Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2014, 10

Дневник

Публикация, подготовка текста, вступительная статья и комментарии Михаила Михеева

«Новый мир» продолжает публикацию дневников Александра Гладкова, начало см.: 2014, №№ 1 — 3.

Публикация, подготовка текста, вступительная статья и комментарии МИХАИЛА МИХЕЕВА.

Публикатор благодарит за содействие дочь А. К. Гладкова — Татьяну Александровну Гладкову.

 

 

 

 

Описание хобота как составной части слона

 

О «непечатных» темах в дневнике Александра Гладкова

 

По тем данным, которые предстают перед читателем и исследователем дневников Александра Константиновича Гладкова (далее буду использовать сокращение АКГ), он должен был бы называться — ходоком. Но не в том смысле, что любил пешие прогулки — как раз наоборот, о чем будет сказано ниже, а именно в том, что гулял налево, будучи ходоком по «женской части». Более того, имел обыкновение фиксировать эти «выходы» в своем дневнике. Стоит ли заострять на этом внимание? Думаю, все-таки стоит, чтобы не создавать однобокого (или даже, если угодно, — однохоботного) представления о человеке: вспомним здесь известный образ из древнеиндийской притчи о шести слепых, задавшихся целью определить суть слона, а в результате оставивших шесть совершенно разных его описаний[1].

Мне представляется возможным, что сохранность в дневнике АКГ записей интимного характера объясняется вообще чистой случайностью — именно тем тривиальным обстоятельством, что автор не успел их убрать оттуда. Он совсем не собирался расставаться с жизнью той весенней ночью 11 апреля 1976 года, когда его настиг последний сердечный приступ, в 64 года. И явно предполагал свои записи продолжать, по крайней мере в течение нескольких ближайших лет (а то и десятка-другого), и наконец когда-нибудь в будущем, посидев над ними вплотную, возможно, подверг бы дневник серьезному редактированию. (Последнее — мое собственное предположение.) В результате, вероятно, многие слишком личные материалы из дневника просто исчезли бы. Так, во всяком случае, поступали перед смертью другие опытные дневниководы, — что самому АКГ, кстати, было прекрасно известно. Так, например, сделал Александр Блок, основательно проредив дневник перед смертью: но Блок задумался над этим уже к 40 годам. И у самого АКГ мы находим рассуждения на эту тему, мол, надо было бы дневник почистить… Но осуществить это намерение ему было не суждено.

В последние годы АКГ неоднократно признавался самому себе, что ведет дневник уже полвека, — хотя на самом деле, даже когда он умер, ведению дневника, откуда ни отсчитывай его начало, все еще не хватало одного года до полных пятидесяти. Во всяком случае, первые из оставшихся собственно дневниковых записей относятся к 1928 году: именно тогда, в свои 16 лет, АКГ окончил московскую школу-семилетку и сразу окунулся в журналистику, печатая заметки и репортажи (в газетах «Кино», «Рабочий и искусство», «Комсомольская правда», «Рабочая Москва», а также журналах — «Новый зритель», «Советский театр»[2]) и постепенно сосредоточивая усилия на театральной критике. Все более раннее в его записях и вырезках — это отдельные листки и блокноты, собственно в дневник еще не оформленные, что обычно при издании относят к записным книжкам.

Вот очевидная веха при отсчете АКГ его «сознательной жизни», начало самостоятельного чтения: «С лета 24-го года я читаю почти регулярно газеты», что записано в дневнике от 4 мая 1969. Летом того самого 1924-го ему всего лишь 12 лет. Ведет ли он уже дневник? Очевидно, нет: с тех пор он просто начинает хранить свои записи, осознав их ценность, регулярного дневника в ту пору еще нет. Полвека же говорилось в конце жизни несколько с авансом, в расчете на предполагаемое в будущем обязательное продолжение.

АКГ писал:

 

7 июня 1971. <…> Вчера сшил прошлогодний дневник. У меня уже 20 «томов» сшитых и 18 не приведенных в порядок и не сшитых[3]. Если это не пропадет, то когда-нибудь историки времени будут мне благодарны. Но пишу я без подобного расчета, конечно. Просто — инстинкт и привычка — как умыться с утра.

 

Вот те самые 20 томов, плюс еще 5, которые будут им написаны до конца жизни (и тщательно сшиты), скорее всего, и следует считать дневником в собственном смысле слова, приготовленным для чтения не только внутреннего, самим автором, но и внешнего, читательского, т. е. литературным дневником[4].

Нужно ли вообще считать, что человек, ведущий дневник, обязательно каждый день в определенное время садится за стол, аккуратно открывает что-то вроде амбарной книги, макает перо в чернильницу и — начинает записывать произошедшее за день? И как вообще записная книжка или разрозненные листки делаются дневником? Ясно, что последний — нечто гораздо более организованное для чтения кем-то другим, а внутри первых текст ориентирован преимущественно только на себя самого, автора, это всегда некий подсобный материал. (Так было и у классиков жанра, в русской традиции, например, у Льва Толстого.) Записи на отдельных листках, в записной книжке или сложенные некой бесформенной кучей в папке — еще весьма далеки от того, чтобы их перепечатывать и «сшивать», что, как мы видели, делает АКГ:

 

25 сент. 1966. <…> Почти целый день привожу в порядок дневник за последние 5 — 6 лет. Есть в н<ем> и пропуски, но многое и сохранено. Почему я этим занялся? Не знаю. Перепечатал то, что было набросано карандашом на отдельных листочках. Три года даже сшил для порядка.

 

Переписывает набросанное карандашом или перепечатывает, склеивает части подневных записей — следы этого видны в дневнике АКГ. И здесь, и в других местах мы убеждаемся, что запись дневника несинхронна[5]: последние редакции «доводятся» автором задним числом, преобразуясь из некого сырья, отдельных листов, записных книжек, вырезок печатного текста. Иногда же они так и остаются в статусе записной книжки, в дневник не перекочевывая:

 

 

16 авг. 1974 <…> Приводил в порядок дневник за 1946 год. Он в большом беспорядке, многие записи без дат, большие пропуски, на отдельных листках бумаги. Это был трудный и нервный год, и не всегда хотелось записывать. И многое пропало навсегда.

 

«Пропало» здесь, очевидно, именно то, что сам АКГ при перечитывании задним числом, почти два десятка лет спустя, уже не может расшифровать, перенося свой первоначально рукописный текст из записной книжки в дневник. (О том, чтобы это сделал кто-то другой, кроме него, не может быть и речи: множество сокращений и — подчерк!) Тот послевоенный год для АКГ в самом деле оказался «нервным»: в 1945-м за пьесу «Давным-давно» он был привлечен к суду по обвинению — ни больше ни меньше как в плагиате. И только в 1946-м, не без труда, ему удалось оправдаться, обвинение было снято (но об этом следует рассказывать особо). «Трудным» этот год выдался еще и потому, что очередная пьеса АКГ, «Новогодняя ночь» (другое название «Жестокий романс»), как раз в 1946-м была снята с репертуара как «безыдейная»… За обоими обвинениями как будто стоял известный в ту пору гораздо больше, чем сам АКГ, старший собрат по перу — Николай Погодин[6].

Можно наблюдать, как составляется дневник — из отдельных записей, собираемых воедино, из вырезок газет, собственного печатного текста, клочков бумаги, отдельных листов. Параллельно этому записи, конечно, редактируются, некоторые дополняются тем, что автор не успел записать сразу, что вспомнилось при перечитывании или перепечатывании, другие же сокращаются или вовсе отметаются как не подлежащие восстановлению: некоторые оказываются просто нечитаемы, не расшифровываются (или намеренно по тем или иным причинам оставляются нерасшифрованными).

Вопрос: стоит ли обнародовать, например, такую информацию, пусть со ссылкой, в пересказе некого С-ва (очевидно, вполне известного знакомого АКГ, разносчика не совсем приличных историй, любителя «жареных фактов», например, что такой-то и такой-то известный человек тогда-то и тогда-то был доносчиком, стукачом), услышанное от третьего лица, который назван уже явно:

 

23 сент. 1971. <…> Рассказы Шкловского С-ву о разном[7]. Горький был в сексуальном отношении очень большой потенции, но не получал от женщин удовлетворения до Н. А. Пешковой (Тимоши)[8]. Максим знал, что она живет с его отцом, но относился к этому равнодушно. Эйзенштейн был сначала импотентом, потом стал пассивным педерастом.

 

АКГ понимает, что сам этот пересказ — на уровне сплетни: факты подобного пошиба, с «ароматом» сенсации, конечно, могут и даже часто бывают предметом обсуждения, но — либо в профессиональном сообществе, либо в какой-то неофициальной обстановке, «свойской» или так называемой «мужской» компании.

В воспроизведении следующей (того же рода, что и предыдущая) записи в дневнике АКГ, очевидно сделанной с чьих-то слов, а потому остро субъективной, возможно, недостоверной, уже нет как будто ничего специально зазорного (кроме как для одного из упоминаемых в ней лиц, на тот момент уже 20 лет покойного):

 

19 мая 1966. <…> Литинский[9] подтверждает то, что рассказывал мне художник К. Ротов[10]: его посадил Лебедев-Кумач[11], ревновавший к нему свою жену, которая была влюблена в Костю. Сам Литинский тоже сидел какое-то время.

 

Информация вполне «умопостигаемая»: просто типичная передача частного мнения, которое каждый может или воспринимать или отмести как недостоверное, просто как «слух». История, надо полагать, расставит в итоге подобные разрозненные свидетельства по своим местам, отсеяв ошибочные, привходящие обстоятельства, но — подтвердив факты.

Здесь мы переходим уже ко второй запретной теме дневника. Естественно встанет и вопрос, насколько этически обосновано распространение тех или иных слухов. Ведь при передаче «слуха» происходит опасное размывание ответственности за сказанное. Особенно в тех случаях, когда он выдается за достоверное утверждение[12].

Если мы исходим из того, что все, старательно расшифрованное, перепечатанное, сшитое в дневник самим АКГ, является уже продуктом в последней инстанции, окончательно подготовленным для печати, то — наверно, да: т. е. его дневник, по крайней мере переплетенную его часть, надо издавать полностью и без всяких изъятий (как уже говорилось, в наследии АКГ есть значительная часть и непереплетенных дневников, состоящих либо из «томов» на отдельных машинописных страницах, склеенных из кусков, либо из томов несброшюрованных). Но… даже и это еще не все.

Ныне покойный архивист, много сделавший для публикации наследия АКГ, Сергей Викторович Шумихин, придерживался мнения, что при последующих перепечатках дневник АКГ всегда только расширялся, расцвечивался дополнительными деталями, а не сокращался: «Возможно, это относится также и к геркулесовым подвигам Гладкова на амурном поприще, старательно восстановленным в дневнике на основании скупого конспекта». «Следы обработки (вырезанные и вновь подклеенные фрагменты, целиком перепечатанные, судя по шрифту, на другой машинке листы) <…> связаны, в основном с реставрацией весьма откровенных описаний любовных похождений, которые прежде, по-видимому, шифровались»[13].

Позволю себе усомниться в столь однозначно описываемой исследователем закономерности превращения предварительных записей события (записной книжки) в «окончательную». На основании приведенных в публикации самого Шумихина двух форм одного и того же дневникового текста АКГ (за 22 июня 1941: обе даны рядом, в виде таблицы, для сравнения) нельзя утверждать, что во всех случаях в более поздней редакции имеет место расширение, литературная, поэтическая амплификация. На мой взгляд, продолжается прежде всего все тот же процесс расшифровки записи, с уточнением фактов: что-то сокращается, как малосущественное (или же сообщаемое еще и в другом месте, чтобы избегнуть повтора), а что-то другое действительно пополняется деталями, дополнительно извлекаемыми из памяти (тут, правда, как настаивают психологи, и происходят наибольшие деформации).

Конечно, принципиальных возражений против полной публикации всех дневников, без всяких изъятий, не может и не должно быть — за исключением, на мой взгляд, все-таки случаев, как раз подобных дневнику АКГ. Во-первых, та реальность и те люди, которые фигурируют в его тексте, еще не слишком удалены от нас — можно кого-то всерьез обидеть, из родственников, знакомых, потомков, и во-вторых, а наверно, это и главное, сам АКГ еще не достиг ранга классика в наших глазах, чтобы, скажем, его шалости, подобные пушкинским откровенным письмам (скажем, Вульфу или Соболевскому, соответственно, 1826 и 1827 годов — касательно «вавилонской блудницы» А. П. Керн, с весьма ее откровенными наименованиями), мы бы так же легко прощали и ему. Это дело времени. Должен быть установлен какой-то срок давности, возможно, даже не полвека, а — 60 лет после смерти автора (т. е. для АКГ он наступит только в 2036), вплоть до которого его текст, написанный исключительно для себя (или для ближайшего круга лиц, как в случае писем Пушкина), не мог бы воспроизводиться полностью и свободно. Хоть, может быть, это и выглядит «ненаучно», но этические соображения подталкивают именно к такому выходу. Ведь до литературного дневника текст АКГ доведен не был.

Как бы то ни было, известно, что однажды Надежда Мандельштам (АКГ познакомился с ней в январе 1960-го) при откровенном к нему обращении (в письме от 8 февраля 1967-го — с довольно-таки щепетильной просьбой) присвоила ему следующий несколько шокирующий и, может быть, на взгляд непосвященного человека даже обидный титул: «Вы литературовед и бабник…»[14] В самом деле, его сердечные увлечения были известны в окололитературных кругах, а Мандельштам в ту пору являлась его конфидентом, в частности, в том, что касалось романа и близких отношений (чуть было не закончившихся всамделишним разводом с первой, но все же так и оставшейся единственной женой, актрисой Антониной Тормозовой, и — браком с любовью последнего десятилетия его жизни, также актрисой, Эммой Поповой: причем Мандельштам была явно на стороне последней).

Понятно, вообще говоря, что отношения с женщинами, как АКГ это и сам не раз констатирует, почти никогда не выглядели для него безоблачными:

 

15 сент. 1964. <…> С утра наслаждаюсь — чтение, размышление, одиночество. Потом появляется Т[оня] и все по обычному, с этим связанное.

 

Это сказано о жене, Антонине Тормозовой, брак с которой в то время стал тяготить его и фактически распадался. Позже он оставит ей с дочерью квартиру на улице Грицевец, сам же купит квартиру на «Аэропорте».

 

23 июля 1970. <…> Отношения с Э[ммой] как гроза, которая все ходит где-то близко, погромыхивает, а ливень все никак не разразится. Но небо все темнее и темнее. А м.б. все уже кончено и мы только делаем вид, что это не так?

Давно уж мне не было так остро горько…

 

А это уже — об Эмме Поповой, с которой ему хотелось, но так и не довелось соединить свою жизнь: хотя довольно продолжительное время, в начале и середине 60-х, АКГ жил у нее и строил планы насовсем перебраться в Ленинград.

С другой стороны, как характеризуют нашего героя некоторые свидетели, имевшие возможность наблюдать его еще в заключении (т. е. исправительно-трудовом лагере Ерцево, в Архангельской области, где он сидел почти шесть лет, в 1949 — 1954 годы, будучи осужден за «хранение антисоветской литературы»), основной интерес его жизни всегда состоял в том, чтобы полежать на кровати — с какой-нибудь интересной книжкой. А уж если надо было куда-то передвигаться, то почти никогда не ходил пешком, предпочитая ездить на такси, что фиксировал и его товарищ в 1960 — 1970-е годы Варлам Шаламов[15]. (В результате чего в зрелые годы постоянно боролся с ожирением.)

Окончив школу, Гладков сразу сделался журналистом, даже не задумываясь, казалось бы, о возможном выборе — естественном продолжении образования, не делая попыток поступить в какой бы то ни было институт. Ну а потом страстно и действительно надолго увлекся театром, работал в студии, участвовал в постановках, писал пьесы, делал сценарии к фильмам. Но от такого же страстного увлечения еще и кинематографом и телевидением, когда был по работе связан уже с кино- и телестудиями, почему-то все-таки последовательно воздерживался. К примеру, почти через 10 лет после выхода на экраны фильма Э. Рязанова «Гусарская баллада» по его, АКГ, пьесе и, соответственно, спустя два десятка лет после выхода на сцену самой пьесы «Давным-давно» посмотрев фильм по телевизору (очевидно, в черно-белом изображении), он сравнивает — свое детище с фильмом:

 

10 янв. 1971. <…> Любопытно, окажет это влияние на сборы в ЦТСА[16] или нет? Думаю, что не очень, а м.б. даже послужит рекламой.

Пьеса куда лучше фильма.

 

Главной страстью АКГ следует признать именно драматургию и чтение. Но если театром он увлекается в молодости, работая в студии, в театре Мейерхольда, организуя и собственную студию («Юношеский театр» в Болшеве[17]), сотрудничая в этом какое-то время с А. Арбузовым, И. Штоком и В. Плучеком, а в лагере еще и просто работая автором, сценаристом и режиссером в одном лице, то потом, после 50-60, к концу жизни, АКГ постепенно отходит от театра. Но страсть к чтению остается с ним всю его жизнь. Отсюда же, наверное, родилось устойчивое влечение к каждодневной фиксации фактов, к регистрации дат событий, к мемуарам и — ведению дневника.

Вот уже позднее его размышление, наедине с собой, на личную тему (с середины листа в дневнике на новой машинке или с новозаправленной лентой):

 

22 мая 1974. <…> Давно уж я не ездил в Ленинград. А бывало…

Еду без ясных намерений и желаний. Только потому, что Э[мма] попросила приехать. Не спросив — зачем? По какому-то инстинкту: попросила — еду. Возможно, это каприз, настроение…

Ничего не жду, н[и] на что не рассчитываю.

Впрочем, видеть Э. я всегда рад. Но знаю, ее семья будет меня тяготить, хотя вероятно Н. И. [мать Эммы] будет угодничать. Но это тем более тягостно.

Надеюсь на свой такт, который мне редко изменяет.

Почти не везу обычных подарков. Мне как-то неловко вставать в прежнюю колею. На подарки тоже надо иметь право.

За годы разлуки я ни разу не пытался объясняться.

Мне все время казалось, что «следующий ход» принадлежит Э. Правда, жизнь не шахматная партия и в ней редко ходят по очереди.

 

А вот запись, сделанная в дневнике через год, уже всего лишь за год до смерти, — по поводу книги Роя Медведева, изданной к тому времени на Западе (АКГ читает самиздатовскую перепечатку или, скорее всего, данную ему автором рукопись[18]):

 

6 мая 1975. Сутки напролет читаю (вернее — перечитываю) работу Р. А. Мне все это страшно интересно. Ведь в этом тайна эпохи, в которую я жил и живу, тайна века.

И моя память как бы пишет заметки на полях этой книги[19].

 

Делать заметки на полях чужих книг, тем самым как бы участвуя в описываемых событиях, все время дополняя, поправляя и уточняя факты очевидцев, своих предшественников и современников, т. е. как бы снова помещая себя в гущу происходящего, — это и было для него настоятельной, страстной необходимостью. Ну а следующая запись, сделанная много раньше, в первых числах июня 1963-го, попросту периодически повторяется в его дневнике, вновь и вновь возвращая читателя к основному интересу жизни автора:

 

<…> Третий день сижу в Загорянке.

<…> Начал разбирать и, увлекшись, читать дневники. В них нет многого личного, но зато зафиксированы настроения прошедших лет. Если в своих юношеских дневниках я слишком подробно писал о разных перипетиях романов, то в папках последних лет — этого почти нет. Эта сторона жизни, как и семейная, как бы — за скобками. Если я иногда и не до конца откровенен, то всегда искренен. А в общем — это дневник современника за 35 лет, часто наивный, часто сдержанный, полный недоговоренностей, но все же насыщенный подробностями событий ныне забытыми. Все мечтаю, разбогатев, дать перепечатать все эти папки и потом перечесть подряд.

 

Но в конце жизни так и не разбогател и свой дневник перепечатывал — сам (всякий раз перерабатывая материал для него: следов работы машинистки как будто не наблюдается). Да и ранний свой дневник от «разных романов» так и не почистил. Однако тут верно отмечено одно из отличий дневников человека, которому перевалило за 50, от его же записок молодого возраста.

Читатель, ожидающий «клубнички», дневником зрелого АКГ будет разочарован. Во-первых, потому что подробности похождений АКГ просто далеко не так интересны — как, скажем, амурные дела Пушкина, Толстого или Достоевского, чтобы нагружать ими текст[20]. Это решающий аргумент в пользу того, чтобы обойтись без них в публикации. К тому же мне кажется, что это текст внутри дневника, принципиально обращенный еще не к читателю, а — лишь к самому автору.

В дневниках, особенно молодого возраста, в самом деле довольно много описаний перипетий романов, того, в чем можно заподозрить вполне здоровое молодое (а может быть, все-таки немного и болезненное?) самолюбование. Только уже ближе к шестидесяти он наконец более-менее в этом отношении угомонится. А до тех пор дневник, т. е. отдельные его места, можно было бы считать неким «компенсаторным» текстом, важным для изживания автором каких-то нереализованных комплексов.

Но это ведь и было традиционным местом отведения души: вспомним «дневник Глумова» из пьесы «На всякого мудреца довольно простоты» А. Н. Островского. Бывает, что АКГ неприязненно отзывается или прямо брюзжит (сам признавая и отчасти осуждая себя за это, но, видно, не в силах удержаться) о своих бывших, более удачливых, как ему кажется, друзьях-товарищах, довольно зло подтрунивает, впрямую издевается над ними — А. Арбузовым, И. Штоком, Н. Оттеном[21] Так же, наверное, автор испытывал и видимое удовольствие, задним числом, от описаний своих романов — возможно, подобно некому набоковскому «соглядатаю», а может быть, компенсируя тем самым свои реальные или только воображаемые художественные неудачи…

Возьмусь описать здесь в качестве иллюстрации только одно из редких приключений подобного рода, уже под самый конец дневника, после расставания и с Эммой Поповой, — об отношениях с некой В., о которой он отзывается так:

 

17 янв. 1971. <…> В. хорошая девка, но полная глупой активности, самолюбия, обид и пр.

 

Или, через год с небольшим:

 

13 мая 1972. <…> В. видимо занята в студии у себя. По закону сублимации тоска моя банально прилепливается к желанию видеть ее. Я понимаю, что это «обман зрения», но м.б. и — «якорь спасения», смотря как могло бы повернуться.

 

Отношения 60-летнего все еще молодого человека с этой его «пассией», фигурирующей в дневнике под крипто-инициалом — полного имени он старается не раскрывать, но в одном месте все-таки потом проговорится, как ее зовут, — пронизывают дневник за несколько последних лет. Впрочем, известного об этой самой В. читателю становится довольно много: что она замужем, живет в Москве где-то поблизости от АКГ, работает на телевидении и у нее — что, вообще говоря, очень странно для круга знакомств АКГ — оказываются откровенно антисемитские взгляды…

Однажды к самому АКГ в дом вламывается ее разъяренный муж (кстати, еврей), выследивший ее наконец у любовника, и они вместе с ним, т. е. любовник с обманутым мужем, — общаются довольно мирно:

 

26 мая 1972. <…> Письмо от В. о том, что ее муж нашел одно мое письмо и произвел скандал.

 

Позже АКГ преобразит весь произошедший у него в квартире инцидент, сделав его предметом шуточных устных повествований, в декамероновском духе, — в обществе приятельницы и соседки по дому на Красноармейской Цецилии Кин:

 

8 авг. 1972 <…> Я рассказал, шутя, о том вечере Ц. И. [Кин] и о том, как я думая, что «муж» выбросит меня с балкона, утешал себя мыслью, что сломав ногу, буду наслаждаться романом Катаева, — и она очень смеялась.

 

Само же полное драматических переживаний объяснение с мужем В. — произойдет за неделю до последней из процитированных записей; в дневнике на следующий день после него идет «возвращение» к событию, как бы для осознания, что же на самом деле случилось:

 

1 авг. 1972. 1 авг. Вчера день в городе с ночевкой. <…>

Был только дома, но не обошлось без приключений. <…>

Под вечер пришла Вера: черная от загара и с лихорадкой на губе. Угостил ее кофе с тортом, и только мы легли на тахту, начался треск звонка. Неизвестно почему она решила, что это ее муж, проследивший ее. Я не открываю, но звонок продолжает дребезжать, потом кто-то дубасит в дверь. Уже ясно, что это не случайный п<осети>тель. Решаем, что я открою. Да, это ее муж, которого я вижу в первый раз. Он довольно плюгав. Нелепая сцена. Они грубо ссорятся: она называет его подлецом и негодяем. Со мной он вежлив почему-то. Так продолжается полчаса. Оказалось, что он еврей и мне (!) жалуется, что Вера антисемитка… Она тут же доказывает это обвинение. Решаем, что они уедут врозь: он хочет поговорить со мной наедине. Сперва она не хочет уйти первой, но когда я говорю, что так нужно, она соглашается и… подойдя ко мне, при нем целует меня и потом еще раз, когда я выпускаю ее из квартиры. Это конечно демонстрация, но довольно смелая. Затем мы с ним говорим еще с час в сумерках. Он жалуется на Веру, я ее защищаю. Все это довольно нелепо. Но он не высказывает против меня никакого зла и честит только Веру (невнимательна к семейному быту, оскорбляет его национальность при мальчике, не умеет работать и пр. вплоть до невыстиранных рубашек, пригорелого молока и сожженных котлет). Он конечно не «негодяй», как она сказала, но их психологическая несовместимость достаточно очевидна. Во многом он прав и может быть, даже почти во всем. Все, на что он жалуется, разглядел в ней и я, и наверно совместная жизнь с ней — ад, но… но она мне нравится. Самое странное, что она будто бы очень ревнива, делает ему сцены и пр. хотя ясно, что его не любит. Самолюбие? Не знаю… Потом начинаем говорить о фотографии (он фоторепортер), пишущих машинках и трубках. [Сам АКГ, надо сказать, заядлый курильщик и собиратель трубок.] <…>

Это был один из самых странных разговоров в моей жизни. Он человек мелкий и маленький, но ничего особенно ужасного в нем я не нашел и моментами <он> был мне симпатичен. <…>

Письма от <…> и от В. сверхгрубое. Оно послано в прошлую пятницу и непонятно, почему же она вчера пришла ко мне. О, эти зигзаги души! <…>

Когда вспоминаю вчерашний вечер с Верой и ее мужем, странно, что он вызвал у меня больше жалости и почти симпатии, а она, несмотря на свой смелый поцелуй при уходе, неприязнь. Я ненавижу антисемитизм, а с таким встречаюсь вообще впервые. <…> Откуда это? Из детства на Украине или от глубокой неинтеллигентности?

Я и раньше замечал в ней это и всегда укорял ее, но что ее муж еврей, не знал. Считал его почему-то прибалтом.

 

Антисемитизм, которому так поражается тут АКГ — сам он был отъявленным филосемитом, — явно «бытового» уровня, существующий просто как некая болезнь языка, в виде неких в принципе выразимых на нем, но запретных в культуре, оскорбительных формул, вроде матерных, в справедливость которых сам прибегающий к ним в экстренных ситуациях человек совсем не обязательно верит.

И еще одно, уже через две недели, возвращение вновь к той же животрепещущей теме:

 

16 авг. 1972. <…> Я так и не ответил В. на ее грубое письмо. Впрочем, она, так сказать, сама дезавуировала его, придя ко мне (тогда, когда появился А. М.). Но получил я письмо после. Странно, но жалобы мужа меня настроили против нее: ведь по-своему он прав.

 

Ну а после встречи с другой своей знакомой, некой так и не расшифрованной в дневнике Люсей Т. (знакомой то ли по лагерю, то ли по театральной студии, тоже неясно) — причем встречи, как подчеркивает АКГ, без всякого секса:

 

8 нояб. 1974. <…> Говорим часа три с половиной. Угощаю ее рябиновой настойкой, которая ей нравится. Спорим о С.[22] <…>

Вожделений у меня к ней, слава богу, нет и я, если бы не этот ненужный спор, остался бы собой доволен. Подарил ей воспоминания А. Цветаевой. Уходя, она снова поцеловала меня.

И тем не менее ощущение какой-то лжи и фальши. В чем дело? В понимании пустоты моей жизни.

Есть ли еще время? Это самое главное…

 

АКГ осознает, что время жизни катастрофически уходит, растрачиваясь бог знает на что: от таких встреч он все только острее это переживает. Времени в самом деле уже оставалось совсем немного — его сердце остановится всего через полтора года.

В данной выборочной публикации, которая является продолжением дневников АКГ 1964 и 1965 годов, все записи, касающиеся сокровенных сторон его жизни, — на взгляд публикатора, не предназначенные для всеобщего ознакомления, как бы провокационно они ни были выставлены в дневнике самим автором дневника (повторюсь: скорее всего, оставленные только для себя[23]), — по возможности сокращены. Так же как и те фрагменты, которые, по мнению комментаторов, незаслуженно бросают тень на кого-то из лиц, фигурирующих в дневнике[24]. Мы и не ставим пока целью «оцифровать» весь дневник. Это потребовало бы объема в несколько раз большего — наверное, впятеро, а может быть, и вдесятеро. На мой взгляд, перед широким читателем выставлять это вообще ни к чему. Перефразирую Николая Глазкова, впервые, как считают, введшего в оборот выражение «самсебяиздат», что позднее преобразилось и оформилось в русское слово «самиздат»: АКГ всю жизнь писал дневник прежде всего для одного себя, это был сам-себе-издат (он хоть и показывал дневник, но считанные разы, причем только за какие-то отдельные годы: как, например, за 1937 год — все той же незабвенной Цецилии Кин), но в принципе не предназначал дневника на вынос[25].

С другой стороны, конечно, следует оговориться, что в публикации интерес к тому или иному сюжету, факту, тому или иному из имеющихся в тексте автора лицу поневоле ограничен — личными пристрастиями, интересами, да и собственно «горизонтом знания» (точнее, горизонтом не-знания, не-осведомленности) самого публикатора, что я вполне осознаю.

Так что некоторые, как представлялось публикатору, наименее значимые части «слона» в данном описании намеренно опущены. Это остается на моей совести.

 

Михаил Михеев

 

1966

 

Выборка из фонда РГАЛИ, Ф. 2590, оп.1, е.х.106: листы не переплетены и не прошиты, но с дырками от скоросшивателя: машинопись через один интервал, с одной стороны листа, с 1 янв. по 30 дек. — практически ежедневные записи, около 170 стр.

В квадратных скобках в тексте дневника — вставки, сжатый пересказ и примечания публикатора. Особенности орфографии оригинала в некоторых характерных для АКГ местах сохранены, что помечено подчеркиванием. Подстрочные примечания — публикатора. Пропуски отдельных дней специально не помечаются.

 

1 янв. Начался новый год. <…> Ехал через острова в свою новую комнату на Черной речке.[26] <…>

Встречали НГ у Кузиных[27]. Было принужденно и скучно, но много, как всегда, вкусной еды. Пил коньяк.

Потом вернулись на Кузнецовскую[28] и легли спать, а утром приехала Нина Ивановна[29] из Новочеркасска, оставившая чемоданы в камере хранения. Поехали за ними. Привез и поехал «к себе». Несколько часов я провел в этой комнате уже вчера: вернувшись из Комарова днем. Хозяйки нет, уехала куда-то на праздники: привыкаю один.

Меня провожали вчера Д. Я. [Дар[30]], Нинов[31]. Нинов преподнес свою новую книжку о Пановой[32] <…>

Записать слышанное: о том, как проф. Десницкий, прослушав чтение доклада Хрущева на ХХ-м съезде и выйдя на улицу вместе с Н. Я. Б[ерковским[33]], вдруг сказал: — Я всегда считал, что Л. авантюрист… — казалось бы, вне связи с услышанным[34].

Об остротах Ольги Бергольц[35]: <…> — Познание жизни через свадьбу сына товарища П[олянского][36]; и еще во время речи Фурцевой[37]: — Кухарка, которая не научилась управлять государством.

Надо бы записать о Киселеве[38], попавшем в опалу, да уж бог с ним.

Все ждут суда над Синявским и Даниэлем[39]. Рассказ о вопросах в МГУ и ин[ститу]те мир[овой] лит-ры. Гачев и др.[40]

2 янв. немного простужен. Первая ночь на новой квартире. Хозяйки нет: я один. Сплю хорошо, чуть ли не в первый раз за последние дни. Болит голова и чихаю.

Вчера почти целый день читал № 12 «Нового мира». <…>

Рассказы о последнем приезде Десницкого к Горькому. Дом полон каких-то неизвестных людей, которые шляются по комнатам, прислушиваются к разговорам. Г[орький] начинал говорить о разном с Д[есницким] и вс[е] кто-то сразу появлялся. Он досадливо кашлял, не обращали внимания. Тогда он увел Д[есницкого] в сад и там, оглядываясь, конфузливо сказал: — Вот, охраняют, черти драповые… О чем он еще ему сказал, Д. умолчал. Это совпадает с рассказом Афиногенова в дневнике[41] о впечатлении от дома Г[орького] в первые часы после смерти. И еще рассказал Д., Г[орький] в начале 30 гг. все мучился над писанием очерка о Сталине. Ему присылали какие-то материалы, он уединялся, читал их, что-то писал. Иногда его вежливо спрашивали, о том, как идет дело, а он отделывался общими фразами. И вот, рассказывают домашние, как-то в 35 году (?) он вышел из кабинета и весело сказал, что все уничтожил — и написанное, и «матерьялы» — что получалось уж больно слащаво… и больше за это не принимался. И его не спрашивали. И тут он для Сталина сделался уже только помехой: недаром августовский процесс[42] начался сразу после его смерти, а с него все пошло в убыстряющемся темпе… Говорят, о многом знает (про Г[орького]) старик Г. Шторм[43], живший у него в доме по месяцам, но молчит. Шкапа[44] тоже знает, но о самом интересном умалчивает. (Рассказы о Д[есницком] — со слов А. Нинова.)

Только сейчас вспомнил, что ничего не записал о слухах вокруг Арбузова[45] (так я далек от этого, что услышав, сразу забыл). Еще в октябре мне сказали, что у него открытый роман с кем-то <…>.

Ходил в автомат и звонил Эмме, что не приеду. Опять странный разговор.

 

4 янв. Вчера после «Трех сестер» привез сюда[46] Эмму. Ночью вернулась хозяйка Марья Ивановна. Утро. Завтрак. Ее рассказы. Она — сюжет повести. История дочери, бросившей профессию балерины.

Днем на Ленфильме <…>

Начал писать воспоминания о М[ейерхоль]де я еще в октябре 1955 г., а первый отрывок напечатал в начале марта 60-го в жур[нале] «Театр[альная] жизнь». Итак — 10 лет работы и 5-я публикация. А большая рукопись лежит. Зато все публикации переведены на многие языки и вошли в зарубежные книги о М-де. Я называю печатавшееся «публикациями», но это не точно. Это же не тексты самого В. Э., а написанное мною, хотя бы и с его слов.

 

9 янв. [о работе АКГ над сценарием фильма «Зеленая карета» на Ленфильме] <…> Что сценарий ухудшается с каждым вариантом, в этом нет никаких сомнений, но ход вещей таков, что этого избежать нельзя. Впрочем, Фрид[47] утверждает, что все идет нормально. Теперь он должен засесть за режиссерский сценарий.

<…> Лева[48] сообщает [очевидно, в письме], что <…> в середине января в ЦДЛ[49] ожидается «небольшая товарищеская варфоломеевская ночка» — показательный суд над Синявским и Даниэлем, видимо.

 

13 янв. <…> От усталости и обычной реакции после рабочего штурма — сегодня черная тоска. Все эти дни не ездил на Кузнецовскую и не звонил даже и почти ничего не ел.

А теперь — такой же штурм с кассилевским сценарием[50]. <…>

<…> Лева рассказывает, какая давка была в Москве в лавке писателей, когда продавали Цветаеву. А на торжественную панихиду по Ермилову пришло всего два десятка человек[51]. Все правильно. <…>

Вчера, когда ездил на почту, встретил Сашу Белинского[52], который рассказал, что снят главный редактор здешнего телевидения[53] за какую-то литературную передачу об языке с участием Солоухина и Бушина[54]. Будто бы КГБ пожаловался на нее в ЦК. Главного редактора фамилия Фирсов[55]. О нем хорошо говорили. <…> но Саша известный фантазер и может — здорово живешь — и преувеличить.

Вчера в «Известиях» была какая-то статья о деле Синявского. <…>

Рассказ Чекина об американском фильме «Доктор Живаго», выпущенном с большой помпой. Подробностей пока никаких нет[56].

 

14 янв. Пытаюсь работать над футбольным сценарием, но что-то не идет. Ночевала Эмма. Привезла мне газеты. Прочитал в «Известиях» статью Д. Еремина «Перевертыши» — о Синявском и Даниэле[57]. Все то же, о чем говорилось по слухам еще в сентябре. <…> Самое интересное — конечно внутренние мотивы С-го. И все же, если обвиняемые не признают «умысла» и изберут методом защиты ссылку на жесткую цензуру внутри страны, то суд будет в затруднении, ибо официально власть цензуры у нас замалчивается, а иногда даже отрицается. И как быть с Тарсисом и с тем, что ему платят деньги?[58] По словам всех, кто читал сочинения Терца и Аржака, — это литература не высокого пошиба.

 

16 янв. <…> Свою статью об А. Платонове в «Новом мире» два года назад я заканчивал фразой, что сборник Платонова лучше всего назвать (по его рассказу) «В прекрасном и яростном мире». И вот, вышло по моему. Новый, более обширный сборник его так и назван. Вчера я его купил, но читать пока некогда[59].

<…> Умер академик С. П. Королев[60] <…>.

 

19 янв. <…> Целый день сидел не разгибаясь за машинкой. <…>

20 янв. В семь утра (еще Эмма спала) я сел за работу над сценарием. Проработав несколько часов подряд, я как правило, увлекаюсь и что-то даже нравится, но страшно трудно после перерыва снова входить в работу. Каждый раз делаю над собой насилие.

К ночи немного не кончил и страшно устал. <…>

 

22 янв. Последний раз я обедал неделю назад, в прошлую субботу. До того — тоже за неделю и тоже в субботу. Денег мало и в прочие дни обхожусь хлебом и чаем. Ездить на Кузнецовскую не хочется…

Сегодня в Лит. газете два подвала З. Кедриной «Наследники Смердякова» о С. и Д.[61] Судя по приводимым цитатам, сочинения их довольно невзыскательны. Мне по-прежнему непонятны мотивы этих авторов. Не прав ли И. Г. [Эренбург] и нет ли здесь и жажды компенсации литературных неудачников? Но можно ли считать Синявского, например, неудачником? <…>

Долго спал после каторжной работы последних дней.

 

25 янв. Татьянин день. Мамин день.

Вспомнил об этом, проснувшись ночью. Болен и почти ничего не ем. <…>

Утром принесли пакет из журнала «Произ[ведения] и мнения», т. е. от Сережи Ларина с моей старой статьей о Платонове и проэктом ее переделок. Вписать надо немного и нужно это сделать[62].

 

26 янв. За сутки с малым (но почти не отрываясь, так как мне нездоровится и я лежу) прочитал впервые в жизни «Волшебную гору»[63]. Удивительное произведение, с длиннотами и немецким педантизмом, но и с глубиной, красотой и острым умом. <…>

Лежу один, никто за мной не ухаживает (впрочем, к этому не привыкать), так как Эмма тоже лежит у себя в гриппу.

 

1 фев. <…> Сегодня послал Сереже Ларину вставки в статью о Платонове.

Эмма получила письмо от Н. Я.[64], где та пишет, что «└Медведь” (это я — так она меня зовет) отлично написал о Б. Л.» Но каким же образом она прочла мою рукопись? В кругу близком ей, по-моему, она хождения не имеет. Значит[,] продолжает размножаться и читаться. По совести я немного боялся давать ей читать, так как она хорошо много лет знала Б. Л. и несколько по-особенному, странно ревниво к нему относилась.

Эмма наднях[65] заявила Товстоногову, что отказывается играть в «Варварах» и ехать в заграничную поездку. Это почти неизбежно повлечет и уход из театра. <…>

[в конце дневной записи о споре с Левой Левицким из-за Синявского] <…> не о существе дела, а о моральном облике обвиняемого Синявского. [АКГ обращает внимание на то, что в книгах Синявского много ссылок на Ленина и «на кого полагается»]

 

3 фев. <…> Сегодня смотрел по телевизору «Иван Грозный» (1-ю серию) Эйзенштейна. Ничего не ждал и именно поэтому в свое время не пошел ее смотреть[,] и был тысячу раз прав: это ниже всякой критики. Так неисторично, грубо подхалимски, лубочно. Актеры играют плохо. Сюжет построен примитивно. Это поистине падение мастера. <…>

Советский «лунник» опустился на Луну в мягкой посадке.

 

4 фев. <…> Письма Над. Як. и Леве.

 

5 фев. <…> Лева в письме хвалит «Теркин на том свете», поставленный Плучеком[66], но пишет, что спектакль пока не разрешают.

 

7 фев. <…> В «Нов. мире» начало мемуаров Анастасии Цветаевой, претенциозный рассказик Солженицына[67] и <…>.

Читаю мемуары А. Цветаевой[68]. Написано хорошо и точно, но я ждал другого.

 

10 фев. <…> сегодня начался… процесс С. и Д. <…>

Вечером «Г[олос]. А[мерики]» объявляет, что без четверти полночь будет передаваться прессконференция Тарсиса в Лондоне, но я не стал слушать. Смотрел по телевиденью 2-ую серию «Грозного». Беспомощно все кроме феерических массовок царской трапезы. Понятно, впрочем, почему Сталин запретил фильм: тут есть атмосфера 37-го года и даже намек на дело Кирова. Но не думаю, что Эйзенштейн делал это сознательно — даже за подозрение в намеках на это люди не сносили головы: это про[р]валось[69] безотчетно из матерьяла и тем самым 2-ая серия более явление искусства.

 

11 фев. В газетах отчеты о начавшемся судебном процессе. <…> Обществ. обвинители — Аркадий Васильев и З. Кедрина[70]. Наверно, в субботу слушание дела кончится. Ведет процесс Л. Смирнов, много сделавший для освобождения Бродского и считающийся либералом[71].

 

15 фев. Три дня провел на Кузнецовской, надеясь там отлежаться и полечиться, но быт там довольно беспокоен и сегодня я сбежал. Да и выходить пришлось дважды.

<…> Письма от Над. Як. (с фразой, что «Восп. о П[астернаке].» — «первый сорт»), от Сережи Ларина, который получил вставки в статью о Платонове <…>.

Вчера закончился процесс С. и Д. Первый приговорен к 7 годам в исправит[ельно]-тр[удовых] колониях строгого режима, второй — к 5 годам. <…>

Слух, что в Москве снова арестован Есенин-Вольпин[72].

 

16 фев. <…> Слушал по Бибиси еще критический очерк о произведениях Синявского, Даниэля и Тарсиса: весьма неубедительный и претенциозный. <…>

Судя по всему, Синявский или огромный путаник, незрелый, хаотический ум, или обыкновенная […][73]: но сложность вопроса в том, что и процесс и приговор — ошибка. Надевать на […] мученический венец очень неумно и трудно сказать, к каким результатам это приведет, но только не к тем, на которые видно рассчитывали.

Все это очень грустно[74].

 

17 фев. <…> В последнем письме Над. Як. пишет, что очень по мне скучает и хочет видеть. Мне это приятно: я считаю ее замечательной женщиной.

 

18 фев. <…> Кассиль рассказывает о вчерашнем бурном заседании секретариата ССП по вопросу о Синявском. Оказывается, в защиту его в суд писали К. Г. Паустовский и Л. Копелев[75]. Был дурак прокурор и блестяще вел дело Л. Смирнов. Подсудимые апеллировали к залу. Суд происходил где-то на Баррикадной улице. Вокруг толпа. Масса иностранцев с камерами. Синявского будут исключать из ССП. <…> Мнение Кассиля — видно общее мнение многих в ССП — суд был ошибкой. Надо было поручить дело Союзу и ограничиться исключением. А сейчас будет масса осложнений и неизвестно, как из них выпутаться. На К. Г. решили не обращать внимание, а Копелева будут прорабатывать по партийной линии. Кассиль знал Даниэля, говорит о его дерзком языке. <…>

Письмо от Левы [Левицкого], нервное, с желанием что-то объяснить, смятенное. Это круги на воде после процесса. Нет в нем зрелости и даже справедливости: все субъективно и неврастенично. Собственно, это новый тур нашего старого спора (раньше о Балтере[76] и пр.).

 

21 фев. <…> Слух о раскрытии в Москве бардака, где клиентами были С[о]фронов, Грибачев и др.[77]

 

22 фев. Плохо себя чувствую. Не стоило бы ехать в таком состоянии, но надо…

Помимо всего прочего (т. е. дел), когда я долго сижу в Лен-де, у меня появляется чувство оторванности от пульса, бьющегося там в Москве (ужасная фраза, но не переписывать же?). Пожалуй, я еще никогда так долго не сидел в Л-де — три с половиной месяца. <…>

На Ленфильм хожу с отвращением. На Кузнецовскую редко с удовольствием, а обычно с тягостным чувством.

Все идет не так.

И еще — эта болезнь. Не умею лечиться, не умею заботиться о себе и не умею устраиваться так, чтобы обо мне заботились. Умею только ускользнуть и спрятаться, забиться в свой угол, а одному мне всегда хорошо, и даже если не совсем хорошо, то сносно и никогда не скучно.

Ну, ладно, посмотрим, что в Москве?

 

4 марта 1966.[78] Вчера вечером дневным поездом приехал из Москвы <…>

25-го <…> вечером приходит Сережа Ларин. 26-го почти целый день у Надежды Яковлевны. 27-го вечером у Ильи Григорьевича. 28-го — Загорянка. <…> 2-го <…> Едем с Колей Панченко[79] к Н. Я. и вечер допоздна у нее. <…>

Прочитал рукопись романа А. Платонова «Котлован» о коллективизации, в условной манере, которую я не очень люблю, но вещь сильную, яркую, правдивую[80]. Прочитал <…> несколько рассказов <…> из портфеля «Нового мира», статью некоего Г. Померанца[81] «Нравственный облик исторической личности» о Сталине (в рукописи), одну рукопись В. Ш. (о процессе)[82] и последние слова С. и Д. (уже бродящие по Москве в машинописи).

Фильм «Евангелие по Матфею»[83] (выше я неверно написал название) мне скорее понравился, а многим нет. <…> В фильме просторно мыслям, он не тенденциозен. А Н. Я. фильм не понравился. А проф. Пинскому[84] понравился. Леве — тоже. А Домбровскому[85] — нет.

У Н. Я. я пробыл целый день и обедал. Она очень хвалит «Встречи с П[астернаком]». — Да, это он, — говорит она. Она хорошо знала его много лет и это свидетельство ценно. Еще прочли рукопись Шаламов (ему понравилась только первая половина) и Дорош[86], которому, кажется, понравилось. Вечером у Н. Я. появился Шаламов, потом Наталья Ивановна [Столярова][87], Пинский и Майя Синявская, жена героя процесса[88]. Она некрасива, в очках, упряма, кажется очень усталой, но не подавленной. Рассказ ее о процессе, о свидании и пр. Возвращаясь, сидим в трамвае рядом. Я спрашиваю ее, что умеет делать С. кроме литературы. Она отвечает, что он даже гвоздь в стену не умеет вбить, в отличие от Даниэля, который умеет многое. <…> В общем, по всему, что до меня дошло, Даниэль мне симпатичнее, хотя он и второе лицо процесса.

Общее отношение в Москве к нему [процессу] резко отрицательное даже у тех, кто как я, не одобряет «двойной игры»[89]. Общество выросло и осуждение за инакомыслие начинает казаться чудовищным. В этом огромный разрыв между интеллигенцией и руководством, которому чудовищным, вероятно, кажется право на инакомыслие. Боюсь, что суровость приговора еще усилит этот разрыв. <…>

Все дни, что я пробыл в Москве, этот процесс, который уже кончился перед моим приездом, продолжал служить главной темой разговоров и споров. У меня был один спор с Левой [Левицким], который податлив к общественно-стадным эмоциям и договорился до чепухи.

На беседу Смирнова[90] в ССП явилось множество народа. Большой зал был набит битком. Я сидел с Мацкиным[91] и Малюгиным[92], которые заняли мне место. Чувствовалось, что Смирнов чувствовал настроение зала, недружелюбное к нему и был сбивчив и неуверен по сравнению с его тоном на суде. В общем нового от него я услышал мало. После его засыпали записками, подчас острыми и подряд критическими. Он лавировал и хитрил, отвечая на них. Ему помогал Михалков. Зал ворчал и иронизировал. Мы с Колей Панченко сошлись на том, что в пользу Смирнова было настроено едва четверть зала, еще четверть была настроена рьяно против и рвалась к скандалу[,] и едва дело до него не дошло[,] и половина мрачно, но неодобрительно молчала. <…> У Ильи Григорьевича пробыл 4 часа [далее — о впечатлениях АКГ от разговора с Эренбургом за «ужином с вином»: о процессе Синявского, о 37-м годе и о Сталине].

<…>

 

Забыл записать, что узнал от Пинского, что Померанец, автор статьи, ходящей по рукам, «Нравственный облик исторического деятеля», сидел в Ерцеве[93] и я могу его знать, хотя и не помню в лицо. Его знают Мелетинский и Фельштинский[94]. Статья острая и сильная, хотя и развяз[н]ая[95].

 

5 марта. [АКГ узнает, что умерла Ахматова[96]] Ей было 76 лет. <…>

 

7 марта. Эмму снова мучают в театре уговорами и внушениями. Работа для нее почти пытка.

 

9 марта. Непонятное, темно-серое время. Все в противоречиях. Ничего нельзя и все можно.

Скоро XXIII партийный съезд, но вряд ли он что-то прояснит и определит.

Как рассказывал Р.[97] — даже цензоры тяготятся неясностью и сбивчивостью установок и ждут, что съезд внесет определенность. <…>

Но всего опаснее незнание и непонимание настроени[я] собственной интеллигенции, что так выявилось на реакциях на процесс С[инявского] и Д[аниэля].

Бесспорно, что интеллигенция во всех отношениях зрелее, умнее, глубже мыслит, чем многоярусный аппарат руководства, настроенный охранительски.

 

10 марта [АКГ пересказывает и цитирует письма Д. Я. Дара из Крыма, где тот восхваляет его, доходя при этом чуть ли не до самоуничижения[98]]

Меня он конечно здорово идеализирует, а сам прибедняется, впрочем, без всякой позы, искренне. А в общем — хороший он человечек.

Я выписываю сюда в дневник такие вещи, потому что в частые (о, слишком частые!) минуты сомнений в себе мне полезно это перечитывать и набираться самоуверенности.

 

11 марта. Я приобрел за последние годы много новых и интересных друзей (Л. Я. Гинзбург[99], Н. Я. Берковский, Дар, Панова, Максимовы[100], Адмони[101] и др.), но с моим феноменальным неумением поддерживать и сохранять отношения, с непобедимой склонностью к бирючеству, наверно многих скоро растеряю. <…> Мог бы назвать еще десятка два людей, которые ко мне отлично относятся, хотят встречаться, готовы поддерживать и помогать, но обижаются и недоумевают на мои постоянные исчезновения с их горизонта. М. б. это объясняется тем, что я давно уже живу кое-как, без телефона, без возможности позвать к себе.

[далее — о книжке Б. Дьякова о лагере[102]] Если отделить слащавые риторические пассажи, то в чисто описательной части — все правда. И немного странно, что книга вышла сейчас, когда, как все считают, дан отбой в разоблачении культа Сталина. <…> Перечитывал ее с волнением, все время останавливаясь и вспоминая свою лагерную эпопею. Конечно, Шаламов пишет лучше, глубже, острее, правдивее, но и это пригодится.

 

12 марта <…> Вчера в Комарове похоронили Ахматову. Я не поехал на похороны. [АКГ все еще болен.] По словам Максимова все было неважно и достаточно фальшиво. Достаточно уже того, что речи говорили Михалков, Ходза[103] и др.

[из письма Левы о «Встречах с П.»:] «Дорош от Вашей рукописи в восторге». <…> И еще он говорил, что Вы показываете Б.Л. так, что сквозь рассказ о нем, даже только о нем, сквозит и просвечивает время, еще никем как следует не описанное. <…>

 

21 марта. <…>

Неожиданное письмо (вернее, два в одном конверте) от Р. Орловой[104] и Л. Копелева. Они как-то достали и прочитали рукопись «Встречи с Б. П.» и у кого-то узнали, как меня найти. Письма трогательно сердечные и чрезмерно хвалебные.

<…> «Вот это «электромагнитное» пастернаковское поле очень здорово получилось, читатель и сам словно в него попадает…» <…> [Орлова]

<…>

И она и он, соглашаясь по существу с оценкой романа, советуют изменить категоричность «тона» оценки. Пожалуй, это верно. <…>

 

22 марта. <…> После писем Орловой, Копелева и пересланного Левой отзыва Дороша захотелось еще раз прочесть рукопись о Б. Л. П., чтобы посмотреть — что там им всем так нравится? Я о ней куда более скромного мнения, чем другие, хотя конечно мне приятно, что хвалят.

О том, как умерла Ахматова (из письма Л[евы]). Утром 5-го к ней пришли <…>[105].

 

25 марта <…> С Эммой тяжело. Она почти все время в полуистерическом состоянии и жаждет какого-то «поступка». А сейчас нужно только терпение. Но этого она не умеет.

<…>

Совсем нет денег. Живу на 40 коп. в день и до смерти не хочется ездить обедать на Кузнецовскую. Обещают на буд. неделе заплатить в Ленфильме.

С утра правил и делал вставки в экземпляр воспоминаний о Пастернаке, вдохновившись письмами Орловой, Копелева и отзывом Дороша. А в общем — никому это не нужно, кроме безответственных московских интеллигентов.

 

27 марта. <…> Лева пишет, что Дувакина изгнали из университета за заявление на суде над Синявским и Даниэлем в их пользу (он был свидетелем)[106].

Сижу без денег, почти ничего не ем (чай и хлеб) и не езжу на Кузнецовскую. Эммы тоже не видно.

 

28 марта. Никуда не выхожу, только за хлебом и чаем. Целый день ломаю голову над поправками к кассил[евскому] сценарию, результат плоховат.

В голову лезет много мыслей, но все не о том. Даже рассказ придумал про одного актера, знаменитого в годы сталинского культа, живущего с обидой на то, что забыли. Он играл волевых, положительных героев той эпохи. И вот его приглашают играть злодея той эпохи, тоже волевого, и выясняется, что он должен играть все тот же образ. Но — опять успех, встречи со зрителем и т.п. Короче — история одной […].

 

29 марта <…> Смотрю в кино «Перед судом истории» — фильм Эрмлера с Шульгиным. Он интересен, но конечно морально и психологически в нем победитель старик Шульгин, а не его молодой оппонент. За Шульгиным мудрость истории <…>. Как не подсказали режиссеру, что грубо неприятен самодовольством и бурбонистостью старый большевик Петров, тоже играющий роль «победителя»[107]. <…>[108]

Прочитал недурную книжечку Л. К. Чуковской о «Былом и думах». Надо бы написать ей письмо[109].

 

30 марта <…> Сырой, пасмурный день. После дневного спектакля приезжает Эмма с пирожками с капустой. Сегодня день моего рождения.

31 марта. <…> Сломалась на «Эрике» буква «к» и продолжаю на новой Эрике…

Ездил обедать на Кузнецовскую. Письма от Н. Я. <…> и от Левы <…>

Видел Генн. Моис.[110] Говорит, что он взял мои книги в библиотеке Н. Д. Волкова[111], которую он разбирал. Тот их зачитал у меня еще в 48-м году.

 

1 апр. <…> Днем у меня прошлогодний мастер по ремонту машинок Лев Маркович. Он знает многих ленинградских писателей и здраво судит о них. Починил в моей старой Эрике сломавшийся вчера рычажек буквы «к» и почистил[112].

<…> На съезде выступал Шолохов, будто бы обрушившийся на молодое поколение литературы. <…>

 

2 апр. <…> Прочитал в газетах речь Шолохова. Сквозь его обычную ораторскую клоунаду сквозит подлинка[113]: он бичует не только героев недавнего процесса, но и тех, кто предлагал взять их «на поруки» (по слухам, это 40 человек молодых писателей).[114] <…> О «культе личности» никто больше не говорит. Зато о «преодолении субъективизма» — почти все. Нетрудно угадать, что это псевдоним Хрущева.

Неожиданное письмо от Ю. Короткова[115]. Сообщает, что в план серии ЖЗЛ включена книга о Мейерхольде: автор — я. Просит сообщить согласие для высылки договора. Размер — 15 листов. Без аванса (ввиду моей задолженности). Нужно сдать рукопись к марту 1967 года. И тема, и автор согласованы во всех инстанциях. Я телеграфирую согласие.

 

7 апр. <…> Лева статью о книге Лебедева не сдал еще и находится в миноре. Люся получила однокомнатную квартиру и теперь ему предстоит производить обмен и окончательно съезжаться с ней, что видимо его все-таки пугает, ибо в каждом из нас живет Подколесин[116].

 

8 апр. <…> Прочитал сценарий Гребнева и Хуциева «Июльский дождь» в «Искусстве кино»[117]. Очень современное соединение пижонства, смутного недовольства всем на свете, искренности и позы, и не без таланта. Так пишет и модный Радзинский[118]. В чем-то это симпатично, в чем-то раздражает. И, видимо, вполне интернационально: на этом же замешан был и фильм Карне[119], но там было резче, грубее и правдивее по краскам. А здесь голубовато и неопределенно.

 

9 апр. 1966. <…> Слух о снятии Твардовского и т.п.[120] Прочитал текст письма о «поруках» — 40 человек — лучшая часть московских писателей, от И. Г. [Эренбурга] и Каверина и Славина, и очень много знакомцев. Почему-то нет Балтера и Слуцкого и Коржавина. Но список характерный. Документ этот, бесполезный практически, — исторически — веха. <…>

 

10 апр. <…> Утром лежит выпавший снежок. Сегодня Пасха.

Под вечер звоню Эмме и еду к ней — первым после ссоры. Она все еще в смятеньи, в колебаниях. У меня другой характер и я так не могу[121].

 

11 апр. 1966. <…> Следовало бы записать подробности любопытной истории ссоры хозяйки Марьи Ивановны Панна с любовником ее дочери художником Сашей <…>[122].

 

13 апр. <…> Утром у Фрида. Я не соглашаюсь с текстовыми поправками, придуманными им и Жежеленко[123]. Постепенно все становится плоскостнее, примитивнее, беднее. Пора, наконец, остановиться. И так уже все упрощено до предела.

Вчера взял билеты на «Сольвейг», обедал на Кузнецовской. Эмма держится так, словно я в чем-то виноват, но она решила не объясняться. Женские штучки[124].

 

15 апр. <…> Просмотрел, правда довольно бегло, «Воспоминания» Р. Роллана[125]. Малоинтересно! Вот уж кто устарел!

На стр. 168 говорится, что драму «Волки» Р. Роллан написал в 1893 году за 15 дней, а на стр. 486, что она написана менее чем за 6 дней, в 1898 году. Что это — склероз автора или небрежность перевода и редактуры?

 

16 апр. Вчера после «Трех сестер» в машине ночью Э[мма] сказала, что согласилась ехать в поездку и остаться в театре за обещанную квартиру. Я сначала сержусь и волнуюсь, потом беру себя в руки. Ночует у меня. Странное утро.

Это многое меняет в моих планах, но не хочу все перерешать сгоряча. Надо остыть и подумать[126]. <…>

Лева сообщает мне, что В. П. Некрасов[127] прочитал где-то мои «Воспоминания о П.» и «от них в восторге» <…>

 

18 апр. В Лен-де ходит слух, что вместо Твардовского уже назначен К. Симонов. Это мне сказал Д. Я. [Дар] по телефону.

Письмо от Л. К. Чуковской в ответ на мое о ее книжке.

 

19 апр. В. Некрасов еще сказал Леве, что он очень хотел бы иметь у себя рукопись «Встреч с П.», потому что это книга, которую надо перечитывать. <…> [АКГ перечисляет 30 фамилий тех, кто высоко оценил его воспоминания о Пастернаке, среди них — и Шаламова.]

Писал я эту работу осенью 1963 года вперемежку со статьей для «Нов. мира» о Платонове в Загорянке. Так что это время — осень 1963 г. следует считать началом моей работы в области литературной критики и эссеистики. Правда, этому предшествовали главы книги о Мейерхольде.

Работаю над статьей об Олеше. <…>

 

21 апр. <…> Под вечер приходит неожиданно Рубашкин[128]. Он уже знает о новых ленинских премиях: писателям — никому, Райкин и Козловский не получили, получили два киноактера и два художника и еще кто-то. Это удар для Ю. П. Германа[129], который был уверен в получении. <…>

 

22 апр.[130] Да, ленинские премии по литературе не присуждены никому. Это не останется без влияния на характер разных руководящих речей на предполагающемся осенью съезде <…>. Уже невозможно будет говорить о «новом подъеме» и т. п. И в общем — это полезно и, пожалуй, справедливо. <…>, но в целом год был серый, а дать премию Ю. П. Герману — значит назвать искусством ту читабельную беллетристику, которую он так обильно сочиняет. Обиднее, что не дали премию А. Райкину — уж он-то ее заслужил.

Опять не спалось ночью, вдруг придумал сделать в статье эпиграфом строки Ахматовой о портретах, которые изменяются после смерти человека. Вскочил, сел за машинку, но вдруг решил ввести это прямо в текст начала статьи[131]. И снова долго не мог уснуть.

Все еще «крутятся шарики», как говорит Эмма.

Сегодня сяду переписывать набело.

 

24 апр. <…> Днем в Ленфильме у Киселева. Опять этот горе-сценарий. Кассиль прислал бог знает что и снова просят меня[132].

Потом у меня Эмма. Она получила письмо от Н. Я. с тревожными вопросами обо мне: — Что случилось с А. К.? Не понимаю. Может быть, опять какой-то московский психоз: у кого-то был обыск и все решают, что что-то возвращается?

 

25 апр. <…> Все хорошо, но нет денег. Т.е. не все хорошо, но все может быть хорошо, но деньги. Деньги…[133]

 

28 апр. [со слов Л. Левицкого, в разговоре по телефону] Виль Липатов[134], которого я терпеть не мог и спорил о нем с новомирцами, выступил на пленуме РСФСР с доносной речью о том, что его в «Новом мире» толкали на путь «очернительства». А. И. Стаднюк[135] прочитал список писателей будто бы морально убиенных «Новым миром» — от С[о]фронова до Долматовского. Статью о книге Лебедева он [Левицкий] сдал, она понравилась, но он сомневается: пойдет ли.

 

30 апр. Устал вчера за день и не отдохнул за ночь. Утром у Фрида. Он попрежнему сияет. Рассказы о пробах актрис. Письмо Быстрицкой. Мосфильм не дает костюмов из «Войны и мир», так как только в июне будут снимать пожар Москвы. И т. п.

Итак, завтра я расстаюсь с этой комнатой, где мне сначала понравилось и где потом оказалось жить так неудобно. Из-за ее сквозняков я прохворал полтора месяца и за зиму сделал меньше, чем мог, т. е. совсем мало сделал. <…>

Не знаю еще, как получилась статья об Олеше. Она слишком близка, не остыла. Так или иначе — это то, что я о нем думаю и думал все время. Не упрощаю ли я его? Но он таков, что легче уйти в противоположную крайность. Мое отношение к нему сложно, но мне хотелось в самой сложности этой разобраться и все уяснить.

Вот, у меня с конца 63-го года написано 13-14 листов о литературе (Пастернак, Олеша, Платонов, Кин[136], о вымысле и истории) но напечатано листа 4 из этого. Это сделано исподволь за 3 с половиной года.

[о том, что пользуется услугами машинистки — Натальи Николаевны]

<…> Мой закадычный друг Е. Сурков[137] сейчас самый главный в кинокомитете (разумеется, после лидеров: его обычная специальность быть «серым кардиналом»). Но м. б. он уйдет к будущему году — ведь он долго нигде не держится.

Сейчас буду укладывать вещи.

 

5 мая. Пишу это в Загорянке. <…>

Ночевал у Левы. Прочитал пресловутую повесть Катаева «Святой колодец» в верстке. Написано хорошо и чем-то похоже на фильм Феллини.

<…> В новом томе А. Платонова, выпущенном «Моск[овским] рабочим», в предисловии некто Ф. Сучков[138] ссылается дважды на мою статью о писателе.

<…>

Друг Синявского Голомшток[139] приговорен к 6 месяцам условно. Жигулина и Панченко таскали в ЦК из-за письма о взятии на поруки. <…>

Не хочется болтаться в городе, а хочется сидеть и писать.

 

8 мая. <…> Днем и вечером у Н. Я. Потом приходит Коля Панченко с Варей, ее подруга биолог Оля, какая-то филологичка Марта[140], американец Кларенс, занимающийся в ун-те, славист, переводчик Мандельштама[141]. Обычная болтовня.

Характерное: испуг Н. Я., когда он [Браун] запоздал…

Рассказ Панченко о вызове Жигулина[142] в ЦК по поводу подписанного им письма (того, где говорится, чтобы взять «на поруки»). Начало разговора: — Ты что, Толя, еврей, что ли?.. Ему объясняют, что письмо организовали евреи. Предлагают написать заявление, что он снимает свою подпись и тогда «зеленая улица» его книгам, пошлют за границу и пр. <…>[143]

 

14 мая <…> Надо бы записать рассказ Арбузова о том, как в Ялте (в Доме творчества) читали речь Го Мо Жо[144], да лень, приезд Садовского сбил меня [о переделках в сценарии фильма по Кассилю] и испортил настроение.

<…>

Начал читать в «Иностр. лит-ре» роман Макса Фриша «Гомо фабер»[145].

Китайские газеты вдруг стали поносить Шолохова, объявляя его предателем революции за то, что он принял Нобелевскую премию, «чем уравнял себя с белогвардейцем Буниным и клеветником Пастернаком». Все смешалось в доме Облонских.

В тени прохладно, на солнце жарко. Зацвел каштан и начала цвести сирень[146].

 

15 мая. В «Правде» и «Комс. правде» репортажи о Ташкентском землетрясении: в «Правде» бездарный — Грибачева, в «Комс. правде» — талантливый — Б. Пескова[147]. Любопытно, что оба приводят разные цифры разрушенных домов: Грибачев — 26.000, а Песков — более 28.000.

<…>

Прочитал роман Фриша. Хорошо написано, очень человечно, умно и волнует, хотя и начал читать с предубеждением (прочитав статью Затонского). Современная проза и без всяких штук и красивостей: манера высококлассного репортажа, это видимо и есть самая современная из всех манер. И вовсе нет приевшейся стилизации бессвязности, которая должна симулировать подлинное изображение психического, или мыслительного процесса[148]. Содержание романа больше и шире сюжета и хочется думать о нем, уже закрыв последнюю страницу.

<…>

Все думаю о встрече в ЦДЛ с Арбузовым. <…> такие друзья в прошлом, мы не сумели сохранить эту дружбу и стали друг другу не нужны. И все — и Плучек, и Шток — тоже. Начало этому было положено в 37-м году, кажется, в их общем отношении к моей беде — отношении не то чтобы подлом, а легковесном[149]. Потом это забылось и затянулось, но это все же было начало. <…> Арбузов хвастливо говорил о том, что его пьесы идут в Японии и Англии, но пьесы-то плохи и свой несомненно большой талант он продешевил[150]. Мельком он сказал о том, что Женя Симонов[151] теперь ему враг и это все, не назвав больше ничьего имени, сказал как о разумеющемся (хотя я обо все узнал недавно и в сущности бегло). За столиком сидел Лева, который слушал нас с любопытством, а потом почему-то заметил, что он завидует моему умению держаться.

 

16 мая <…> А Китай начал бурно бранить Шолохова, хотя у нас Шолохов считается вместе с Кочетовым[152] представителем идеологической китайщины. <…>

<…> Вчера смотрел свои дневники 29 — 30 гг. Любопытно, что помню я все несколько иначе, чем тогда записывал: какие-то факты сместились, что-то сгруппировалось, что-то забылось. Пожалуй, произошло то, что все получившее дальнейшее развитие в биографии вспоминается как более крупное и яркое, хотя тогда оно шло или наравне, а иногда и позади чего-то другого, что не получило развития. Наверно, это закономерно[153].

Два дня работал в саду: починил сломанный забор и уничтожал сухие сучья. Это пустяки по сравнению с тем, что нужно бы сделать.

А вообще — в Загорянке очаровательно. Цветут каштаны и вишни, зацветает сирень, поют соловьи. Вот так бы и жить тут все время.

 

19 мая. <…>[154]

Литинский подтверждает то, что рассказывал мне художник К. Ротов: его посадил Лебедев-Кумач, ревновавший к нему свою жену, которая была влюблена в Костю. Сам Литинский тоже сидел какое-то время.

<…> Первый выигрыш Локомотива у Зенита.

 

20 мая. Вчера Сарнов рассказал о демонстрации баптистов у здания ЦК. Будто бы было человек 2000. Несмотря на уговоры, не уходили. Вышел Семичастный и стал угрожать.[155] <…> Они требовали легализации баптистского движения <…>[156].

<…> В ЦДЛ идет пленум правления ССП РСФСР и полно разных говнюков.

<…> Купил интересную переписку Горького с Груздевым, только что вышедшую.

Приехала Эмма, усталая.

 

22 мая. Эмма здесь три дня. Не выходя с участка, с упоением возится в саду.

<…>

[о Горьком] Как он у нас непонят. Он и лучше и хуже своей репутации: он просто — не такой…

 

 

(Окончание следует.)



[1] Лекманов Олег. О дневниках, мемуарах и немного о злости. — «Знамя», 2014, № 6. Автор этого отзыва на публикацию Дневника призывает к изданию АКГ сразу без купюр: «пусть читатель сам решает, о чем ему интересно узнавать, а о чем нет», с чем я не вполне согласен.

 

[2] Опись АКГ РГАЛИ Ф. 2590. Оп. 1 (Предисловие Е. Б. Коркиной).

 

[3] Значит, все-таки к тому времени АКГ вел дневник 38 лет: начиная с 1932 года, когда ему самому 20 лет.

 

[4] Благодарю за предложение терминологически различить эти разные ипостаси дневника — Ю. Л. Фрейдина.

 

[5] Что заметил еще один из первых комментаторов дневника АКГ — С. В. Шумихин.

 

[6] Погодин Николай Федорович (настоящая фамилия Стукалов; 1900 — 1962) — сценарист и драматург, автор трилогии-ленинианы «Человек с ружьем» (1937), «Кремлевские куранты» (1940, новый вариант — 1956), «Третья патетическая» (1958); лауреат двух Сталинских и Ленинской премии.

 

[7] Вряд ли С-в в данном случае это литературовед Бенедикт Михайлович Сарнов: с ним АКГ в ту пору знаком совсем не близко. Или же поэт Ярослав Смеляков: хоть они уже давно знакомы и АКГ ценит его за поэтический дар, но предпочитает не общаться («Смеляков был мне далек», запишет он после его смерти; и тут же фиксирует мнение: «Винокуров хвалит Смелякова как поэта, но говорит, что он был мерзавцем»). Скорее всего, имеется в виду писатель и краевед Николай Павлович Смирнов (1898 — 1978), о котором АКГ тоже иногда отзывался критически. Ср.: «Заходил к Н. П. Смирнову. <…> Н. П. человек малодостоверный» (12 апреля 1970); «Встреча во дворе с Н. П. Смирновым, очень постаревшим и совсем больным. У него маразмик» (17 марта 1974). И о нем же, уже в конце жизни: «Иногда он несет чушь, но я не спорю» (17 августа 1975).

 

[8] Пешкова Надежда Алексеевна (урожденная Введенская; по прозвищу «Тимоша»; 1901 — 1971) — невестка Максима Горького, жена его сына Максима Пешкова.

 

[9] Литинский Григорий Маркович (1905 — 1987) — театральный журналист, бывший лагерник.

 

[10] Ротов Константин Павлович (1902 — 1959) — художник-график, иллюстратор и карикатурист.

 

[11] Лебедев-Кумач Василий Иванович (настоящая фамилия — Лебедев; 1898 — 1949) — поэт, автор слов многих популярных советских песен: «Широка страна моя родная», «Священная война», «Веселый ветер» (из к/ф «Дети капитана Гранта») и других.

 

[12] Благодарю С. А. Крылова за это ценное дополнение.

 

[13] Гладков Александр. «Я не признаю историю без подробностей…» (Из дневниковых записей 1945 — 1973). Предисловие и публикация Сергея Шумихина. — В кн.: In memoriam. Исторический сборник памяти А. И. Добкина. СПб. — Париж, «Феникс-Atheneum», 2000, стр. 525. («Прежде» в последней фразе означает: до разъезда с женой, А. А. Тормозовой.)

 

[14] РГАЛИ Фонд Гладкова 2590, оп. 1, е.х. № 298, письма Н. Я. Мандельштам — А. К. Гладкову (1962 — 1967), л. 142. Подробнее эта история излагается в кн.: Нерлер Павел. Con amore. Этюды о Мандельштаме. М., «Новое литературное обозрение», 2014, стр. 617 — 632, также ранее и далее.

 

[15] Узнав о смерти АКГ в 1976 году, Шаламов запишет в записную книжку: «Дело в том, что он не хотел и слышать ни о каком └беге трусцой”, ни о каких пешеходных прогулках. Такси его <возило> на покой. Такси его и погубило. Гладков двух шагов не <делал> без такси». Шаламов В. Т. Записи о А. Гладкове. РГАЛИ, Фонд 2596 оп. 2, е.х. 189, лл. 13 — 14.

 

[16] Центральный театр Советской Армии, где шла в то время возобновленная пьеса «Давным-давно».

 

[17] См. Гладков А. К. «Всего я и теперь не понимаю». Из дневников. 1939. — «Наше наследие», 2014, № 110, стр. 121.

 

[18] Медведев Рой Александрович (род. в 1925) — публицист, политический деятель, представитель левого крыла диссидентского движения в СССР.

 

[19] Самому Рою Медведеву, дважды с интересом перечитав его рукопись, он выражал лично и высказывал письменно свое восхищение тем, что тот проделал, собрав все доступные тогда факты для объективного описания фигуры Сталина, но также — и сделал конкретные замечания. РГАЛИ Фонд А. К. Гладкова 2590 оп.1 № 166, дек. 1967, 6 лл.

 

[20] По замечанию Ж. А. Медведева.

 

[21] О постоянных приступах неуверенности в себе АКГ можно судить по записи от 10 марта 1966 (см. ниже в самом дневнике).

 

[22] Видимо, о наиболее актуальном тогда — Солженицыне.

 

[23] Как, например, повторяющийся в дневниках сюжет, как «жена такого-то была тогда-то моей любовницей». Конечно, и лишение девственности такой-то и такой-то — тоже своего рода факт исторический, но правомерность его помещения на всеобщее обозрение все-таки сомнительна.

 

[24] По мнению Ю. Л. Фрейдина, высказанному публикатору по электронной почте: «Подозрительность наша известна и обоснованна. Однако основанием для обвинения в └стукачестве” нам могут служить лишь личные признания самих └стукачей”. Документов соответствующих, насколько мне известно, пока еще никому не показывали».

 

[25] Что отличает, на мой взгляд, его дневник от дневника Ю. М. Нагибина — еще одного «классика» данного жанра, но классика уже прославленного скандально: своим вниманием именно к интимным переживаниям и, хоть и заявлявшего о том, что пишет все это для одного себя, но как будто перед смертью все же настоявшего, чтобы последняя его жена дневник издала (благодарю Д. И. Зубарева за информацию об этом).

 

[26] Черная речка и Острова — районы Ленинграда, удаленные от центра.

 

[27] НГ — Новый Год, Кузины — семья биолога Кузина Бориса Сергеевича (1903 — 1975), в тридцатые годы бывшего одним из самых близких друзей О. Мандельштама (см. книгу: Кузин Б. С. Воспоминания. Произведения. Переписка. Мандельштам Н. Я. 192 письма к Б. С. Кузину. СПб., «Инапресс», 1999).

 

[28] Адрес в Ленинграде близкой подруги АКГ последних десятилетий его жизни, и тогда фактически жены — актрисы театра БДТ Эммы Поповой (Ново-Кузнецовская улица, д. 19, кв. 31).

 

[29] Мать Эммы Поповой.

 

[30] Дар Давид Яковлевич (настоящая фамилия Рывкин; 1910 — 1980) — русский писатель. Муж В. Ф. Пановой.

 

[31] Нинов Александр Алексеевич (1931 — 1998) — литературовед, автор первой монографии о Вере Пановой: «Вера Панова», Л., «Лениздат», 1964.

 

[32] Панова Вера Федоровна (1905 — 1973) — писатель.

 

[33] Берковский Наум Яковлевич (1901 — 1972) — литературовед, литературный и театральный критик.

 

[34] Вероятно, здесь инициалом «Л.» обозначен «Ленин». Десницкий Василий Алексеевич (1878 — 1958) — революционер, социал-демократ, затем «красный профессор» — литературовед и педагог: профессор Петроградского-Ленинградского университета с 1918 по 1946 (с перерывами). Принимал участие в февральской революции; был одно время членом ЦК РСДРП(б), но вышел из партии где-то около июля 1917 года; принял участие в создании газеты «Новая жизнь» (входил в редколлегию, с 6 декабря ответственный редактор). Работал в Институте русской литературы АН СССР (Пушкинский дом), был одним из организаторов Горьковской комиссии при ИРЛИ.

 

[35] Берггольц Ольга Федоровна (1910 — 1975) — поэт, прозаик.

 

[36] См.: Довлатов Сергей. Записные книжки. СПб., «Азбука-Классика», 2003, стр. 26 — 27.

 

[37] Фурцева Екатерина Алексеевна (1910 — 1974) — министр культуры СССР с 1960 по 1974 год.

 

[38] Киселев Илья Николаевич (годы жизни установить не удалось) — директор киностудии Ленфильм, знакомый АКГ. Надо сказать, что к подробному описанию некоторых эпизодов автор так и не возвращается.

 

[39] Процесс Синявского и Даниэля — судебный процесс против писателей Синявского Андрея Донатовича (1925 — 1997) и Даниэля Юлия Марковича (1925 — 1988). Длился с осени 1965 по февраль 1966 года. Писателей обвинили в написании и передаче для напечатания за границей произведений, «порочащих советский государственный и общественный строй». Даниэль был осужден на 5 лет лагерей, Синявский — на 7 лет лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима по предъявленной статье 70 УК РСФСР «антисоветская агитация и пропаганда» (см. ниже, зап. от 15, 16, 18 фев.).

 

[40] Гачев Георгий Дмитриевич (1929 — 2008) — культуролог, литературовед и эстетик, работал в Институте мировой литературы (1954 — 1972). Скорее всего, имеется в виду его выступление в ИМЛИ, а также профессора Дувакина в МГУ в поддержку (а вернее, с отказом от «решительного осуждения») Синявского и Даниэля. Дувакина, который отказался осуждать Синявского, за это уволили.

 

[41] Афиногенов Александр Николаевич (1904 — 1941) — драматург. Его пьеса — «Ложь» (1933), о том, какие последствия для всей системы имела вынужденная ложь низовых партийных работников — после личной критики Сталина была запрещена вскоре после постановки. См.: Афиногенов А. Н. Дневники и записные книжки. М., «Советский писатель», 1960.

 

[42] 19 августа 1936 года на открытом судебном заседании началось рассмотрение дела об «Антисоветском объединенном троцкистско-зиновьевском центре». Среди обвиняемых были Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, Г. Е. Евдокимов и другие. Все были осуждены и приговорены к расстрелу.

 

[43] Шторм Георгий Петрович (1898 — 1978) — писатель. Познакомился с Горьким в 1933 году. «Весной 1936 г. Шторм почти три месяца жил у Горького в Крыму, в Тессели» («Литературное наследие», Т. 70., стр. 699). См. также: Русская литература ХХ века. Прозаики, поэты, драматурги. Биобиблиографический словарь: в 3 томах. М., «ОЛМА-ПРЕСС Инвест», 2005. Т. 3, стр. 763 — 765.

 

[44] Шкапа Илья Самсонович (псевдоним Гриневский; 1898 — 1994) — прозаик, очеркист. Автор книги «Семь лет с Горьким. Воспоминания» (М., «Советский писатель», 1964).

 

[45] Арбузов Алексей Николаевич (1908 — 1986) — драматург, друг и соавтор АКГ в 1930 — 1940-е годы.

 

[46] Сюда — т. е. на только что снятую АКГ квартиру.

 

[47] Фрид Ян Борисович (1908 — 2003) — режиссер фильма «Зеленая карета», снятого по сценарию АКГ.

 

[48] Наиболее часто, как и здесь, именем Лева в дневнике обозначается Левицкий Лев Абелевич (1929 — 2005) — сотрудник «Нового мира», друг АКГ.

 

[49] Центральный дом литераторов, в Москве.

 

[50] Кассиль Лев Абрамович (1905 — 1970) — писатель. Возможно, АКГ предлагали участвовать в написании сценария для фильма «Вратарь», по книге Кассиля «Вратарь республики» (фильм повторно вышел в кинопрокат в 1970 году); он же упоминается ниже (зап. от 14 янв.).

 

[51] Ермилов Владимир Владимирович (1904 — 1965) — советский критик, один из лидеров РАПП. Ревностно проводил в литературе «линию партии». Непременный участник всех «проработочных кампаний» 1920 — 1950-х годов. Ему приписывается выражение «маразм крепчал». «Громил» в свое время — Маяковского, Твардовского, Платонова. Его доносы и статьи стали причиной ареста многих литераторов.

 

[52] Белинский Александр Аркадьевич (род. 1928) — режиссер театра и кино, телевидения и радио.

 

[53] Т. е. ленинградского.

 

[54] Солоухин Владимир Алексеевич (1924 — 1997) — писатель и поэт. Бушин Владимир Сергеевич (род. 1924) — писатель, публицист, литературный критик и общественный деятель.

 

[55] Об истории снятия директора Ленинградской телестудии Б. М. Фирсова: Бушин Владимир. Тайны Эдуарда Радзинского. — «Наш современник», 2001, № 5.

 

[56] Имеется в виду кинофильм Дэвида Лина (1965), созданный по мотивам одноименного романа Бориса Пастернака. Весьма характерно для данного жанра: сообщение в предварение возможного будущего подробного рассказа — автор находится в ожидании новостей и деталей.

 

[57] «…враги коммунизма нашли то, что искали: двух отщепенцев, символом веры для которых стали двуличие и бесстыдство. Прикрывшись псевдонимами Абрама Терца и Николая Аржака, они в течение нескольких лет тайно переправляли в зарубежные издательства и печатали там грязные пасквили на свою страну, на партию, на советский строй» («Известия», 1966, 13 января).

 

[58] Тарсис Валерий Яковлевич (1906 — 1983) — писатель, с начала 60-х публиковал свои произведения на Западе. В 1962 году был помещен в психиатрическую лечебницу. Освобожден в 1963 году. В 1966-м уехал в Англию, и затем лишен советского гражданства.

 

[59] Статья АКГ о творчестве Андрея Платонова: Гладков Александр. «В прекрасном и яростном мире» (О рассказах Андрея Платонова). — «Новый мир», 1963, № 11. Через два года c той же цитатой в заглавии (названием платоновского рассказа 1941 года) вышел сборник повестей и рассказов Платонова с вступительной статьей В. Дорофеева (М., «Художественная литература», 1965).

 

[60] Королев Сергей Павлович (1906 — 1966) — конструктор и организатор производства ракетно-космической техники и ракетного оружия СССР.

 

[61] Кедрина Зоя. Наследники Смердякова. — «Литературная газета», 1966, 22 января.

 

[62] Ларин Сергей Иванович (1927 — 2002) — очеркист, критик, переводчик польской литературы, сотрудник журнала «Новый мир», муж прозаика и очеркиста Галины Корниловой; друг АКГ, занимавшийся публикацией его статьи. По-видимому, в 1966 году АКГ дорабатывал статью для переиздания — возможно, с переводом на французский для журнала «Oeuvres et opinions».

 

[63] Роман Томаса Манна (1875 — 1955), написанный в 1924 году.

 

[64] Н. Я. или Над. Як. — одно из наиболее частых в дневнике сокращений — для обозначения постоянной собеседницы АКГ в 1960 — 1970-е годы — Надежды Яковлевны Мандельштам.

 

[65] В данной записи подчеркиваниями помечена рукописная правка — то ли автора, то ли какого-то из читателей дневника (шариковой ручкой): он вставляет дефис между приставкой и корнем в наречиях по-моему и по-особенному, выделяет вводные обороты запятыми, но при этом и соединяет в одно слово — наднях.

 

[66] Плучек Валентин Николаевич (1909 — 2002) — театральный режиссер и актер, с 1957 года — главный режиссер Московского академического театра сатиры.

 

[67] Имеется в виду, очевидно, рассказ «Захар Калита», написанный осенью 1965 года и напечатанный в «Новом мире», 1966, № 1.

 

[68] Цветаева Анастасия. Из прошлого. — «Новый мир», 1966, №№ 1, 2.

 

[69] В этом слове «р» вставлено сверху строки шариковой ручкой.

 

[70] Васильев Аркадий Николаевич (1907 — 1972) — писатель, сценарист; отец современной писательницы Дарьи Донцовой. В 1960-х был членом редколлегий журналов «Крокодил», «Москва», «Огонек» и секретарем парторганизации Союза писателей; Кедрина Зоя Сергеевна (1904 — 1992) — литературовед.

 

[71] Смирнов Лев Николаевич (1911 — 1986) — юрист; в 1934 — 1957 работал в органах прокуратуры. Во время процесса председатель Верховного суда РСФСР. В 1945 — 1946 участник работы Нюрнбергского международного военного трибунала (помощник главного обвинителя от СССР Р. А. Руденко); в 1972 — 1984 — председатель Верховного Суда СССР.

 

[72] Есенин-Вольпин Александр Сергеевич (род. 1924) — математик, логик, правозащитник, сын Сергея Есенина и Надежды Вольпин (1900 — 1998). Беспокойство не было безосновательным: в 1968 году Есенин-Вольпин был принудительно помещен в психиатрическую больницу. В 1972 году эмигрировал в США.

 

[73] В оригинале — нецензурное слово. Здесь и далее нецензурные слова помечены многоточием в квадратных скобках: […].

 

[74] Резкость отношения АКГ к Синявскому и Даниэлю и к процессу против них можно сопоставить с записью в дневнике Твардовского, сделанной в то же время, после вынесения приговора: «15.II.66.П.[ахра] 6 ч. утра. Семь и пять лет со строгим режимом. Накануне еще требование прокурора казалось нарочито завышенным, все ждали еще чего-то. Результат: обычные мои слова на эту тему, что С[инявский] и Д[аниэль] не вызывают не только сочувствия, но, наоборот, достойны презрения и т. п., — слова эти как-то погасли во мне» (Твардовский Александр. Рабочие тетради 60-х годов. — «Знамя», 2002, № 4).

 

[75] Паустовский Константин Георгиевич (1892 — 1968) — писатель, частый собеседник АКГ и предмет его разговоров с друзьями; в дневнике зачастую бывает обозначен одними инициалами — К. Г. Копелев Лев Зиновьевич (1912 — 1997) — критик, литературовед (германист), диссидент и правозащитник.

 

[76] Балтер Борис Исаакович (1919 — 1974) — прозаик.

 

[77] Софронов Анатолий Владимирович (1911 — 1990) — писатель, поэт, публицист, сценарист и драматург; создатель и многолетний редактор журнала «Огонек». Грибачев Николай Матвеевич (1910 — 1992) — поэт, писатель, общественный деятель. В дневнике 1961 года АКГ так описывал группировки в среде писателей: «Дело в том, что сейчас Союз писателей └де факто” расколот на две резко противоположные группы: одна это журнал └Новый мир”, Твардовский, Казакевич, Паустовский и, несмотря на все различия, Эренбург, много молодых писателей и пр. Другие — Кочетов, Сафронов, Дымшиц, Грибачев и пр.» Но в дневнике за 1973 год последняя группа будет называться уже просто «софроновской бандой».

 

[78] Запись более подробно есть в Шумихин 2000, стр. 565 — 567.

 

[79] Панченко Николай Васильевич (1924 — 2005) — поэт.

 

[80] Это значит, что во время написания статьи о Платонове (1962 — 1963) АКГ еще не знал его главного текста.

 

[81] Померанц Григорий Соломонович (1918 — 2013) — философ, культуролог, писатель, эссеист. Речь идет о статье: Померанц Григорий. О роли нравственного облика личности в жизни исторического коллектива <http://www.igrunov.ru/cat/vchk-cat-names/pomerants/publ/vchk-cat-names-pomer-moral_image.html>.

 

[82] Не совсем понятно, имеется ли тут в виду «Письмо старому другу», написанное Шаламовым и отданное анонимно для «Белой книги». По-видимому, именно оно, и АКГ знал, кто автор.

 

[83] Фильм 1964 года итальянского кинорежиссера Пьера Паоло Пазолини (1922 — 1975).

 

[84] Пинский Леонид Ефимович (1906 — 1981) — литературовед, сотрудник ИМЛИ, в 1951 — 1956 политзаключенный.

 

[85] Домбровский Юрий Осипович (1909 — 1978) — поэт, прозаик, литературный критик. В 1933 году был арестован и выслан из Москвы в Алма-Ату; второй арест — в 1936-м. После освобождения (1955 год) жил в Алма-Ате, затем ему было разрешено прописаться в родной Москве.

 

[86] Дорош Ефим Яковлевич (1908 — 1972) — писатель, автор очерков о деревенской жизни.

 

[87] Столярова Наталья Ивановна (1912 — 1984) — переводчица, дочь Натальи Сергеевны Климовой, члена партии эсэров, участницы покушения на Столыпина на Аптекарском острове. Наталья Климова была приговорена к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Столярова училась в Сорбонне (1929 — 1934), была музой и главной любовью поэта и писателя русской эмиграции Бориса Поплавского; увлекалась левыми идеями, участвовала в организации в Париже общества «Молодежь, за возвращение на родину»; в 1934-м репатриировалась в СССР и через два с половиной года стала узницей сталинских лагерей (1937 — 1945); после выхода на свободу вела скитальческое существование (1945 — 1953), то устраиваясь на работу, то теряя ее; в 1956-м переехав в Москву, была до самой его смерти в 1967-м, секретарем Ильи Эренбурга. См.: Кан Григорий. Наталья Климова. Жизнь и борьба. СПб., Издательство им. Н. И. Новикова, 2012.

 

[88] Розанова Мария Васильевна (род. 1929) — публицист, издатель, жена А. Д. Синявского.

 

[89] У самого АКГ было явно отрицательное отношение к осуждению Синявского и Даниэля. А вот объяснение того, что имелось в виду под выражением «двойная игра», дает Е. Ц. Чуковская: «Под двойной игрой я понимаю службу в советских учреждениях, печатанье в советских журналах — и одновременно отправка своих произведений на Запад. Причем в этих произведениях высказываются взгляды, противоположные тем, которые присутствуют в советских изданиях». Здесь, по-моему, очевидно, что АКГ считал, что Синявский-то определенно вел таковую игру.

 

[90] Очевидно, имеется в виду Смирнов Сергей Сергеевич (1915 — 1976) — писатель, автор книги «Брестская крепость» (в качестве руководителя московской организации Союза писателей в 1958-м он принял активное участие в травле Б. Пастернака; позже подписал Письмо группы советских писателей в редакцию газеты «Правда» 31 августа 1973 года о Солженицыне и Сахарове; но вместе с тем в марте 1966 года подписал письмо 13-ти деятелей советской науки, литературы и искусства в президиум ЦК КПСС против реабилитации И. В. Сталина). Был секретарем Союза писателей СССР позже текущего в дневнике 1966 года — в 1975 — 1976 годах.

 

[91] Мацкин Александр Петрович (1906 — 1996) — литературный и театральный критик, историк театра. В 1941 — 1945 на фронте. Подробнее о нем: Гладков А. Дневник. — «Новый мир», 2014, № 1. Прим. 31.

 

[92] Малюгин Леонид Антонович (1909 — 1968) — драматург, киносценарист, публицист, литературный критик.

 

[93] Ерцево — самый южный поселок Архангельской области, «столица» ИТЛ (исправительно-трудового лагеря) Каргопольлаг (согласно первоначальным планам, центром лагерного управления должен был стать город Каргополь, но в реальности статус «столицы» в 1940 году получил поселок Ерцево; несмотря на это, прежнее название — «Каргопольлаг» — продолжало фигурировать в официальных документах). АКГ отбывал там свой срок (1949 — 1954), в частности, руководил культбригадой из заключенных на ОЛПе (отдельный лагерный пункт) Мостовица. Вот что о нем вспоминала тоже сидевшая там киноактриса Татьяна Окуневская: «Гладков держится: сильный и духовно, и физически, большой, неуклюжий, уж очень некрасивый, талантливый, без всяких контактов с начальством. Контакты с начальством — это заискивание, подхалимство, все то же, что обязаны проделывать └придурки” за благополучие в зоне. <…> Репетирую, что-то делаю, на └Мостовице” много русской интеллигенции, общаюсь, дни бегут, а срок не движется, дожить бы до середины... пять лет...» Окуневская Т. К. Татьянин день. М., «Вагриус», 2005, стр. 349.

 

[94] Мелетинский Елеазар Моисеевич (1918 — 2005) — филолог, историк культуры. Фильштинский Исаак Моисеевич (1918 — 2013) — историк, литературовед, востоковед, арабист. А. А. Раскина отметила: Фильштинский был в заключении с 1949-го по 1955 год, Померанц и Мелетинский — с 1949-го по 1954 год.

 

[95] В машинописи: «развязаная» — и в конце фразы не стоит точки.

 

[96] Об этом более подробно: Шумихин. Указ. соч., стр. 567.

 

[97] Кто обозначен инициалом Р., установить не удалось. Возможно, Рой Медведев, но с ним в марте 1966-го АКГ еще не был знаком.

 

[98] Письма и телеграммы Дара Давида Яковлевича А. К. Гладкову: «Ваша любовь к процессу писания, Ваша ответственность, историческая и литературная, Ваша влюбленность в литературу, не декларируемая риторическими оборотами (как это делаю я), а подтверждаемая всей Вашей жизнью — вот то, что вызывает мое восхищение и зависть. <…> Я люблю литературу ПРАЗДНОЙ любовью» (Письмо от 24 февраля 1966 г. из Ялты; РГАЛИ Ф.2590 оп. 1 е.х. 245, л. 5).

 

[99] Гинзбург Лидия Яковлевна (1902 — 1990) — литературовед, писатель, мемуарист.

 

[100] Имеется в виду семья Максимова Дмитрия Евгеньевича (псевдоним Иван Игнатов, Игнатий Карамов; 1904 — 1987) — литературоведа, специалиста по русской поэзии XIX — начала XX веков; поэта, печатавшегося в самиздате (см. посмертное издание: Стихи. СПб., «Языковой центр СПбГУ», 1994); корреспондента Н. Я. (Письма Н. Я. Мандельштам к Д. Е. Максимову. Публ., вступит. статья и коммент. Н. Т. Ашинбаевой. — В кн.: Дмитрий Евгеньевич Максимов в памяти друзей, коллег, учеников. К 100-летию со дня рождения. М., «Наука», 2007.)

 

[101] Адмони Владимир Григорьевич (1909 — 1993) — языковед, литературовед, германист, переводчик и поэт.

 

[102] Дьяков Борис Александрович (1902 — 1992) — советский партийный работник и журналист, автор «Повести о пережитом». См. прим. 92. Гладков Александр. Дневник. — «Новый мир», 2014, № 2.

 

[103] Ходза Нисон Александрович (1906 — 1978) — детский писатель и переводчик. Известен как автор цикла литературных обработок восточных сказок.

 

[104] Орлова Раиса Давыдовна (1918 — 1989) — писатель, филолог-германист, правозащитник; жена Л. Копелева.

 

[105] Это есть в: Шумихин. Указ. соч., стр. 567 — как запись за 22 марта.

 

[106] Дувакин Виктор Дмитриевич (1909 — 1982) — литературовед, филолог, архивист, педагог. Специалист в области русской поэзии Золотого и Серебряного веков. В 1965 — 1966 участвовал свидетелем со стороны защиты в процессе над Синявским и Даниэлем, за что 3 мая 1966 был отстранен от преподавания и уволен с филологического факультета МГУ как «не соответствующий занимаемой должности».

 

[107] Фильм режиссера Фридриха Эрмлера «Перед судом истории» построен на диалоге Историка (артист Сергей Свистунов) с Василием Витальевичем Шульгиным (1878 — 1976), который был одним из организаторов Белой армии, депутатом Государственной Думы, противником большевиков. В конце Великой Отечественной войны «препровожден» из Югославии в СССР, где был осужден. В 1956 году освобожден из Владимирской тюрьмы и поселился во Владимире. Парадокс картины заключается в том, что авторы изо всех сил пытались показать, что Шульгин исторически ошибался. Однако после выхода фильма в 1965 году его отправили на полку. Сильная личность Шульгина победила вопреки замыслу авторов. В фильме также участвовал реальный старый большевик — Федор Петров.

 

[108] Более подробно запись есть в Шумихин 2000, стр. 567 — 568.

 

[109] Очевидно, написал (см. зап. от 18 апр. ниже). Текст Герцена у АКГ был одним из самых любимых из мемуаров.

 

[110] Скорее всего, имеется в виду Рахлин Геннадий (Гидалий) Моисеевич (1905 — 1967) — директор ленинградского книжного магазина. (Ср. запись ниже от 30 июня). О нем: Ковнер Владимир. «Ты песню топором не отрицай!» Золотой век магнитиздата <http://www.obivatel.com/artical/323.html>: «Бывший директор магазина Союза писателей на Невском проспекте, с 1949 по 1955 год он отсидел по т. н. └ленинградскому делу”, по которому была арестована и расстреляна большая часть ленинградского городского и партийного руководства. <…> По его рассказам, он был в одном лагере с погибшим в 1953 г. Николаем Николаевичем Пуниным <…>. Вернувшись из лагеря после реабилитации, Рахлин становится директором Магазина Поэзии, рядом с Мариинским театром».

 

[111] Волков Николай Дмитриевич (1894 — 1965) — писатель, театровед, критик, библиофил. Автор монографии о своем пензенском земляке В. Э. Мейерхольде (1929). После кончины Н. Д. Волкова многокомнатная квартира в Кривоарбатском переулке подлежала сдаче государству, и жена Николая Дмитриевича, народная артистка республики Дарья Васильевна Зеркалова, вынуждена была продать библиотеку. См.: Глезер Л. А. Записки букиниста. М., «Книга», 1989.

 

[112] Очевидно, этот текст позже перепечатывался, поскольку никаких «западаний» этой буквы в нем не видно.

 

[113] Возможно, опечатка: «подлянка», но видимо, именно «подлинка», т. е. налет подлости. (Слова «подлянка» в нынешнем его употреблении тогда не было по крайней мере в речи людей этого круга — замечание А. А. Раскиной).

 

[114] Приведу рассуждение А. Т. Твардовского того времени, характеризующее М. Шолохова и его высказывания в речи на съезде в адрес С. и Д.:

«3.IV.66.Пахра. Оля привезла газеты. Речь Шолохова — ужасно, даже ее └общегосударственный” план не спасает от впечатления позорно-угоднического, вурдалацкого смысла в части искусства. <…> Растленный старец, а как много мог бы он сделать добра литературе и всему, будь — без всякой опаски — чуть самостоятельней, свободнее и человечней. Горько и стыдно» (Твардовский Александр. Рабочие тетради 60-х годов. — «Знамя», 2002, № 4).

[115] Коротков Юрий Николаевич (1923 — 1990) — журналист, редактор, зав. редакцией «ЖЗЛ» в 1953 — 1969 годах.

 

[116] Люся, или Людмила Сергеевна — тогда подруга Левицкого, в будущем жена.

 

[117] Премьера фильма по сценарию Марлена Хуциева и Анатолия Гребнева «Июльский дождь» (режиссер М. Хуциев) состоялась 7 августа 1967 года.

 

[118] Радзинский Эдвард Станиславович (род. 1936) — писатель, драматург, сценарист, телеведущий, историк.

 

[119] Какой именно фильм французского кинорежиссера Марселя Карне (1906 — 1996) имелся в виду, сказать трудно. Возможно, «Дети райка» (1945), или «Воздух Парижа» (1954), или «Пустырь» (1960).

 

[120] В. А. Твардовская пишет (в письме по электронной почте публикатору): слухи об отставке А. Т. на протяжении 60-х годов то усиливались, то ослаблялись, но не исчезали. Это можно видеть и по записям в дневниках А. Т. В апреле 1966 года такие слухи пошли в связи с критикой «Нового мира» на ХХIII съезде КПСС, на который А. Т, не был избран. По этому поводу было и письмо историков. Нападки на журнал А. Т. участились тогда и с процессом Синявского и Даниэля. Синявского, печатавшегося в «Новом мире», посчитали отнюдь не случайным автором журнала. От А. Т. требовали отмежеваться. Обстановка, сложившаяся вокруг журнала, была сложной, что и вызвало очередную волну слухов и попытку защиты «Нового мира».

 

[121] Интересен даже сам порядок дневной записи: вначале не о Пасхе, а о погоде, но Пасха с заглавной буквы и явно играет здесь роль повода к примирению с возлюбленной.

 

[122] В данном случае имеются в виду — хозяйка снимаемой АКГ в Ленинграде квартиры, ее дочь и любовник последней. То есть достаточно случайная история, свидетелем которой оказался АКГ. Но и ее он почему-то (на всякий случай?) берет «на карандаш». Впрочем, эти, может быть, весьма интересные сами по себе подробности, как и многое другое, за что берется автор в своем дневнике, как бы набрасывая себе план для возможной в будущем работы, так и остается у него незаписанным и неразработанным.

 

[123] Ян Фрид и Леонид Жежеленко — режиссер-постановщик и редактор цветного художественного фильма «Зеленая карета», который будет поставлен на киностудии «Ленфильм» в следующем, 1967 году.

 

[124] Очевидно, его многолетней подруге хотелось бы, чтобы они жили вместе, но АКГ на это все не решается. Характерна непроговоренность этого — очевидно достаточно болезненного — переживания.

 

[125] «Воспоминания» Ромена Роллана (1866 — 1944) — французского писателя, общественного деятеля, ученого-музыковеда, написаны по записям «Дневника», который он вел с двадцатилетнего возраста.

 

[126] Отсюда можно понять, что АКГ собирался объединиться с Эммой, приобретая собственную кооперативную квартиру в Москве, но это объединение так и не состоялось: квартиру АКГ купил, но жил в ней один.

 

[127] Некрасов Виктор Платонович (1911 — 1987) — писатель, диссидент и эмигрант.

 

[128] Рубашкин Александр Ильич (род. 1930) — критик, литературовед.

 

[129] Герман Юрий Павлович (1910 — 1967) — писатель, драматург, киносценарист.

 

[130] Без пропусков этот абзац в: Шумихин. Указ. соч., стр. 568.

 

[131] Видимо, здесь речь о статье об Олеше.

 

[132] Вероятно, речь идет о новом сценарии для предполагавшейся пересъемки фильма по повести Л. Кассиля «Вратарь республики»: вместо черно-белого художественного фильма 1936 года «Вратарь». Повторно вышел в кинопрокат в 1970 году.

 

[133] В кн.: Шумихин. Указ. соч., стр. 568 есть еще запись за 27 апр. — встреча с Фридом, который рассказывал о пробах на главную героиню фильма «Зеленая карета»: «лучшая пока Галя Яцкова».

 

[134] Липатов Виль Владимирович (1927— 1979) — писатель, киносценарист.

 

[135] Стаднюк Иван Фотиевич (1920 — 1994) — писатель, сценарист, драматург и военный журналист; был заместителем главного редактора журнала «Огонек» в 1965 — 1972 годах.

 

[136] Кин Виктор Павлович (настоящая фамилия Суровикин; 1903 — 1938?) — писатель. Подробнее см.: Гладков Александр. Дневник. — «Новый мир», 2014, № 1, прим. 85.

 

[137] Сурков Евгений Данилович (1915 — 1988) — литературный, театральный и кинокритик; в 1966 — 1968 годах главный редактор сценарно-редакционной коллегии Госкино СССР. Слова АКГ о нем как о «закадычном друге» ср. ниже с записью от 18 авг.

 

[138] Сучков Федот Федотович (1915 — 1991) — скульптор, поэт, публицист. Автор книги «Бутылка в море», друг Варлама Шаламова, автор воспоминаний о нем.

 

[139] Голомшток Игорь Наумович (род. 1929) — советский и английский историк мирового искусства, автор мемуаров «Воспоминания старого пессимиста» («Знамя», 2011, №№ 2 — 4; 2013, №№ 6 — 7).

 

[140] Кто это был, установить не удалось.

 

[141] Браун Кларенс (род. 1929) — американский славист, автор работ о творчестве Мандельштама, Ахматовой и др.

 

[142] Жигулин Анатолий Владимирович (1930 — 2000) — поэт, прозаик, автор автобиографической повести «Черные камни» (1988).

 

[143] Более полно эта запись опубликована в Шумихин 2000, стр. 568 — 569, но с ошибочной датой (28 мая).

 

[144] Го Мо-Жо (псевдоним Го Дин-тан; 1892 — 1978) — китайский общественный и государственный деятель, историк, писатель и поэт.

 

[145] Роман швейцарского писателя Макса Фриша (1911 — 1991) «Homo Faber» опубликован по-русски в 1957 году в журнале «Иностранная литература» № 4 за 1966 год в переводе Лилианы Лунгиной. Очевидно, как содержание, так и сама стилистика романа были близки АКГ: почти детективный сюжет, проблемы антисемитизма, отношения с женщинами, женитьбы и признания отцовства.

 

[146] Есть в Шумихин 2000, стр. 569.

 

[147] Песков Василий Михайлович (1930 — 2013) — писатель, журналист, путешественник, ведущий телевизионной программы «В мире животных» (1975 — 1990).

 

[148] Для АКГ это важно, поскольку он не любит «выкрутас», принятых в так называемом «новом романе».

 

[149] Имеется в виду арест брата АКГ Левы.

 

[150] Это больная тема, к которой он будет еще не раз возвращаться (ср. с записью от 14 мая 1969).

 

[151] Симонов Евгений Рубенович (1925 — 1994) — актер, театральный режиссер, театральный педагог.

 

[152] Кочетов Всеволод Анисимович (1912 — 1973) — писатель. В 1955 — 1959 годах главный редактор «Литературной газеты», а с 1961 года редактор журнала «Октябрь», позднее автор романа-памфлета «Чего же ты хочешь?» (1969), где выступил против разложения советского общества западной псевдокультурой и пропагандой. Покончил жизнь самоубийством, застрелившись из охотничьего ружья. (Обо всем этом — в поздних дневниках АКГ.)

 

[153] Дневники автора за эти годы (1929 — 1930) также хранятся в РГАЛИ (е. х. 70 — 71), но они существенно меньшего объема, чем дневники 60-х, иногда вдвое-втрое. Этот же абзац есть в Шумихин 2000, стр. 569.

 

[154] Опущенное здесь есть в Шумихин 2000, стр. 570.

 

[155] Семичастный Владимир Ефимович (1924 — 2001) — председатель Комитета государственной безопасности СССР в 1961 — 1967 годах.

 

[156] Подробнее эти записи в Шумихин 2000, стр. 570.

 

Версия для печати