Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2014, 6

Паддингтон

стихи

Звягинцев Николай Николаевич родился в 1967 году в Московской области

Звягинцев Николай Николаевич родился в 1967 году в Московской области. Окончил Московский архитектурный институт. В начале 1990-х вместе с Андреем Поляковым, Игорем Сидом, Марией Максимовой и Михаилом Лаптевым был участником поэтической группы «Полуостров». Автор нескольких поэтических книг. Стипендиат фонда Памяти Иосифа Бродского (2009), лауреат премии «Московский счёт» (2013). Занимается графическим дизайном в сфере рекламы. Живет в Москве. В «Новом мире» публикуется впервые.

 

 

 

                  *   *

                    *

 

Где твой голос, расскажи мне,

Весь такой прохладный, жирный,

Осторожный, как лиса.

В мире сонных полукружий

Я его не обнаружил,

Всё чужие голоса.

 

Кожа пробковых панелей,

Жёлтый запах карамели,

Где ты сделалась лисой,

Что всегда хотела много

Слишком быстрых остановок,

Слишком разных голосов.

 

А теперь в любом кармане

Столько скомканной бумаги,

В каждом ухе рыжий звук,

Словно такса или лайка,

Как английская булавка,

Ловит сердце на испуг.

 

 

               *   *

                 *

 

Вот он, любимый до привыканья,

Первый снег на твоих плечах.

Так помогают себе руками,

Когда надеются закричать

 

Про безумие льда и пара,

Зимний праздник горячего лба,

Пока смотрю, как она наступает,

Проводит пальцами по губам.

 

 

                *   *

                  *

 

Время года, хозяйка неба,

Та, кому никогда на милость,

Ты увидишь, когда стемнеет —

Мы придвинулись, удлинились.

 

Что от лавочки до мишени,

Даже если погоды мало,

Есть обёрточная отношений,

Парафинированная бумага.

 

 

                *   *

                  *

 

Знает ли кошка, что будет зима

С точкой на середине круга,

Про фиолетовые закрома,

Про её чёрно-белые руки.

 

Что мышиная наша возня,

Шар, живущий в оконной раме,

Через неё и через меня

С подмосковными номерами,

 

Что, забыв посчитать до ста,

Стоит весёлая, штыковая

Венецианская пустота

Или как её называют.

 

 

 

     Паддингтон  

 

Устрица, скоро спины,

Над ними лёгкий плавник.

Ты легко и бесстыдно

Раскроешься с каждой из них,

 

Почувствуешь себя ловчим,

Выберешь одного.

Это увидит лётчик,

Порадуется за него.

 

Утренний серебристый,

А вечером золотой

Подпустит его на выстрел,

Позавтракает с пустотой,

 

Скажет: «Один влюблённый,

Которого я везу,

Сейчас провалится в Лондон,

Ловите его внизу».

 

 

               *   *

                 *

 

Фотография — сладкий лук.

Человек поднимает руки.

Перелистывая друг друга,

Поднимаясь наверх по трубам,

Видишь тень его на полу,

 

На листве, на верхушке ветра,

На обочине и вообще,

Среди красно-желтых вещей,

Словно облако над конвертом,

Словно курточка DHL.

 

             *   *

               *

 

Вот что, мой плюшевый, ты же знаешь:

Если кому-нибудь доверяешь,

Пока причина не потерялась,

Просто скажи ему: «Я растворяюсь

 

На этой проволоке магнитной,

С глазами в гору, душой на нитке»,

Чтобы он встал у тебя за плечами

И потащил, как пакетик чая.

 

             *   *

               *

 

Мы здороваемся, люцерна,

Смотри скорее, что я принёс им,

Как это весело и бесценно —

Кто-то тычется мокрым носом.

 

В море тающих, некрасивых,

Смешных, с перчатками по карманам,

Все хотят билетных кассиров,

Акцизных марок,

 

Запах мартовский, оружейный,

Окно, которое он откроет,

Когда появится отраженье

И можно будет его потрогать.

 

 

              *   *

                 *

 

Когда стрекозка в житейском гаме

Чиркнет фотографа по усам,

Он со своими пятью ногами

Всё за нее придумает сам,

 

Почувствует книгу чужой охоты

И наши запахи на посошок.

Но почерк, который ему подходит,

Ко мне ни разу не подошёл.

 

Ведь так умеет одна стрекозка

На моментальной своей одной —

Спокойным шагом, пустым и скользким,

В любое распахнутое окно.

 

              *   *

                *

 

У прошлого в пальцах бывает сыро

На все четыре стороны сыра.

Просто Рима ещё не случилось.

Та, что будет потом над ним,

Она пока что северный кнедлик,

Который плавает в сторону неба,

В чей-то поднятый воротник.

 

А кто-то любит её, листает,

Глупый, думает, что растает,

Ему даже хочется с ней местами,

Уже придуманной пустотой,

Когда их четверо или трое

На самодвижущейся дороге,

Где будет Аппиева потом.

 

Версия для печати