Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2013, 6

Заполняя пустоту

(Майя Кучерская. Тётя Мотя)

 

Майя Кучерская. Тётя Мотя. М., «Астрель», 2012, 512 стр. («Проза: женский род»)

 

Майя Кучерская написала роман о любви[1]. Не «про любовь», а именно о любви. Именно любовью автор последовательно проверяет каждого героя, причем любовью в разных ее обличьях: увлечением, страстью, семейной привязанностью.

Итак: главная героиня — Марина, или Матреша, Мотя, как звал ее в детстве отец, бросивший семью, когда дочери было всего два года, — бывшая учительница литературы, а ныне корректор в газете, замужем за программистом Колей, но отношения между супругами трудно назвать идиллическими — отчуждение возникло вскоре после свадьбы и с тех пор все растет. Поэтому когда в жизни Марины появляется внимательный, тонкий, умный и романтичный Ланин (коллега, более того — начальник героини), она бросается в новые отношения, видя в них — настоящее, то, чего до сих пор была лишена.

Тётя Мотя проверяется автором четырежды: любовью к словам, Коле, Ланину и пятилетнему сыну Артему (или, как называет его героиня, Тёплому). Чувство к словам едва ли не самое сильное и чистое в жизни Марины. Слово — связь всего со всем: «…от каждого слова тянулись антенны, росли еле различимые усики, которыми оно связывалось с соседями по предложению, тексту, книге, эпохе, веку, подавая собственные позывные, подхватывая, расшифровывая чужие». Она подсознательно мечтает о таких же прочных связях между родными людьми, но с Колей — не выходит, отдаление все ощутимей, взаимная усталость все сильней. Она и в Ланина влюбляется сначала именно через тексты его путевых заметок, чувствуя в них жизнь на общем фоне мертвых газетных слов. Потом уже начинается настоящий роман, и вот с Ланиным, кажется Марине сначала, получается — подавая собственные позывные, подхватывая, расшифровывая чужие: жизнь обретает полноту, близость достигает абсолюта и стремится к полному единению. Но постепенно выясняется, что люди и слова все-таки подчиняются разным законам: столько и в этих отношениях надуманности, измысленности. И прочная, взаимная связь оказывается возможна лишь с одним человеком, более того, он нуждается в ней даже больше Марины — это Тёплый, мальчик, который, любя всех вокруг, словно просит ответной любви для себя. Но она отчего-то бежит этой сверхблизости, сторонится, нарочно отдаляясь от сына, даже будучи рядом с ним, точно чувствуя себя хорошо в окружении мертвых слов, пугается — живого и теплого.

Что же до Марининого мужа Коли, то в его жизни — три настоящие любви: Мотя, сын и катание на кайте. Однако с Мотей все очень непросто, она другая — «социально неблизкая», что в период ухаживаний казалось милым, а после свадьбы стало раздражать.

Коля вырос в самой простой пролетарской семье, воспитан на классической модели «муж на работе, жена на хозяйстве». А Мотя живет в мире слов и книг и о домашнем хозяйстве спохватывается только после многократных напоминаний. Ни духовной, ни телесной близости у нее с мужем толком не получается. И тем не менее Коля любит Марину, и единственная его измена, не принесшая ничего, кроме горьковатого осадка, тому подтверждение. Но в целом перед нами не любовь-радость, а любовь-мучение: и для него, срывающегося и ищущего утешения, и для нее. Совсем другое чувство Коля испытывает к сыну. Тёплый для него и друг, и — прежде всего — связь с женой, невербализируемая гарантия, что семья есть и будет. Поэтому однажды он «проговаривается», что им не помешал бы второй ребенок — на случай, если что-то случится с первым.

Освобождение от назойливых мыслей Коля получает только выходя под парусом в море. Кайт становится символом свободы и уверенности в себе, вытаскивает наружу его другое «я». Чтобы продлить это ощущение на суше, забрать его и в повседневную жизнь, Коля заводит блог в Живом Журнале, где пишет о своем увлечении, словно примеряя на себя маску независимого и счастливого человека.

Ланин появляется в романе как полная противоположность мужу героини: он старше и опытней, образованней, умней, талантливей и духовно ближе героине. Телезвезда на пике карьеры, путешественник и автор сверхпопулярных колонок в федеральной газете, где он к тому же занимает один из руководящих постов, он вполне самодостаточен. Не случайно в романе упоминается ухажер Марины времен давней юности — Лесик, влюбленный на самом деле только в себя и свою влюбленность. В Ланине много от него. Но все-таки Ланин умеет любить не только себя и, по крайней мере, человек тонко чувствующий: его работа — с постоянной занятостью, с вечными разъездами, стала не то симулякром, не то суррогатом нормальной семьи, «оставалась единственной стеной, вечно-праздничной надежной стенкой, ограждавшей от рыка пустоты, надвигавшейся старости, неизбежного вытеснения на обочину, просто потому, что зрителю приятнее видеть молодое и свежее лицо», именно поэтому, от неосознанного желания удержать молодость, ему нравится «непредсказуемость, подростковая нервность, а вместе с тем необязательность» их отношений. Ключевое слово здесь — «подростковый». Пятидесятилетний мужчина с пустотой внутри пытается вновь почувствовать себя подростком, у которого еще все впереди и которому кажется, что жизнь сложится именно так, как ему захочется. А на самом деле — у него больная раком жена, с которой он прожил всю жизнь, но по-настоящему близок стал лишь за несколько дней до ее смерти; дочь, давно уже ставшая взрослой и самостоятельной; и карьера, сейчас на пике акме, но тем неизбежнее вскоре грозящая устремиться вниз, к завершению.

Еще один индикатор, которым автор поверяет чувства своих героев, — физическая любовь. Коля только во время близости открывает жене душу, говорит то, о чем не просто молчит днем, но что тщательно прячет под грубостью и раздражением. Ланин нежен и сентиментален, в такие моменты он наиболее соответствует образу, придуманному Мариной. Сама Марина физические отношения с Колей скорее терпела и как бы отчуждала от близости духовной, деперсонифицировала: «Это был не Коля и никакая не любовь, это был проводок. Вживленный в нужное место. Физиологический процесс, который никак не соприкасался с чувством к мужу и уж совсем не пересекался с чем-то еще — самым важным, ради чего стоит жить». С Ланиным — другое дело. Все отношения с ним, начиная с первого сказанного им слова и до этого самого физиологического процесса, стали именно тем, самым важным, ради чего стоило жить. Это любовь природная, основанная на инстинктах, лежащая, по гегелевской концепции, в сфере непосредственного, а потому плохо поддающаяся какой бы то ни было рефлексии, разумному вмешательству[2].

Иного рода, однако не менее возвышенную, романтическую, словно врожденную любовь испытывает к истории родного края Сергей Петрович Голубев — учитель истории из небольшого городка, чьи письма попадают в рамках затеянного редакцией проекта «Семейный альбом» на стол к Марине. Это иная история — уже не частная, но общая, вернее, частная, но становящаяся общей, народной, и как бы взрывающая камерную, в общем-то, ситуацию внутренних метаний Тёти Моти.

«Феде пришлось быть свидетелем ее [Духовной Академии] разгона — на глазах его увольняли лучших преподавателей. Он бежал за утешением в Зосимову пустынь — к игумену Герману и иеросхимонаху отцу Алексию, └принявшими его в свою любовь”, как писал он в письме отцу. Отец Алексий, участвовавший потом в избрании патриарха Тихона, тогда еще не такой знаменитый, благословил Федю принять постриг, что он и сделал, получив при пострижении имя Серафим. По окончании Академии иеромонах Серафим стал насельником московского Чудова монастыря, уже накануне революции сделался игуменом, а вскоре после того пошел путем многих, путем арестов, ссылок, — невыносимых страданий. Он погиб на Соловках в 1937 году. <…>

Один человек, видевший его в ссылке <…> так и написал о нем в своих записках, опубликованных уже после перестройки: └Услышав, как служит отец игумен, на полянке, в лесу, я впервые всем сердцем ощутил страх Божий. Я воочию увидел — слушая, как давал он возгласы, как читал Евангелие, — что этот страх есть такое. Любовь и трепет. Так показал мне батюшка, и так я с тех пор и верю”. Тот же автор пишет и о том, что отца Серафима никогда не видели обозленным, даже в самых жутких, унизительных и грязных ситуациях он умел хранить достоинство.

Лишь сестра его, моя мама, Ирина Ильинична Голубева доподлинно знала, как погиб брат, но не открыла этого и на одре смерти. └Слишком страшно! Нет, не надо повторять”». И хотя владеющая Голубевым страсть к генеалогическим изысканиям основана, вероятно, на детской травме, — мальчик, выросший без отца, пытается создать и удержать семейную историю, окружить себя хотя бы умершими родными, — она искренняя и неподдельная. Неслучайно именно его письма, где он пытается восстановить биографию рода, дают толчок к развитию отношений Марины и Ланина: автор словно сталкивает между собой две эпохи — рубеж XIX — XX веков и наше время, два типа сознания, два уклада. И — не делает однозначного вывода, в точном соответствии с озвученной в одном из интервью формулой: «Писатель не должен учить, его дело — показывать»[3].

И Кучерская показывает. Например, все новые и новые попытки самоидентификации героини, стремление обрести себя и неожиданно найденный ключ: «Матреша, матрешка: несколько девочек, девушек, женщин жило в ней. Каждая любила своего, каждая была немного другой, растроение, распятирение личности, но в самой середке все-таки лежал якорь: завернутый в одеяло кулек с бантом». Прозвание Мотя (Марина) получает в данном случае неожиданную расшифровку как Матрешка, Матрена. Но будем помнить, что Матрена — это обрусевшее Матрона, согласно энциклопедии — в Риме — свободнорожденная, замужняя дама, в более широком толковании — мать семейства, уважаемая в обществе женщина. Иными словами, найдя имя, героиня находит себя — вполне в духе мифологических конструкций.

В романе есть и такие — воплощенные образы женственности и жертвенности, свободные от «исканий» и потому — более цельные. Например, университетская подруга Моти Тишка (Таня) — верующая и воцерковленная, — хранящая память о первой и самой счастливой своей любви, но упорно строящая и хранящая семью: с тремя детьми и склонным к адюльтерам мужем. Или жившая век назад Ася Адашева, дневник которой находит и расшифровывает Голубев (как окажется впоследствии, не случайно). Она — воплощенный символ жены и матери, хранящая верность семье и укладу, отвергающая ухаживания пылкого поклонника (что, по крайней мере, следует из ее записок). Но и здесь все не так просто и понятно: последний ребенок Аси рождается спустя девять месяцев после смерти мужа — «Уклад укладом, а люди людьми».

Наверное, здесь интересно было бы провести параллель между одним из самых заметных и восторженно встреченных романов прошлого года — «Женщины Лазаря» Марины Степновой[4] утверждают примат семейного уюта и частной жизни над всем остальным, включая талант, призвание, жизнь для других (то есть не для близких, но для кого-то еще). Появление двух романов если с не одинаковым, то со сходным посылом (а я готова напророчить «Тёте Моте» счастливую премиальную судьбу) наверняка означает какие-то подвижки в сознании читающей публики и массовом сознании вообще, и остается только осознать, какие именно. Уже, пожалуй, можно говорить о появлении в России «нового семейного романа» — здесь показательно и благосклонное отношение литературно-критического сообщества: будь роман, скажем, написан в 60 — 70-х, какой-нибудь брюзгливый критик обязательно бы упрекнул автора в апологии мещанства — была такая социальная, спущенная сверху, мода — называть обычную человеческую жизнь мещанством и яростно бороться с ней.

Героям Кучерской свойственны метания, сомнения, поиски. Каждый своим способом заполняет пустоту внутри себя, образовавшуюся от разных причин, но одинаково мучительную. Так, еще один герой голубевской истории рода — семинарист Илья — вдруг понимает, сколь много в учении Церкви домыслено, допущено, обобщено. «Предания, пусть ложные, пусть неточные, но и они составляли ее суть, были частью ее содержания, мягкими покровами, делавшими пребывание в ней уютным. Теперь же Илья знал, как много продиктовано в церковной жизни, да в той же канонизации святых, одной сиюминутной политической выгодой, не имеющей со Христом, Его жертвой и учением никакой связи». Смятение и разочарование разрешаются осознанием простой истины: вместо того, чтобы копаться в этих огрехах и нестыковках, стоит разобраться в себе, ответить на главный вопрос — готов ли ты не выяснять, но верить?

Христианские символы и параллели работают и в этой книге Майи Кучерской. Так, в самом начале романа возникает образ Неопалимой Купины: не только горящий куст из Ветхого Завета, но и новозаветный образ Божией Матери. На «горящий» красными листьями осенний куст указывает Тёплый, сын героини, сердце которого переполнено любовью не только к родителям — к людям вообще. В финале своеобразной инверсией непорочного зачатия, метафизически упомянутого в начале романа, дано рождение девочки от двух отцов. На свет появляется новая жизнь, новая девочка, новый «кулек с бантом», которому еще предстоит заполнять свою личную пустоту.

 



[1] Роман впервые опубликован в журнале «Знамя», 2012, № 7 — 8.

 

[2] Ср.: «Романтическая любовь проявляется как непосредственная благодаря тому, что она основана на природной необходимости. Опирается на красоту, — частью на красоту чувственную, частью же на ту красоту, которая может быть представлена вместе с чувственной и через ее посредство, однако же не таким образом, что она проявляется посредством размышления, — но так, как если бы она, все время находясь на грани того, чтобы проявиться, просвечивала через свою оболочку. Хотя такая любовь по сути своей и опирается на чувственное начало, она тем не менее является благородной вследствие сознания вечности, каковое она воспринимает в себя; ибо это как раз и отличает всякую любовь от сладострастия: любовь несет на себе отпечаток вечности» (Кьеркегор С. Или — или. Фрагмент их жизни. В 2-х ч. Перевод с датского, вступительная статья, комментарии, примечания Н. Исаевой и С. Исаева. СПб., Издательство русской христианской гуманитарной академии; «Амфора», 2011, стр. 491).

 

[3] «В институте семьи идет ремонт». Майя Кучерская о новой книге «Тётя Мотя» и не только. <http://www.pravmir.ru>.

 

[4] См. рецензию Александры Гуськовой. — «Новый мир», 2013, № 3.

 

Версия для печати