Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2013, 11

Конец Кикапу поэта

(Тихон Чурилин. Конец Кикапу)

Тихон Чурилин. Конец Кикапу. Полная повесть Тихона Чурилина. М., «Умляут», 2012,  64 стр., илл.

 

После довольно долгого забвения произведения Тихона Васильевича Чурилина возвращаются к читателю. За последние годы в Мадриде было издано четыре книги поэта[1], представляющие его раннее творчество, а недавно вышло двухтомное собрание в Москве[2]. Как раз накануне выхода двухтомника, в издательстве «Умляют» выходит переиздание повести «Конец Кикапу»[3], написанной Чурилиным в 1916-м и изданной небольшим тиражом в 1918-м.

Повесть «Конец Кикапу» — одно из самых значительных произведений Тихона Чурилина. Она занимает пограничное место между лирикой первых книг поэта — «Весны после смерти» (1915) и неопубликованного при жизни «Марта младенца» (1915) — и чурилинским футуризмом «Второй книги стихов» (1918). Подобно многим другим произведениям этого периода, повесть отчасти автобиографична, однако жизнеописание лишено бытовых подробностей и претворено в своего рода миф.

«Нами было выбрано уникальное жизнеописание, составленное самим героем, — пишет в предисловии к изданию составитель книги Кирилл Захаров. — Странный, величественный и неуклюжий, отстраненный и страдальчески исповедальный текст в равной степени принадлежит двум ветвям модернизма, не разрываясь меж ними, обладая завораживающим единством: авторский миф „Конец Кикапу” — книга символистская и футуристическая»[4].

В «Конце Кикапу» сходятся вместе основные элементы раннего творчества Чурилина (макабрическая символика, мифотворчество, экспрессионистская стилистика и проч.), отчетливей заметен интерес автора к поэтике футуризма, правда, наряду с неугасающей увлеченностью символизмом. На этой же почве возникает ряд симбиотических произведений 1915 — 1916 гг.: поэма «Кроткий Катарсис» (1916), драма «Последний визит» (1915), повести «Тайна» (1912 — 1915) и «Из детства далечайшего» (1916) и т. д. Все вышеперечисленные произведения так или иначе напрямую связаны с книгой «Весна после смерти», основная тема которой, по известному утверждению Николая Гумилева, — «это человек, вплотную подошедший к сумасшествию, иногда даже сумасшедший»[5].

«Конец Кикапу» тематически продолжает «Весну…» и повторяет ее структуру: охваченный безумием, герой умирает, но, пройдя сквозь погребение, возрождается; однако возрождение оказывается ложным, и герой умирает повторно. Отсюда основной мотив «Весны…» и «Конца Кикапу» — смерть и возрождение, а именно — рефлексия о возможности/невозможности окончательного возрождения.

Само по себе слово-существо Кикапу постоянно возникает в раннем творчестве Тихона Васильевича. Имя героя стихотворения и повести, позаимствованное из новеллы Эдгара По, приобретает у Чурилина различные коннотации. Об этом, например, пишет Наталия Яковлева в своей программной статье, посвященной жизни и творчеству Чурилина: «Кикапу — это и бессвязный старческо-детский лепет, и „заумный”, смертоносный „клик”, и пародийный синоним смерти. Это и отсылающая к чурилинским мифам о детстве кличка „зеленобледного” попугая, привезенного аптекарем в медной клетке и задохнувшегося в „бешеном пиру” чурилинского трактира…»[6].

Мы встречаем Кикапу и в драме «Последний визит», и в прозаических произведениях этого периода, и, разумеется, в стихах. Автор ассоциирует себя с этим одиозным персонажем — и конец Кикапу сливается в его сознании с представлением о собственной смерти.

Вероятно, впервые Кикапу появляется в стихотворении «Пьяное утро» (1913), вошедшем в состав первой поэтической книги:

 

Слабый свет — и колокола гул.

Грустный звон — и вновь громадный гул.

         — Воскресенье.

         Неудавшееся бденье,

         Неудавшийся разгул, —

         Крови злой и шумный гул.

         Я — как страшный царь Саул,

                  — Привиденье…

         Сухарева башня — как пряник…

         И я, как погибший Титаник,

                  Иду на дно.

              Пора, давно… — и легко.

                  Кикапу! Рококо…[7]

 

Но известность этот загадочный образ приобрел благодаря знаменитому стихотворению «Конец Кикапу» 1914 года, также вошедшему в состав «Весны…»: «Побрили Кикапу — в последний раз. / Помыли Кикапу — в последний раз. / С кровавою водою таз / И волосы, его. / Куда-с? / Ведь Вы сестра? / Побудьте с ним хоть до утра. / А где же Ра? / Побудьте с ним хоть до утра / Вы, обе, / Пока он не в гробе…»[8].

Кикапу стал эмблемой не только первой книги Чурилина, но и всего его раннего творчества (если не всего творчества вообще). Об этом, например, свидетельствует воспоминание Т. Лещенко-Сухомлиной, записанное в 1941 году: «Тихон Чурилин оказался тем самым поэтом, который когда-то написал „Кикапу”, а мы с Милкой Волынской в 1922 — 1923 годах твердили эти стихи беспрестанно»[9]. Кроме того, целый фрагмент «Конца Кикапу» приводит по памяти Георгий Иванов в одном из стихотворений, вошедших в его «Посмертный дневник» (1958)[10].

«Конец Кикапу» — метризованная проза, где фонетическая связь между словами/буквами/звуками преобладает над логической. Анаграммы, тавтограммическая аллитерация, унаследованная от Бальмонта, Сологуба и проч., переходит в футуристическое словотворчество, фонетическую заумь. Автору мало просто сказать, ему нужно оживить текст, суггестивно передать через него предсмертную агонию «кошмарного» мира повести:

«…Веют, вольные, вольнонеобузданные вешне ветры, вьют венки для кудрей, возливают вино власам, вливают в вены Венуса волю, — в жилы живые (в алоартерии!) — бешеный бег краснорыжих кровных коней! И поют: наша, алая мати, Астарта, Венус — воль, веди весну в луга краснорыжие лета!!..

Это — Лжемать, Лжедева, Лжедитя, — это моря Майя, Морская, Денисли — это третий срыв в серебристоголубой Март — яяяркая любовь, любовь, любовь к Лжелиственному Древу, к Морской Простори, к Бездонной Бездне — к Жжженщщине Жжосткой!!..»[11].

Ожидаемое сталкивается с реальным; подобно герою «Весны…», умирающий Кикапу ждет возрождения, веря окружающим, надеясь на их помощь. Он уверен, что с приходом весны непременно оживет. Так, мотив весны в повести «Конец Кикапу» близок мотиву зари как предвестника воскресения у символистов. На роль мотива зари у символистов, в частности, обращает внимание А. Ханзен-Леве:  «У всех символистов — за исключением Волошина и отчасти Городецкого <…> — фиксация на образе „зари” как таинственной и многообещающей переходной фазы ante lucem <…> объясняет и персонификацию этого апокалиптического адвентизма в виде предвестника ожидания и ожидаемого…»[12].

Мотив воскресения проходит через все творчество Чурилина, но наиболее заметен именно в «Весне…» и в «Конце Кикапу». Для поэта характерно изображение ожидаемого воскрешения через образ весны, с наступлением которой происходит возрождение лирического героя. Но воскрешение в чурилинском мире неизбежно оканчивается повторной смертью. Возникает мотив ложного марта/весны, образ «Лжелиственного Древа», т. е. кажимости цветения. Так, обманутый герой умирает повторно, чтобы потом повторно же возродиться.

Текст Чурилина герметичен и с трудом дешифруется — это многоуровневая конструкция, опирающаяся на авторскую рецепцию опыта мировой литературы, причем как классической, так и современной ему. Миф о вечном возрождении и вечной смерти вплетен в сложную структуру повествования. Порой трудно уловить логическую связь между словами или фразами, так как логика для Чурилина вторична, первична же фонетическая ассоциация: «И луна лед и лен зеленозолотобледный лиет на видение — и облаком каждения какого-то, облаками остыли в тылу фигуры: урн и камней — ангелов окаменевших пред предстанием из мертвых — возле Воскресения. Долина льнянольдяная, зеленозолотобледная, спит в дыхании елеслышном пышных древ, остывших в тылу сем предвоскресном чудесноживо»[13].

Таким образом, проза являет собой фонетически организованное автоматическое письмо, схожее по форме с произведениями сюрреалистов. Разумеется, нельзя говорить о сознательном обращении к поэтике сюрреализма, поскольку автор не был знаком с этой школой, но «автоматичность» чурилинского высказывания представляется очевидной. Первым на эту связь обратил внимание С. Карлинский в своей работе 1967 года[14], вслед за ним А. Чагин пишет об автоматическом письме у Чурилина в своей статье для «Энциклопедического словаря сюрреализма»[15]: «На почве русского футуризма сложилось творчество поэта Т. Чурилина, который последовательно применял принцип сюрреалистической „поэтики сна”. <…> Очевидна была и обращенность к стихии „автоматического письма”, воплотившего горячечный поток, казалось бы, бессвязной, произносимой на грани бреда, речи героя, в которой оживают образы, выплывающие из подсознания». Сказанное можно отнести и к фонетико-автоматическому воплощению мифа о смерти/возрождении в повести «Конец Кикапу».

Символистский миф, получивший футуристическое воплощение. Прозиметрическая повесть-поэма о загадочном герое, alter ego автора, его вечном погребении и вечном воскресении. Создавая своего литературного Кикапу, Тихон Чурилин запечатлел на бумаге собственную жизнь, потому повествование приобрело оттенок исповеди, записанной сложным модернистским языком. Издание, составленное Кириллом Захаровым, дает читателю возможность ознакомиться с этим произведением после почти векового молчания.

 

 



[1] Чурилин Т. Стихи. Madrid, «Ediciones del Hebreo Errante», 2010; Чурилин Т. Последний визит. Madrid. «Ediciones del Hebreo Errante», 2011; Чурилин Т. Март. Madrid, «Ediciones del Hebreo Errante», 2011; Чурилин Т. Весна после смерти. Madrid, «Ediciones del Hebreo Errante», 2011.

 

[2] Чурилин Тихон. Стихотворения и поэмы. В 2-х томах. Составление, подготовка текста и комментарии Д. Безносова и А. Мирзаева. М., «Гилея (Real Hylaea)», 2012.

 

[3] Первое издание: Чурилин Т. Конец Кикапу. М., «Лирень», 1918.

 

[4] Конец Кикапу. Полная повесть Тихона Чурилина. М., «Умляут», 2012, стр. 16.

 

[5] Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. М., 1990, стр. 193 — 194.

 

[6] Чурилин Т. В. Встречи на моей дороге. Вступительная статья, публикация и комментарий Н. Яковлевой. — «Лица. Биографический альманах», № 10. СПб., «Феникс», «Дмитрий Буланин», 2004, стр. 428.

 

[7]  Чурилин Тихон. Стихотворения и поэмы. Т. 1, стр. 94.

 

[8]  Там же, стр. 107.

 

[9]  Лещенко-Сухомлина Т. Долгое будущее. Дневник-воспоминание. М., 1991, стр. 69.

 

[10] Иванов Г. В. Собрание сочинений в 3-х томах. Т. 1. Стихотворения. М., «Согласие», 1993, стр. 570.

 

[11] Конец Кикапу.., стр. 30.

 

[12] Ханзен-Леве А. Русский символизм. Система поэтических мотивов. Мифопоэтический символизм. Космическая символика. Перевод с немецкого М. Ю. Некрасова. СПб., «Академический проект», 2003, стр. 233.

 

[13] Чурилин Тихон. Конец Кикапу.., 2012, стр. 47.

 

[14] Karlinsky S. Surrealism in Twentieth-Century Russian Poetry: Churilin, Zabolotskii, Poplavskii — «Slavic Review», 1967, № 4.

 

[15] Энциклопедический словарь сюрреализма. Ответственные редакторы и составители Т. Балашова и Е. Гальцова. М., «ИМЛИ РАН», 2007, стр. 424.

 




•  •  •

 

Этот, а также другие свежие (и архивные) номера "Нового мира" в удобных для вас форматах (RTF, PDF, FB2, EPUB) вы можете закачать в свои читалки и компьютеры  на сайте "Нового мира" - http://www.nm1925.ru/

Версия для печати