Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2013, 9

Из цикла «Топики русской поэзии»

стихи

Кутик Илья Витальевич родился в 1961 году во Львове, окончил Литератур-ный институт им

Кутик Илья Витальевич родился в 1961 году во Львове, окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Дебютировал в поэзии на рубеже 1970 — 1980-х годов, войдя в круг метаметафористов: Александра Ерёменко, Ивана Жданова, Алексея Парщикова. Первая книга стихотворений вышла в  1988 году, в переводе на датский язык. Переводчик поэзии с шведского (Тумас Транстремер), английского (Александр Поп, Честертон, Эзра Паунд), польского (Циприан Норвид) языков. Переехал из Москвы в Швецию, в 1995 году поселился в США. Доктор философии Стокгольмского университета, профессор Северо-Западного университета (Northwestern University, Chicago). Живет в Чикаго.

 

 

 

                                             Топики

 

Как музыка помнит о Бахе,

кто б ни сочинил её, — так

есть в фибрах стиха амфибрахий,

старейший афродизиак.        

 

Как были у Гойи две Махи:

одетая Маха и ню, —

нагим был смелей амфибрахий,

но Гимн его смёл, как меню.

 

Зато остаются на свете

вне гимна и без подвывал -—

российские топики эти:

дорога, пловец и кинжал

 

Не так этих топиков много:

есть перстень ещё и певец,

но главные всё же — дорога,

пловец и кинжал, наконец.

 

Есть памятник, птичка, а кроме

пророкапоэт и толпа

Их ставят, как столбики крови,

добытой из вен, на попа,

 

чтоб стали бы эти пробирки

не только ростральным огнём,

но и колоннадой той дырки,

которую небом зовём…

 

 

 

                                                Кинжал

 

                                   /клинок/чёрный пистолет и т. д.

 

                                                     1

 

Зарежу, зарежу, зарежу —

рычит, налегая на «ре»,

а ведь разговаривал реже,

когда был прописан в ковре

 

и грезил о пальмах… Но пальмам

не грезился он, а узор

там выжгла пустыня напалмом

и волнами горбит ковёр.

 

— Пустыня, и пусть!.. ну и что же,

что волны там не из воды:

и горы на волны похожи,

зато несомненно тверды.

 

Неважно, что вымрет орнамент,

тем более — фигуратив,

Бог даже зиянье обрамит,

в предмет пустоту обратив…

 

 

                                                     2

 

Что видит предмет из металла,

во тьме напрягая глаза?

Он терпит все муки Тантала:

едва лишь потянется за

 

уютно подоткнутым миром,

как тот отъезжает назад

не только мишенью — всем тиром

отпрядывая, как сняряд…

 

И в мире предательском этом

отдача такая же, как

у пушки, что вместе с лафетом —

улитка, а правильней — рак

 

 

                                                    3

 

Что в генах кынжал из булата,

дамаска иль вуца хранит?

— Родню и что были два брата,

их звали — Алмаз и Графит. 

 

Алмаз был нарядным, как феска,

Графит был надёжней брони;

ещё — их описывал Ферсман,

а до него — аль-Бируни;

 

ещё, что из лагерной фени

карбида с ферритом узор

 его возникает, как феникс,

когда умирает костёр;

 

что враг-углерод, как лазутчик,

в ферриты вползти норовит,

чтоб терру корней и колючек

понять изнутри, как термит;

 

что сам он — из черни да в князи и вязи,

и даже не сам, а ножны

с черeном, но кровные связи

меж ними отнюдь не нежны:

 

он так ненавидит мезузу

за то, что похожи и нет,

как люстра в ночи — на медузу,

когда в ней шевелится свет…

 

 

                                                       4

 

Как в рыбах их жалюзи-жабры,

так в ножнах вращается лязг,

но разве ножны — не хиджабы?..

Не дамское дело, Дамаск!

 

Путём на Дамаск через Калку

подался, как Савл, харалуг

Но компас вращает скакалку,

чтоб Севером выпрыгнул Юг…

 

…Он с виду, как мачо, брутален,

когда выкрикает — мочи!..

А всё потому, что царь-Калин

брал Киев, а не Кубачи…

 

 

                                                      5

 

…Он был одиноким, как Север,

а рвётся «за Юг» из ножон…

Не он помутился, а сервер,

куда весь узор подключён…

 

(Из проволочек, как из ниток

ковра, набирается наш

Верховного Разума слиток,

размером с могучий этаж.)

 

Он тоже из проволок сварен,

спиралью закрученных, чтоб,

как степи — монголо-татарин,

он горы включал, как лэп-топ,  

 

и мог бы быстрее морганья

в пустыню слетать, как iPhone,

к тем пальмам, где в фата-моргане

дубайский запутался фон…

 

 

                                                      6

 

Он грезил об имени… Дага,

но это в Европе… А жар

диктует другое… Однако

и жаркое ж имя — киджар!

 

Ведь имя — такая же карма,

как пряжка на поясе в рай…

Он стал откликаться на кама,

узор его — на мархарай.

 

Но есть ещё имя второе:

любовное имя… Оно —

как будто звезда для героя,

и полному счастью равно.

 

Оно долгожданно, как Мекка,

ему — от визирей и лял

до Лермонтова и абрека — 

его почти каждый давал…

 

Но есть ещё третье… И третье

он выучил чётко, точь-в-точь

как знают все кости в скелете

студенты в зачётную ночь.

 

Им не поторгуешь на вынос,

его прижимают к нутру;

его ни ковру он не выдаст

узорному, ни ЦРУ.

 

Он имя последнее это

так спрячет, как прячут скелет

в шкафу; как медали у деда

и чёрный его пистолет;

 

как прячет убийца перчатки

и гроб опускается, чья

поверхность хранит отпечатки

для базы инобытия

Версия для печати