Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2014, 4

Вместо баллады

стихи

Лукьянова Ирина Владимировна родилась в Новосибирске, окончила гуманитарный факультет Новосибирского государственного университета. Преподает литературу в московской школе «Интеллектуал». Автор биографии Корнея Чуковского в серии «ЖЗЛ» и пяти книг прозы. Повесть «Стеклянный шарик» заняла третье место на конкурсе подростковой литературы «Книгуру» в сезоне 2012 — 2013 г. Живет в Москве. В «Новом мире» публикуется впервые.

Сохранена авторская пунктуация.

 

 

 

 

Царь с царицею простился,

В путь-дорогу снарядился,

И царица у окна

Села ждать его одна.

 

Или же:

 

Эрмий, наш вестник заботливый, нимфе прекраснокудрявой

Ныне лети объявить от богов, что отчизну увидеть

Срок наступил Одиссею, в бедах постоянному; путь свой

Он совершит без участия свыше, без помощи смертных.

 

 

Вот песочный терапевт говорит про принципы терапии

Принципы довольно простые:

В этой коробке песочек, можно строить свои миры

В процессе игры,

Можно рассказать сказки и истории.

А в теории

Твое творчество, чем более вольготное,

Тем больше выдает терапевту твою подноготную.

И еще одно:

В этой коробке голубое дно.

Кому надо — море, кому надо — река.

И весь мир из песка.

И куклы тебе в руки

Ну, если не боишься, что все эти штуки

Расскажут твою страшную тайну

Нечаянно.

 

Не в порядке терапии, а в порядке творческого эксперимента

Устроим в коробке по потребностям момента

Царство, в котором царевна скучает, шьет и вяжет,

За весь день никому слова не скажет,

Сказать-то некому: заперта в башне

«Ффу», только и сказано за весь день вчерашний,

Ну и за сегодняшний — «где ж ты, мой свет?»

Экспозиция заканчивается, пора двигать сюжет.

Завязка: царевич на белой коняшке скачет через чащобу

Проведать в башне свою зазнобу.

Он совершил подвиг, убил дракона

Совершенно законно,

Искупался в драконьей крови,

Теперь едет признаваться в любви.

 

Тут пропуск, потом свадьба, мед-пиво пил, по усам текло, в рот не попало,

Поэт был пьян, болтал что попало,

Был изгнан в глухую провинцию у моря,

Много лет ничего не писал от горя,

Когда был прощен и явился назад — у царя с царицей уже сын и дочка,

Сыну шесть, дочке четыре годочка,

Царь мудр, златобород, судит праведно, рассуждает здраво,

Милости раздает налево и направо,

Верен в дружбе, беспощаден к врагам, любит жену.

Царица протягивает руки свои к прялке и персты к веретену,

Пурпур и виссон одежда ее, и семья ее не боится стужи,

Потому что обута и одета, и в жене уверено сердце мужа.

У поэта случился запой, пропускаем еще страницу,

А на следующей странице прилетают черные птицы.

Они несут плохие вести.

 

У царицы сердце не на месте.

Царь покидает страну,

Собирает флот, идет на войну.

Дети плачут, жены ревут, царица на городской башне

Озирает заплаканными глазами огороды и пашни,

Видит дым вдалеке и кровавый закат.

Плачет и заклинает стихии, чтобы муж вернулся назад.

Еще говорили, что обернулась зегзицей, грянувшись оземь,

Но врут, конечно. Дальше бесконечная осень,

Плохие вести, гонцы умирают у порога,

Выкрикнув напоследок — нас мало, а их там много.

Шторм выбрасывает обломки кораблей с местным узором.

Царица на башне сверлит небеса отчаянным взором.

Дети растут и дерутся, царевич рвется воевать,

Царевна ябедничает и прячется под кровать.

Царевна капризна, царевич обидчивый задавала.

Царица печет хлеб, добывает шерсть и лен, изготавливает покрывала,

Притащила себе ткацкий станок в покои

И по ночам пытается выткать что-то такое

Эпическое — жизнь свою, что ли, в полоске ткани.

Ни шиша не получается, потому что не садись не в свои сани.

Что наткала — распустит, потом начинает сначала.

Поэт протрезвеет, вымарает два листа, бродит по берегу у причала,

Ищет рифму, будто обронил в полосе прибоя, она не дается, а море смеется,

Потому что море всегда в таких случаях смеется.

Блещет вспышками, как олимпийский стадион, хихикает, облизывает

деревянные сваи,

Кидается дохлыми медузами, оно-то все знает,

Да нам не скажет.

А не больно-то и хотелось.

 

Царю о ту пору уже не пилось не елось,

Отвоевалось, пора домой, от армии уцелели три калеки,

Хорошо хоть живой, хотя еле живой, поднимите мне веки.

Потому что война — это не сплошное геройство,

А сплошное постравматическое стрессовое расстройство.

Царь идет назад через пол-Европы, полземли, через погранзоны, блокпосты

и таможни.

Царя пропускают, потому что ему теперь все можно,

Потому что ничего уже не нужно и ничего не страшно.

Царица каждый вечер уговаривает стихии на башне.

Царь сносил три пары железных сапог, сгрыз три железных хлеба

Царица плакала и смотрела на небо

Дети выросли и смотрят в разные стороны

Над страной летают вороны и вороны

Шлюпку царя на берег выбросили волны

Он вернулся пространством и временем полный

Сидит на берегу его царица

Перед ней разбитое корыто.

Они вообще друг друга не узнали.

 

С одной стороны — десять лет, десять стран, два ранения, тиф, плюс еще

Цирцея.

Шел-шел, наконец дошел, неужели же во дворце я?

С другой — десять лет, пятнадцать кило, седина у корней волос.

Кто кого первый узнает, вот вопрос.

Поэт в ужасном возбуждении бегает вокруг дворца.

Тащит за руку царевича, чтобы шел узнавать отца.

Но царевич Телемак

Сидит уткнулся в свой новенький Мак.

Царевна заперлась в покоях, второй час с подружкой базаря.

Триумфальная картина «возвращение государя».

Поэт напился с горя, увы,

Поэтому пропускаем еще полторы главы.

 

Они сидят в покоях у царского ложа на спиле масличного древа

Он сам спилил его, когда он был златобородый муж, а она златокудрая дева

У него тяжелые складки у рта, у нее тяжелые веки

У него тяжелые руки у нее тяжелое сердце

Они смотрят друг на друга им тяжело повернуться друг к другу

Они смотрят друг на друга и постепенно превращаются в камень

Он не может говорить про фронт она не может про тыл дети вообще ничего не могут

Боги ушли пировать на Олимп и в данном случае не помогут

Потому что мы тебе его привели с войны а дальше уже сами.

Ну вот они теперь и молчат часами

Поэт сначала хотел по привычке напиться

Но посмотрел-посмотрел и отправился на пристань топиться

Потому что два раза не войдешь в одну и ту же реку

Потому что никто никуда ниоткуда не может вернуться.

 

Тут, правда, ласточка прилетела, говорит, погоди, успеешь еще к вечному

покою,

Иди во дворец, говорит, там такое.

Идет. Царица плачет, царевна в опочивальне кидает предметы,

Царевич повернулся спиной, царь берет весло и уходит бродить по свету

Где ему чувства есть уголок или хоть издательство «Военные мемуары».

А море в волнах синего муара

В пене кружев в солнечных зайцах в морских коньках и затейливых рыбках

В ослепительных брызгах вспышках улыбках

Море дышит шуршит поет баюкает качает

Никаких трагедий принципиально не замечает

 

Поэт проплакал два дня, вышел к морю, нахмурилось серое море.

Где-то лодка с царевичем болтается в сером просторе.

Царевич теперь новый царь, у него военный союз, он важен и горд.

На другом корабле царевна плывет с женихом в его неведомый город.

Иди и умри, поэт, Гомера не переплюнешь.

Отставной царь с веслом на плече переходит Рифейские горы

Перед ним серое небо и степь, позади его море.

Царь идет поглядеть, чего на свете творится

А на берегу стоит его царица

Перед ней разбитое корыто

 

А она плевать на него хотела

Она стоит себе смотрит в серое море

Ветер треплет ее серую юбку

В ее серых глазах лучи и серые брызги

На сером лице соль пигментные пятна и ветер

На губах трещины и немного улыбки

Потому что счастья нет но есть покой и воля

 

Море съедает хижины и кипарисы

Море слизывает дома и олимпийский Сочи

Море равняет песок для следующего клиента

 

Скажи ж, терапевт, какая дурацкая сказка.

Версия для печати