Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2013, 5

Стихи с эпиграфами

стихи

Пурин Алексей Арнольдович родился в 1955 году. Выпускник Ленинградского технологического института. Поэт, эссеист, переводчик. Автор нескольких лирических сборников. Заведующий отделом поэзии журнала «Звезда». Живет в Санкт-Петербурге.
 
 
*      *

    *
 

Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы…
                     Батюшков

 
Ты пробуждаешься, о Байя, — Бог
с тобою, Байя!
Не всякий бог восстать из гроба смог —
и Байя не любая.
 
Тайфун, землетрясение, волкан
(Неаполя, к примеру) —
а ничего! Лишь пасмурный сафьян,
дурманящий триеру.
 
Иль это яхта русских богачей?..
Пусть Бог не выдал,
но не смущает взор уже ничей
твой утлый идол.
 
И честные патриции, увы,
не понаедут к маю
из Рима, не сносивши головы,
в целительную Байю…
 
Дремотное баюканье олив,
благоуханье рая…
Но Время, и богов испепелив,
течет, играя.
 
Субстанции властительнее нет,
неумолимей, неу-
ловимей! Твоему, поэт,
Оно сродни напеву.
 
 
*      *

    *
 
Такая драма случилась с Анненским-поэтом. Дай бог, чтобы его судьба как человека была иная. Но драма, развернутая в его поэзии, останавливается на ужасе — перед бессмысленным кривлянием жизни и бессмысленным смрадом смерти. Это — ужас двух зеркал, отражающих пустоту друг друга.

              Владислав Ходасевич


 
Допустим, как поэт я не умру,
Зато как человек я умираю.

Георгий Иванов

 
Друг друга отражают зеркала
житейский чад и мерзость разложенья.
И остается разве что зола
стихов в конце земного униженья.
А музыка потом спалит других.
Мы для нее, играющей, — поленья.
Иван Ильич, достигший просветленья,
мне дорог меньше строчек дорогих.
 
И ты, беглец парижский, на чердак
заброшенный и в зеркало глядящий
в предощущенье смерти предстоящей,
не думай: в Царском было точно так.
Живи пока. Но свой язык змеиный
умерь, а лучше спрячь его навек.
Не, как поэт, умри — как человек…
Грядет закат, закат холодно-дынный.
 
 
 
 
Альпы
 
Ессе Г. Гессе
 
1
 
Великие немецкие могилы —
в немом снегу: у мелоса нет силы
вдыхать небес остуженный азот.
От Монтаньолы до престола Бога
безропотна кремнистая дорога,
ведущая пургу через Мюзот.
 
Гельвеция! Игра стеклянных бус!
Здесь заключен мучительный союз
глубоководных Муз с сынами века —
заложниками сна. И холодна
почти бескислородная страна,
построенная не для человека.
 
Но изумлюсь: простак Иоахим
в Давосе жил и воздухом сухим
дышал упруго — яблоко из плоти, —
столь ощутим, что нет тоски сильней —
с ним встретиться... пусть — в сонмище теней,
в голубизне, в ослепшей позолоте...
 
Хвала тебе, Волшебная гора
Европы, где прохлада и жара
Соединились! Разума и чувства
Союз ненарушим среди высот
Единственно возможного искусства.
 
Мы пишем не для женщин и красот,
А для пространства внутримирового,
Но не дано трехкоренное Слово
Нам, вне себя, понять: Weltinnenraum.
 
Редеет речь живыми небесами
Иных времен. Альпийскими лесами —
Льняным плащем — покрыт всемирный храм,
Крупчатой солью гибельных морозов.
Ежевой рукавицей стоеросов
 
он — и повернут внутрь, к Иным Мирам.
 
 
2
 
Элизийский роман о Швейцарии горной,
ледяной безвоздушный Давос,
мы проходим тропой синтаксически-торной,
словно впавшие в анабиоз.
 
Нас ведет восхитительный старец — с сигарой,
улыбающийся, как дитя, —
добрый бюргер, ганзейский союз с Ниагарой
Темноты заключивший шутя...
 
В царстве мертвого мы слюдяного ландшафта.
И хитрец молодой среди нас.
Группа праздных гуляк. Сеттембрини и Нафта —
правда в профиль и правда анфас.
 
А еще — простоватый румяный вояка,
странно схожий с другим молодцом,
прогремевшим в бродячей России двояко-
сексуальным форельным свинцом. —
 
Или из дубоватых баталий Толстого
красной девицей выглянул он —
белокурый варьянт Николая Ростова,
верноподданный ветхих корон?..
 
Зачитаюсь... В саду нашем — хмуро и сыро,
Австро-Венгрия пышногниющая астр...
Но, увы: ни чумы, ни Платонова пира —
дверь не хлопнет, графита никто не подаст.
 
 
3
 
Гляди: пирамидальные шинели
самодовольно-генеральских елей
в широкое построены каре.
Какая утешительная проза
написана узорами мороза
на их красно-коричневой коре!
 
Всё это мне напоминает Гёте —
хрустальным звоном, блеском позолоты
и стужей безразличья. Говоря
по правде, я люблю его надменность,
его придворность и несовременность,
его стихи в мундире декабря.
 
Искусство, скажут, зеркало души.
А я скажу: ломай карандаши
и жги бумаги, ежели — и правда!..
Притворная музыка Аонид
мне душу не целит, а леденит —
как исповедь... Поэзия — неправда.
 
 
4
 
В итоге плаванья сырого
берем в порту пивной редут.
Так-так... Бавария, здорово! —
и ты, коричневая, тут —
музыки дойная корова...
Но профиль Людвига Второго
уже в таверне не дадут —
на сдачу с кайзерской банкноты
расцветки северных зевот.
(Все венценосцы — идиоты,
но Людвиг — славный идиот!)
Что помню? — Леверкюна ноты,
полет валькирии... Вот-вот
сопьюсь, испытывая зависть
к народной жизни площадной...
Хочу раздолий швабских завязь
сравнить с блакитной стороной! —
Но доведет ли, заплетаясь,
до Мюнхена язык хмельной?
 
 
*      *

    *
 
 
[Николай Полевой] кончаясь, повторял…
своей без пяти минут вдове и старшим сыновьям:
— В халате и с небритой бородой.
Самуил Лурье
 
Костюм — из Италии… В нем, думаю, и похоронят…
 
Из разговора
 
Решай же, смертный, как тебе —
в халате ль, скажем, и небритым,
в наряде ль юнкерском расшитом,
иль пусть сыграют на трубе?
 
Мундир парадный? Фрак простой?
Или, изволь, — в одной рогоже
и без креста (как Лев Толстой;
но это богохульство, Боже!)?
 
В супрематическом ларе?
В венке и в греческой рубахе?
Как Виттельсбахи — в серебре
(но мы, увы, не Виттельсбахи!)?
 
Купи в Италии костюм
(там лучше шьют, и шерсть овечья)…
Есть масса способов: «Дум-дум»,
Фаюм, культуры Междуречья…
 
Желаешь — в хлопок? Или — в лён?
Поверь, товарищ: нет проблемы!
И упокойся, окрылен
многообразьем этой темы.
 
 
 
*      *

    *
 
...Мучиться мыслями о каких-то людях,
Умерших очень молодыми...

Борис Смоленский (1921 — 1941)

 
«За лесом пик и копий
куда как смерть красна.
В расколотой Европе —
прекрасная весна.
 
Мечтательный германец,
фуражка набекрень —
о, как его дурманит
французская сирень!
 
Он видит с Монпарнаса
коросту рыжих крыш,
лиловую террасу
и розовый Париж.
 
Как неуместны эти
цветущие тона,
когда на белом свете
огромная война —
 
и будущее ими
оплачено уже —
такими молодыми,
что холодно душе», —
 
так я писал когда-то,
в смешные двадцать лет...
Но канул без возврата
и этот вешний цвет.
 
 
 
 
За нумизматикой
 
Ирине Евсе
 
1
 
Деметрия Сотера и Деметрия
Никатора эпоха, Антиоха
VII Эвергета... Планиметрия
резни, чертополох переполоха...
Играть бы этим мальчикам в солдатики —
двум сыновьям несчастного Сотера!
Но государства не терпели статики
и не была у них в фаворе мера...
 
Все умерли довольно молодыми
(тут эвфемизм: растерзаны, убиты).
Зачем мой ум отягощаем ими?
Что мне до этой канувшей элиты?
Кто дал им эти титулы — «Спаситель»
и «Победитель»?.. Драмы или срама
здесь торжество?.. В недоуменье зритель...
И всё же верит в ценности упрямо...
 
 
2
 

...знавшие вас нагими

сами стали катуллом, статуями, трояном...

Бродский. «Римские элегии»
 
Царь Митридат, лежа на плоском камне,
видит во сне неизбежное: голое тело, грудь, колечки ворса.
То же самое видит всё остальное войско...

Бродский. «Каппадокия»

 
Ариобарзана Филоромея
монета серебряная... Немея
вечно от страха, закрыв глаза,
правил страной этот царь сутулый,
меж Митридатом VI и Суллой
тесно зажат: что ни день — гроза...
 
О, Каппадокия! Ты воспета
лучшим поэтом: ты — просто Лета,
а не долины, луга, холмы;
в сотах беспамятства всё уснуло —
Филоромейос, Евпатор, Сулла,
всадники, кони... Уснем и мы.
 
И не смешные колечки ворса
спящим приснятся, не формы торса,
не повторенья для жадных глаз —
зенок какого-то там катулла;
тьма неживая, она же — сулла,
как митридата, обступит нас.
 
На миллиарды веков, навеки
стылою Летою станут реки.
Над пустотой опустеет мост.
Как навсегда замолчавший кратер,
будет незрим в черноте евпатор.
В этой ночи — ни луны, ни звезд...
 
Так. Но осколком былого света
в теплой ладони блеснет монета.
Первым из праха воспрянет конь.
Каппадокиец восстанет следом —
на языке, что ему не ведом.
Ихтиос — «рыба», атар — «огонь»...

Версия для печати