Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2014, 8

Зола и йод

стихи

Маркова Мария Александровна родилась в Магаданской области в 1982 году. Окон-чила филологический факультет Вологодского педагогического университета. Автор трех поэтических книг. Лауреат нескольких литературных премий и поэтических фестивалей, в том числе премии Президента РФ для молодых деятелей культуры (2011) — с формулировкой «за вклад в развитие традиций российской поэзии» и фестиваля «Киев-ские Лавры» (2013). Живет в Вологде.

 

 

 

 

* *

*

 

Прими дары — пустые погремушки,

головки мака, ветер, стебельки.

У жалких трав, растущих вдоль реки,

белёсые ресницы.

 

Мне ничего не надо. Ни рябин,

ни оспин на коре их, ни багровых

тяжёлых ягод, ни совсем бескровных

и несъедобных снежника плодов.

Не знаю, для чего они росли

и почему не станет их когда-то,

как и меня, но ничего не надо,

ни воздуха, ни этой вот земли.

 

Всё кончилось, и красота исчезла,

нет, не исчезла, но превозмогла

саму себя и стала как игла,

бессмысленно снующая в пространстве,

и мне отныне некуда пойти.

Придумала себе пустое дело

и у реки стою оцепенело —

ни умереть, ни вновь произойти.

 

 

 

 

 

* *

*

 

…и слёзы нахлынули с третьим ударом,

и музыки нет тяжелей.

«Налей, — говорю, — мне налей.

Я больше не знаю, что делать мне с даром,

что делать мне с садом,

что делать мне с адом,

кого опалять мне бессмысленным жаром,

 

как сделать ещё больней...»

 

Последнее, это бесчувственный вывих,

встать в угол и видеть спиной

ужасные тени в безлиственных ивах.

 

Зачем вы пришли за мной?

 

Кого эти чёрные мальчики лепят

из снега у нас во дворе?

С утра я, расплакавшись, падаю с неба.

Я тающий снег в ноябре.

Едва меня схватишь, и пальцы немеют,

капли бегут в рукава.

 

Как они над исчезающим смеют

произносить слова?..

 

Люди, люди мои, не мои вы

соловьи, не мои семена.

Вы… а чьи вы теперь, чьи вы?

Вам — червонные имена,

вам — червонные одеянья,

раны червонные, ягод сок,

смерти багряной над всем сиянье —

вам выходит последний срок.

Кто жалеть вас не перестанет,

по волосам проведёт рукой,

кто любить вас да не устанет?

 

Есть ли ещё такой?..

 

 

 

* *

*

 

Приснилось, что я декламирую чьи-то стихи.

По дому хожу, декламируя чьи-то стихи.

Стою у плиты, декламируя чьи-то стихи.

В кровати лежу, декламируя чьи-то стихи.

 

Хо-хо, хо-хо-хо.

 

Из музыки громкой, из памяти звучной — чужой —

на свет извлекла я грохочущий город большой

и, шума его испугавшись, прижалась к стене

ближайшего дома, и некто участливый мне

спустил из окна физкультурный свисток. По свистку

я сразу проснулась, и — форточка в левом боку.

Смотри, моё сердце, ты в форточку эту на свет —

какой он огромный, чего в нём для радости нет.

Пойдём погуляем, и я покажу тебе парк

и женщину с парой великолепных собак.

Собаки играют, взрывают листву на бегу.

Ты тоже их видишь из форточки в левом боку?

А можно в кино, на последний сеанс. В полусне

расплачься от чувства неясного тихо во мне.

Закончится фильм, и зажгут над встающими свет,

но маленький свет, без особых каких-то примет.

А дома я книгу открою, но в книге слова,

а ты не умеешь читать, и болит голова.

 

Не страшно ли, зрячее сердце, когда темнота

внезапно приходит и сон размыкает уста

и вместо меня начинает читать? За окном

такие слова, что от них содрогается дом.

По комнате тела ты ходишь, стучишься — тук-тук,

часы отвечают на вызов спокойно — тик-так,

а время уже открывает огромный сундук

и всё туда прячет, как будто какой-то пустяк.

 

Вот свет пропадает, и следом за ним под «тик-так» —

женщина с парой великолепных собак,

кинотеатрик, и камерный зальчик, и мы,

бедный мой зайчик, не выйдем из этой тюрьмы.

 

 

 

* *

*

 

В дом входя, о притолоку ударься

лбом, высокой жизни прерви полёт.

Ты сегодня вернулся на Землю с Марса.

По домам распущен военный флот.

У кровавых цинний одно качанье

на уме, вращенье, в глазах темно,

туч ползущих пар, выкипает чайник,

можно чаю, не рано ли так темно.

Нынче рано спускается ночь, звезда нам

отказала в милости, скуден жар,

потому так холодно жить землянам,

а куда прикажете нам бежать.

Ты же видел, осквернена планета,

хризопраз погас, потускнел берилл,

только летом жалкие вспышки света,

будто кто-то в сумерках прикурил,

огоньков дрожание, хороводы

бледных струек воздуха, пелена

замутнённая на глазах природы,

безмятежные страшные бельма сна.

Острова уходят зимой под воду,

сокращается суша и ветер тих,

но и мы — сосуды золы и йода —

отдалённо похожи судьбой на них.

Струпья, складки, язвы, дыханья хрипы,

кашля сгустки, глаз золотая тля,

столько влаги, что к спящим приходят рыбы,

плавниками скользкими шевеля,

и такие спящие не проснутся,

до костей объедены темнотой,

но и кости силятся улыбнуться —

череп щерится, матовый и пустой.

У кровавых циников стало хлебом

обсуждать, что не было нам преград,

но теперь мы заперты целым небом,

пешими скитаются мор и глад.

Мор и глад — твои, возвращенец, братья,

с молоком впитали вы кровь Земли,

земляное вскоре наденешь платье —

рукава в траве и подол в пыли,

а о звёздной пыли, о звёздной воле

вспоминать вернувшимся не с руки,

посмотри, как светятся в чистом поле

плазмоламп сферических маяки.

 

 

* *

*

 

Муха времени, что ты жужжишь,

муза времени, где ты живёшь?

Или в листьях гниющих лежишь,

или листьев оставшихся дрожь

ты и есть? Или, ветер всему,

только холод приносишь и свет?

Говори, я твой голос приму

за ответ.

 

Кто бы с нами весь день напролёт

говорил и показывал: там,

высоко-высоко, самолёт.

Полетаам?..

Здесь так странно ещё говорят.

Нет, скорее, теряя, поют.

Солнце осени — чёрный агат.

До затмения — пара минут.

 

Мне звонили сегодня с утра

и ошиблись. Пришлось извинить.

За окном раскололась гора,

и внутри оказался магнит.

Я смотрю на него сквозь стекло,

и уже запотело стекло.

Всё равно я небесный металл,

а магнит никогда не летал.

 

 

* *

*

 

Вдруг проснулась, оттого что плохо,

оттого что прямо под окном

девочки вызванивают Лёху,

обливаясь в темноте вином.

Что за горе, после выпускного,

на задворках, плакать на плече

у подружки, с кем-то на два слова

отлучаться и терять ключи,

плакать над потерей, отлучаться

и подружку громко подзывать.

Крепким сном забылись домочадцы,

провалились в бездну, как в кровать,

в тартар ночи. Из такой-то ямы

не поднимет соловей звонка.

Только снится «мама, мама, мама…»,

и во сне сжимается рука:

«Говорите! Я у телефона.

Понимаю голоса сирен

и вхожу бестрепетно с балкона

в душную стоглавую сирень.

От неё лиловые помехи,

ссадины, укусы, синяки.

О какая сладкая досада —

ваша молодая красота!

Но куда ты, милая планета?

Детской шеи ранит белизна.

Скоро дочь придёт — едва одета.

Мне её природа не ясна.

Так бывает — набежит тревога,

столько дел, а места не найти —

все цветы утраченного луга

начинают плакать и цвести».

 

 

* *

*

 

В железнодорожном саду образцовом,

с утраченным временем, в облаке тлена

весь день под дождём в палантине лиловом

гуляет сирень, и сминается пена

листвы. Потемнели трава и тропинки,

вокруг ни души, потому прояснилось,

и капли бегут по лицу без запинки,

как будто хорошее что-то приснилось.

 

Быть может, выходишь ты утром из дома

и смотришь на свет, открывая впервые

страницу беспамятства или надлома,

быть может, тебя провожают живые,

но некому встретить, когда у замочной

ключи превращаются то в соловья,

то в белую шапку головки цветочной

и жизнь начинает двоиться твоя.

 

Но если я встречу тебя за чертою,

в запущенный сад отведу за собой,

ты станешь прорехами в кронах, водою,

роящимся светом, травинкой любой.

 

 

Октябрьский  номер журнала “Новый мир” выставлен на сайте “Нового мира” (http://www.nm1925.ru/), там же для чтения открыт сентябрьский номер, в “Журнальном зале” «Новый мир» № 10 появится после 28 ноября.

Версия для печати