Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2013, 11

Голый свет

стихи

Павлова Вера Анатольевна родилась и живет в Москве. Окончила музыкальный колледж МГИМ им. А. Г. Шнитке и Российскую академию музыки им. Гнесиных. Лауреат премий Аполлона Григорьева (2000), «Anthologia» (2006) и других. Автор восемнадцати поэтических книг.

 

 

 

*   *

   *

 

Стихотворение — сторожка,

точней, охотничья избушка:

полузаглохшая дорожка,

полузаросшая опушка,

кто набредёт — тот и привечен,

тот получает во владенье

коробку спичек, хворост, свечи,

чай, сухари, стихотворенье.

 

 

*   *

   *

 

Мастерица слёзного литья,

знаю всё про это ремесло,

но ещё не знаю, как кутья

делается, крепкое весло

опускается, а плеска нет,

как скользит тяжёлая ладья,

как смотрит без слёз на голый свет

мастерица слёзного литья.

 

 

*   *

   *

 

Давшая мне имя

не может его вспомнить.

Бабушка! Припадаю

к впалой груди, глажу

по белой головке, целую

дряблую шейку, щёчки,

губы... Она смеётся,

она говорит сиделке:

— Это моя Верочка!

 

 

*   *

   *

 

Капельмейстер капельниц,

спешат твои клепсидры!

Мне когда-то нравились

напевы панихиды,

мне когда-то плакалось,

мне когда-то пелось...

Где, капельмейстер капельниц,

моя былая смелость?

 

 

*   *

   *

 

Обмыли живою водою,

в живую землю зарыли,

полили слезой живою,

живою травой укрыли,

предали сухие кости

живому огню распада.

Спи, милая, не беспокойся:

всё сделано как надо.

 

 

*   *

   *

 

Офтальмолог, помолчи!

Школьный проездной

на воздушный шар, ключи

от души родной,

земляков на облаках,

светлячков в снегу

не могу найти в очках.

Без очков — могу.

 

 

*   *

   *

 

Уйду из жизни? Улечу,

а лучше — уплыву.

Не доставаться же врачу

и глиняному рву!

Плыть на спине, закрыв глаза,

и обогнать рассвет

за горизонтом горя, за

чертой, которой нет.

 

 

*   *

   *

 

Тенистый двор,

где до сих пор

сушат бельё под окнами,

восточный ковёр

на школьный забор

кидают и громоподобными

ударами оглашают Москву,

из форточек рвутся мелодии,

и я полвека соседей зову

Тётьнадей и Дядьволодею.

 

 

*   *

   *

 

Чужая страна — картинка:

у ратуши медный витязь,

готический храм поджарый,

на площади гули-гули,

а родина — невидимка:

чтобы её увидеть,

нужны баррикады, пожары,

трассирующие пули.

 

*   *

   *

 

Переполнена то мужчиной,

то ребёнком, то молоком,

то кастальскою дармовщиной,

не оставила на потом

ничего. Но сточились перья,

и настало Потом, навсегда

переполнив чашу терпенья,

страха, нежности и стыда.

 

 

*   *

   *

 

Тело живёт сегодня.

Разум живёт завтра.

Сердце живёт вчера.

Память — старая сводня:

скаредна, воровата,

взбалмошна, не добра,

лицемерна, плаксива.

Мастерица истерик,

где мои женихи?

Там, где хмель и крапива,

незабудки, бессмертник,

трын-трава, лопухи.

 

 

 

*   *

   *

 

Бабье лето — весна осени,

позабывшей, что скоро зима,

что ещё лет семь или восемь — и

опустеют мои закрома.

Так затягивай оду к радости,

подставляя солнцу чело.

Что я знаю о скорой старости?

Ничего. Совсем ничего.

 

 

*   *

   *

 

На заре вставала

(как песенка проста!),

море целовала

в солёные уста,

смертна понарошку,

пока передо мной

солнечная дорожка

в два-три шажка длиной...

 

 

*   *

   *

 

Похоронила родителей —

и что-то случилось с улыбкой:

стала чужой, стеснительной,

неуверенной, зыбкой,

будто резцы молочные

выпали сразу оба...

Как крепко они заколочены,

два маленьких лёгких гроба!

 

 

 

*   *

   *

 

Закат: золотые ризы

речного иконостаса.

Допета жизнь до репризы,

до предпоследнего часа.

Но ясно кувшинкам, ивам,

известно стрекозам, роще,

что если умрёшь счастливым,

воскреснуть гораздо проще.

 

 

*   *

   *

 

Латая, стирая, утюжа,

укачивая вечерами...

Жена да прилепится к мужу,

как марля к запекшейся ране,

до свадьбы, увы, не зажившей.

И так повреждения жутки,

что будет врачебной ошибкой

расстаться хотя бы на сутки.

 

 

*   *

   *

 

Дети — инопланетяне.

Внуки — земляки.

Дед и внучка, дружно тянем

рыбку из реки.

Щука. Крупная. У рыбки

зубки — будь здоров!

А у нас на две улыбки —

дюжина зубов.

 

 

*   *

   *

 

Жукопись древоточца:

арабская вязь, иврит?

Луг: полевая почта,

грамотка от аонид.

Клюнуло: лещ, карась ли?

Дух вологодских маслят

на вологодском масле.

Хватит писать — подгорят!

 

 

*   *

   *

 

Сколько жизни во мне!

Хватит на десятерых.

Видимо, я была

рождена, чтобы родить

десятерых детей

и каждого выучить музыке.

 

 

*   *

   *

 

Конькобежцы, конькобеженцы

от декабрьской диктатуры.

Как ни петь, как ни утешиться,

кое-как чертя фигуры —

пистолетик или ласточку?

Отстрелялись. Улетели.

Сели у катка на лавочку.

Отдышались еле-еле.

 

 

*   *

   *

 

Как в кино: клубится в солнечном свете

кавалерии коленчатый вал.

У доски нарядный дедушка Федя.

Он рассказывает, как воевал.

И внимают в непривычном молчанье

матершинники, лгуны, бунтари,

незадачливые однополчане,

одноклассники родные мои.

 

 

*   *

   *

 

Прятки: на глаза не попадайся.

Салки: избегай прикосновенья.

Жмурки: уклоняйся от объятий.

Вышибалы. Ножички. Войнушка.

 

 

*   *

   *

 

Мы в небе,

внутри неба,

небо вокруг нас,

везде небо,

одно небо,

сколько хватает глаз.

Глаз не хватает.

Тает, тает

облачная пелена.

Внизу — вершина.

Пилот, скажи нам,

это какая страна?

 

 

*   *

   *

 

Я идеальная жена,

мечта матроса:

нежна, прекрасно сложена,

сладкоголоса.

Меня подвыпивший дружок

в ночи угарной

слепил из снега и обжёг

в печи гончарной.

 

*   *

   *

 

ключ

конёк

крошащийся мел

пальцем по воде

в небе песнями

В плюс С равняется Л

уравнение

с тремя

неизвестными

 

*   *

   *

 

Со временем голос привык

в рулады укладывать вой.

В гареме твоих горемык

я буду любимой женой,

давая волю слезам

и видя почти наяву,

как ты улыбаешься там,

довольный, что в рифму реву.

 

 

Дидона

 

Жизнь покинула меня.

Горестной, мне

не согреться у огня,

только — в огне.

Не сумела очагом

стать моряку,

значит, стану маяком:

факел зажгу

и, надев, как в оны дни,

царский наряд,

косы распущу — они

славно горят.

 

 

*   *

   *

 

Смертию смерть поправ:

химиотерапия.

Доктор, конечно, прав.

Милые, дорогие

здоровые клетки — не вам

чаша с мёртвой водою!

Держитесь, родные. А там

вволю напьёмся живою.

 

 

*   *

   *

 

Не больше, чем ягод в ладони,

не больше, чем яблок в подоле,

чем в шапке яиц, — не больше

в сердце несу любимых.

 

 

*   *

   *

 

Колокольня — скворечник

для шестикрылых.

Рад-радёхонек грешник,

что прикормил их.

Чем? Малиновым звоном

по-над рекою

и стишком умилённым

про колокольню.

 

 

*   *

   *

 

Так ли красна смерть на миру,

так ли важна смерти причина,

не всё ли равно, от какой умру —

от излечимой, от неизлечимой —

болезни? Зачем гадать, ворожить,

врача вызывать, окликать херувима,

если до смерти хочется жить,

и это желание исполнимо?

 

 

 

*   *

   *

 

ибо книжечка поэта

если до конца честна

не парад ура победа

а гражданская война

победителей не будет

побеждённых несть числа

лишь ленивый не осудит

если до конца честна

 

*   *

   *

 

Пойте, разведёнки,

радуйтесь, кликуши, —

выросли на ёлке

яблоки и груши,

свечки и конфетки,

ангелы и феи

и щелкунчик ветхий

с петелькой на шее.

 

*   *

   *

 

 

Благовест. Полуденная нега.

Купола. Распахнутая грудь.

От густого клевера до неба —

только колокольню протянуть.

Протянула. Облако добыла.

Перистое птицами расшей.

Церковь над рекой. Цветы. Могилы.

Четвертные паузы стрижей.




 

Этот, а также другие свежие (и архивные) номера "Нового мира" в удобных для вас форматах (RTF, PDF, FB2, EPUB) вы можете закачать в свои читалки и компьютеры  на сайте "Нового мира" - http://www.nm1925.ru/

Версия для печати