел в баре невзрачный человек, провяленный и прокопченный тропическим солнцем до полной утери национальной идентичности, и обратился к нему на чистейшем русском без следов акцента: «Кореш-то твой, принц Коля, совсем по беспределу пошел — нешто можно так вот британские антиресы чморить… Как думаешь, сколько ему теперь жить осталось: месяц али два — побьемся на бутылку?», шевельнув подбородком на стоящий перед Витькой недопитый вискарь. «Побьемся!» — согласно кивнул тот и, поудобнее перехватив за горлышко четырехгранную баклагу, обрушил ее на голову провяленного — да не на темечко, а поближе к виску, именно чтоб убить гада до смерти. Только вот бутылка свистнула по пустоте, рука Витькина оказалась перенятой в хитрый, дико болезненный захват, а провяленный продолжил, не сменив даже тона:

— Остынь, дурашка, и слушай меня теперь, как пророка Даниила, вещающего истину Господню. Фишка в том, что Компания — наша с тобой, в смысле, Компания — желает как раз, из своих собственных резонов, видеть и впредь твоего Колю живым и невредимым… ты бы, кстати, плеснул мне, для поддержания разговора меж приятелями, а то люди уже оборачиваются… Так вот: есть в стране Индии такая любопытная секта — туги-«душители», почитатели тамошней богини смерти, Кали; убивают эти ребята — во славу своей дьяволицы — много и постоянно, со вкусом и с выдумкой, нищих и раджей. Что туги те будто бы умеют летать по воздуху и проникать в запертое помещение сквозь замочную скважину — сомневаюсь, но про кучу всяких иных ихних умений, для европейца вполне сказочных, — свидетельствую со всей ответственностью. И вот последним рейсом к здешнему представителю Ост-Индской компании прибыли из Фансигара двое якобы старых его слуг: ребята из этих самых… Как полагаешь: с чего бы это и к чему бы это?

— Принц знает? — гулко сглотнул Витька.

— Узнает, когда и если это будет сочтено целесообразным, — отрезал провяленный. — Давненько, что ль, не давал советов мамаше по части варки борща?.. Да и не о принце у нас сейчас речь, а именно о вас, Виктор Сергеевич. Вокруг принца-реформатора — а вы, так уж сложилось, причислены молвой к его друзьям — становится крайне неуютно: высокие деревья, знаете ли, притягивают молнии, и Компания будет весьма огорчена, если одной из них ненароком убьет племянника досточтимого Саввы Алексеича… Убирались бы вы отсюда по добру по здорову, а, Виктор? Южные моря большие, а на Таити девки, сказывают, еще краше здешних…

— Это за кого ж вы меня считаете, а?.. Ладно, к делу: могу я вам помочь?

— Можете, — тяжело вздохнул провяленный. — Если будете держаться от всего от этого как можно дальше и не станете путаться под ногами у профессионалов.

— Ну, как знаете. Значит, придется мне — самому. Туги, стало быть…

— Ладно, — вздохнул провяленный еще горше (и с горечью этой, как сообразил позже Виктор, чуток даже переборщил). — Мы подумаем, как вас приспособить к делу — к нашему делу. А про тугов — забудьте и думать: это приказ. Вам такое слово, судя по вашей биографии, не знакомо ни в каком приближении, но если вы дорожите жизнью своего друга — да и своей собственной, между прочим, тоже, — придется выучить. Доступно?

— Вполне.

А через пару дней двоих служителей-индусов из представительства Британской Ост-Индской компании понесло за каким-то чертом прокатиться на каноэ; каноэ перевернулось, а плавать индусы, как выяснилось, не умели вовсе, такая вот печаль. Расследование — во всяком случае, официальное, полицейское — подтвердило: чистый несчастный случай. А Виктор, услыхав об утопленниках, ощутил вдруг тот же ледяной холод в желудке, как когда-то при виде развороченной 48-фунтовым ядром стенки окопа с отпечатком своего штуцера: только сейчас до него дошло как следует, что человек из разведслужбы Компании ни капельки не шутил и даже не сгущал красок.)

— Мы тут, между прочим, — продолжал тем временем принц, — вполне даже не чужды прогресса: послали намедни в Новотобольск, бабушке с дедушкой, фотографические портреты внуков. Вот ведь до чего современная техника дошла — уму непостижимо!

— Кстати, Сэм, о фотографии, — подал голос молчавший до сих пор Штубендорф, и консул тотчас отставил недопитый стакан, сделавшись сразу очень серьезным. — Вы тут удачно сказали, что «бумага все стерпит». Так вот, есть такая бумага, которая стерпит не все: фотографическая. У нас есть фотоизображения поселка, до и после бомбардировки; «после» — это в виде непроявленных пока фотопластинок, но не суть важно… Так вот, если бы вы заверили своей подписью и консульской печатью эти пейзажики — ну, в дополнение к текстовому описанию причиненного ущерба, — это было бы именно то, что надо.

— Любопытно… Я никогда не слыхал, чтоб фотографические изображения принимались судом в качестве доказательства, но, возможно, мы как раз и создадим прецедент! О-кей, джентльмены, я сделаю все, что в моих силах. Однако вы, надеюсь, не строите себе особых иллюзий: успех такого рода иска будет определяться не столько юридической безупречностью вашей позиции, сколько состоянием отношений между Соединенными Штатами и Великобританией: сейчас они, к счастью для вас, находятся близ точки замерзания, но если они вдруг потеплеют — или, наоборот, накалятся до грани настоящей войны…

— Ну, это-то понятно… Спасибо, Сэм, Компания будет вам весьма обязана.

— А можно тогда задать вам вопрос? Это, конечно, вовсе не мое дело, но… У меня сложилось впечатление, что если бы адмирала вовремя известили, что этот бережок облюбовал для своего гнездовья белоголовый орел, они, скорее всего, воздержались бы от бомбардировки. А вы загнали крысу в угол: Прайсу теперь светит трибунал, и спасти его может только крупный и быстрый успех, победоносная атака на калифорнийские города… Так вот, вопрос: может, этого вы как раз и добивались, а Pearl Bay — лишь пожертвованная в этом гамбите фигура?

— Я не могу ответить на ваш вопрос, Сэм. Я действительно не знаю, но даже если б и знал…

— Спасибо, Иоганн. Собственно, вы уже и ответили.

 

 

Апрельский номер журнала “Новый мир” выставлен на сайте “Нового мира” (http://www.nm1925.ru/ ), там же для чтения открыты февральский и мартовские номера.

 

 

 

 

Версия для печати