Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2013, 6

На небесном дне

Поэма съемного жилья

Хлебников Олег Никитович родился в Ижевске в 1956 году. Кандидат физико-математических наук. Автор двенадцати стихотворных книг (в том числе переведенных на французский и датский языки); заместитель главного редактора «Новой газеты». Лауреат Новой Пушкинской премии. Живет в Переделкине.

 

 

 

 

 

В конце проулка, в гибком фонаре,

похожем шеей на плезиозавра…

«Переулок»

 

И трудно утру наступить…

Александр Аронов

 

1

 

Плезиозавры фонарей

стоят по грудь в тумане желтом.

По дну небесному дошел ты

до ручки не своих дверей.

И ты попал — попал сюда,

как на подлодку: только стены

вокруг и темные системы,

чтоб свет и пресная вода

не иссякали и тепло

текло по трубам обнаженным…

Гудит в усилье напряженном

запас еды — смертям назло.

И передатчик новостей

передает погоды сводки

и шифр: Nazdaq, баррель, бобслей, —

осмысливает быт подлодки.

Но есть хозяин у нее —

вот он радирует и скажет:

«Пора, мой друг!». И думай, как же

подняться, всплыть, явить ржевье.

И лучше все-таки живьем.

 

 

2

 

Но дело, конечно, не в нем,

а в том, что сегодня и завтра

то свет — промокашечный днем,

то ночью — из плезиозавра.

И дело не в том, что вокруг,

а — что впереди там, в тумане:

лежанье на съемном диване

и старости замкнутый круг?

А может быть, вдруг да… Увянь!

Пока есть хотя бы диван.

 

 

3

 

Диван напоминал бегемота.

И ты, возлежавший на нем,

повторял его формы. Дремота

порой настигала и днем,

когда вдруг терялся, как ручка,

как зажигалка, смысл бытия.

Впереди светила только получка —

хотя уже не совсем твоя.

Но все же она, как фонарь, светила

в голое это окно.

И каждое утро надо было

идти сквозь Темно, Смурно,

Зябко, Не хочется… Но оставаться

точно — большее зло…

Как жили на съемной квартире Ватсон

и Холмс?.. Как уютно, тепло!..

 

 

4

 

Кстати, читать детективы —

спасение от рутины:

сыщики столь ретивы,

преступники — креативны!

Даже если трясешься

в маршрутке битком набитой,

как-нибудь да извернешься,

чтобы сбежать от быта:

среди каждодневных странствий

в кутузке по имени «транспорт»

попасть в другое пространство —

не хуже любого транса,

и в погруженности крайней

в интриги свечей и каминов

опомниться на окраине,

свою остановку минув.

 

 

5

 

Своя остановка… Китайцы-водилы

Никогда не имел своей квартиры —

ну, чтобы совсем своей.

Делил даже ванны, женщин, сортиры

с десятком чужих людей.

В общем, так же делил и воздух —

на вдох делил и на роздых

А порой оставался наедине —

с собой? И то не вполне…

 

 

6

 

Никого не будет в доме,

кроме — тысячи чужих

нажитых вещей, в объеме

блочной хаты… Вот мужик

с фотокарточки смеется —

а кому он сват и брат?

Вот трехногих три уродца

табуретками стоят.

Здесь ютилась жизнь чужая

и ушла в небытие.

Гений места, угрожая

шлет и шлет привет тебе.

Ты не хуже и не лучше

тех, кто жили-были здесь…

А сейчас давай почутче

вдруг да и услышишь весть.

Говорят, придет планета

больше нашей и ее

как проглотит — значит это:

ты получишь забытье.

Лучше нету, нет краснее

быстрой смерти на миру —

да со всеми, даже — с нею,

той, кому «Люблю, умру!»

клялся, клялся, не краснея,

прыгал, точно кенгуру.

 

 

7

 

И рай в чужом шалаше

бывает — ты знаешь это.

И свет бывает в душе,

хоть нету снаружи света.

И Бог — конечно, любовь.

Когда ж она остывает,

Господь поднимает бровь

и этот дом оставляет.

Снимает угол другой —

с недогоревшей свечкой

любви человечьей — такой

смешной, по-людски не вечной.

 

 

8

 

…И она тебя послала

не куда-нибудь — сюда.

Вспомнишь вдруг, как мягко стлала, —

сразу же со сном беда.

И среди всего чужого —

слишком близкого уже —

ходишь-бродишь бестолково

на невнятном этаже.

Под тобой и над тобою

штабелями люди спят.

…И протоптанной тропою

средь сугробов и оград

добредешь до магазина

и возьмешь как молодец

продуктовую корзину:

водку, хлеб да огурец.

Ну и выпьешь, и закусишь,

и — не даром ночь прошла.

И еще покажешь кукиш

в зрак оконного стекла

туче серой, как зола,

формой — Раша, блин… бла-бла

 

 

9

 

И почему мы родине

до смерти за все должны?

Чем нам она, мы вроде не

меньше ей нужны.

Не обойдется милая

уж совсем-то без людей,

казня нас или милуя

в давке площадей.

Конечно, можно вахтовым

методом того-сего

ее — на радость яхтовым

хозяевам всего.

Ан, ширь ее пустующую

возьмут и не вернут назад

китайцы, маракующие,

где будет город-сад.

 

 

10

 

В том городе был сад,

там вы бродили вдвоем —

полжизни уже назад,

ночью чаще, чем днем…

Как же родное вдруг

делается не своим?!

Ну-ка, сходитесь в круг

все, кто уже несводим!

Те, кого повстречать, —

счастью почти сродни.

Странному счастью — кричать:

«Прошлое! Миг верни!».

В этом миге года

можно еще прожить.

Прошлое — как звезда —

светится и дрожит.

Хоть и погасло давно,

манит, как в стужу окно.

(А нового райского сада,

спасибо, больше не надо!)

 

11

 

Окна, бывает, изображают,

что за ними мед, а не «жисть»,

елку за ними когда наряжают —

фольгою кажется жесть.

И улицы в непогодь освещают

окна — не фонари.

А два или три забыться мешают,

те — со свечою внутри.

 

12

 

Не догорела ваша свеча —

сами ее погасили.

Долго делили роль палача —

вот ее и разделили.

…Что перед сном способен палач

делать? Пролистывать святцы?

Библию?.. Лучше сосать первач

и забывать, забываться...

 

 

13

 

Так забывать, чтоб очутиться

на съемной хате и — спиваться?

Так отметаться, отчудиться

и навсегда отцеловаться?

Ну нет! — взыграет ретивое —

пока ты жив, еще ты волен

все изменить и над травою

своей подняться головою.

И тише ты уже не будешь

воды, гудящей в трубах снова.

А успокоишься в гробу лишь?

Но нарвались не на такого! —

кто перед тем не скажет Слово…

 

 

14

 

А скажешь — что? Мол, одиночество

мешает утру наступить,

что жить, что пить уже не хочется

и что не хочется не пить.

Что я, я, я — вот слово дикое,

и смерть действительно придет.

Что — червь, что — Бог… Что, горе мыкая,

стал населением народ.

И что-то про зарю вечернюю,

любовь последнюю, про то,

что жизнь пройдет, как увлечение,

и сам пройдешь, как конь в пальто.

Что мир насилья мы разрушим и

кто был ничем, тот станет всем.

неоцифрованными душами

у Бога множество проблем.

И снова жгут траву забвения,

а от нее ужасный дым…)

Ну и — про чудное мгновение:

мол, дай вам Бог — того же. Но — с другим.

 

 

15

 

Ни к женщине, ни к Всевышнему

не обращайся, брат.

Фемина услышит лишнее,

а наш Господь глуховат.

Но если все туже дышится —

вон из подлодки! Вмиг

выпади, словно ижица

из словарей и книг.

Как будто тебя и не было —

это ли не восторг?!

Где ты? Земля ли, небо ли? —

Здесь не уместен торг.

 

 

 

P. S.

 

Ну а когда… Тогда скорей

отсюда!.. А в сквозняк дверей

глядят из древности своей

плезиозавры фонарей…

Версия для печати