Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2013, 7

Стихи в темноте

стихи

Ковальджи Кирилл Владимирович родился в 1930 году в Южной Бессарабии. Поэт, переводчик, прозаик, критик, педагог. Живет в Москве.

 

 

* *

*

 

Время всё непримиримей

к увлеченьям любви,

не показывайся в гриме,

не мечтай о вечном Риме

не зови фонтан Треви.

Для тебя не станут шире

горизонты декабрей.

Ты, отдельный в целом мире,

привыкай к своей квартире,

перед сном подушку взбей.

 

 

* *

*

Смотрю: по-прежнему в небесной сини

всё те же журавли.

При мне построили гостиницу «Россия»,

при мне снесли

 

 

 

* *

*

 

Что мне делать? Слухи, словно блохи,

а у правды скорость черепах.

Попадаю в дневники и блоги,

застреваю в чьих-то черепах.

Отраженьябыстрая забава,

никого не держат зеркала

Ну а слава? Слово, а не слава

остаётся, если жизнь прошла.

 

 

 

Наплыв

 

Потому ль, что устал 

от столичного стойкого стресса,

не впервой  отключаясь,

забыл куда я иду, —

ни с того, ни с сего

на меня наплывает Одесса,

старый дворик,

сентябрь в сорок первом году.

На верёвках белье, вездесущие кошки

разбегаются пулей

от истошного воя сирен.

Я бегу посмотреть

на окрестности после бомбёжки,

на картину квартир меж провалами стен.

Шквал войны удалился куда-то, неистов,

наши ночью по морю ушли

вернутся ль назад?

Одесситы с опаской

встречают румынских кавалеристов,

а назавтра подкармливают

их голодных солдат.

Ни с того ни с сего наплывает Одесса нежданно,

но теперь с одноклассницей я

в приморском саду, —

угощаю мороженым, подбираю каштаны,

это тоже сентябрь,

но в послевоенном году.

А потом по живому границы

что может быть злее?

Суверенные новостиврозь и привет!

В «зарубежной» Одессе

читаю стихи в Литмузее,

я теперь, так сказать,

московский поэт.

Узнаю говорок

никакого прогресса.

Старый дворик на местеосторожно иду,

ослабев от любви, —

ты все та же, Одесса,

наплывай напоследок

в моем седовласом году

 

* *

*

Жизнь была свободной и пленной,

без людей и с родными людьми

расширяющейся вселенной

одиночества и любви.

Так случается и с империями,

исчерпавшими годы экспансии, —

и с вакансиями и с потерями,

оставлявшими память в запасе.

Жизнь свою я держу, как державу,

расстающуюся с безграничностью,

царство, где погулялось на славу

и я значился главной личностью.

Уважаю законы материи,

но пытаюсь руками усталыми

удержать любимцев империи,

покидаемой в темпе вассалами.

Время падать плодам переспелым,

время в землю закутаться зёрнам

Стало белое чёрно-белым,

чёрно-белое стало чёрным.

 

 

* *

*

Слова любви

запылились, как старые окна,

вывожу на них пальцем

вопросительный знак.

 

 

* *

*

Чтоб отброшенным быть в предысторию

ночью нужен простой предлог.

В современнейшем санатории

отключился электроток,

вот и стали мы первобытными

Но, пожалуй, некстати пример:

вовсе не были беззащитными

первобытные в мире пещер.

Это нас пугают слепые степи,

ночь, где зверь появиться не прочь,

потому что чины и учёные степени

никому не в силах помочь.

Современники, сбитые толками

о внезапной глобальной беде,

не хотите ли тихими толпами

встать

и слушать стихи в темноте?

 

 

* *

*

Если по улице едет точильщик — «точу ножи»,

водовоз проезжает — «кому колодезной

прошлым во сне продолжаю жить,

детское сердце колотится.

В кадке ногами давя виноград,

возвращается время назад,

на примусе мама печёт блины,

еще нет войны...

.............................

Ничего прекраснее не было,

чем после бессонницысны,

и вкуснее белого хлеба

после войны.

Версия для печати