Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2012, 9

Мукоморье

стихи


Михайлов Сергей Юрьевич родился в 1970 году в Молдавии, с 1988 года живет в Калининграде. Окончил филологический факультет Калининградского государственного университета. Поэт, прозаик, переводчик. Автор поэтического сборника “Новые песни западных славян” (2004). Публиковался во многих интернет-изданиях, журналах и альманахах. Стихи переводились на европейские языки. В “Новом мире” публикуется впервые.




 
*     *

    *
...колебания поколения...
Ян Сатуновский
С грустью смотрю, как уходят
в трэш, китч и фарс мои конфиденты,
с кем пролетели веселые годы надежд и открытий.

Так же, должно быть, они
видят меня отступающим в тень смирным шагом,
с миной, как тара пустая, и взглядом тяжелым.

(Время — вот говорят — движение после Большого Взрыва.
Малым осколкам его, нам, возможно ли остановиться?
Нет: разбегаясь, мы раздвигаем границы этого мира.)
 

*     *

    *
подлесок тянется к верху
                        да знает меру
лес вымахал
стелет боярскими рукавами
а бурелом? —
              есть же и бурелом —
пылкий мемориал
легкий сарданапал
где чей шесток? —
                      падаль труха подзол —
и нет никаких сверчков

                

                

                

*     *

    *
лучшее в этой жизни
я испытал во сне

летал без страха
дышал под водой
разговаривал с мертвыми
любил тебя не таясь

сон мой счастье мое
 

               Что нужно

Учись у гастарбайтеров
беженцев эмигрантов —
лимитчиков тесных оазисов
благополучия

Они знают
что человеку нужно:

крыша над головой
дешевые макароны мелким оптом
барахло рабочее и на выход
если дело пойдет хорошо —
в складчину —
ламповый телевизор
по которому в новостях из горячих точек
можно увидеть
дом
 

*     *

    *
Умирало лето, тихо тлело,
Сентябрем окончиться хотело.

Золотым дождем еще струилось.
Откупалось, что ли? Не скупилось,

Неумело с жизнью расставалось,
Ничего ему не оставалось —

Дня, ни полдня. Только понимало
Лето, что такому лету лета — мало.

Ах, ему хотя б еще полстолька!
Столько сил оно таило, света столько

Не излило — и томилось этим даром,
Точно подозрением, что даром

Было здесь и быть не уставало,
Так любило жить, что жизнь давало,

И теплом и негой угодило,
А теперь вот угасало, уходило

В мрак и холод, сбрасывая зелень
Как улику нежности на землю.

…И Земля, уже полунагая,
На бок повернулась, как Даная,
После жаркой встречи засыпая.
 

               Море волнуется — три

Теплый воздух на побережье пришел с ночным ветром
Вода поднялась
Резче стала линия горизонта

Приезжий в мертвый сезон
ляпнув некстати “Домой… мой ад…”
обмирает как пораженный громом

Мелко хлопает брючина
Из пучины встает многорукая гидра судьба
и нежно душит его в объятьях
 
 

               Пойманный мотылек

Она качала твою колыбель.
Когда она отходила, ты плакал.
Возвращалась потом — постепенно.

Не балуя. Не отпуская.
Засыпала кошка. Хомячок. Попугай.
Пойманный мотылек.
Первые шаги вы делали вместе —
было весело, как летаешь.

Но вдруг умирал бушевавший всю ночь сосед,
незнакомый далекий родственник,
заставивший маму плакать,
кто-то, уехавший в кузове, в кукольном домике,
впереди оркестра, —
она выбегала с тобой на улицу, взлетала на дерево,
подбиралась ближе.

По одному забирала она стариков.
Одних ты боялся, с другими был неразлучен.
Проводы их одинаково навевали скуку
(вблизи — узнаёшь и эту сторону смерти).

Позже она показала тебе букварь,
чтобы ты мог ее встретить в книгах —
не только в дворовых играх.
…Этот стоял на воротах.
…Тот был всего на год старше.
— А помнишь, вы с ним дрались? — Он всегда побеждал.
— Как это было? — Мне мать сказала... — Я сам все видел!
Очевидцы были в большом почете.
И хотя тебя не было рядом, все, что они говорили,
ты словно бы знал заранее.

Она тебе рассказала.
...............................................
С годами — все глуше голос, но ближе шепот.
Простые слова конечно, вчера и тихий
обдают сердце холодом.
Сама тишина — обольщает…
Истончается телефонная книжка.
Иссушается память. В кругу знакомых — одни прорехи.
Даже самые близкие ей теперь уступают.

Это — время финала:
черной-пречерной ночью
на черной-пречерной улице
,
застав тебя одного,
она подойдет наконец и тихонько сзади
накроет глаза ладошками
девочки, утонувшей, когда вам было —
сколько? где? неужели было? —
и ты стоишь, ты гадаешь —
пойманный мотылек.
 

               Мукоморье

Пережитое
              пережеванное
                 каша
                      клейкий мякиш
в увечных пальцах памяти-воровки
начетчицы и затевалы
детсадовской
              безвкусной
                       нестерпимо глупой
неистощимой на фантомы
то — посмотри — какой-то темный дом
то дерево
старуха
мальчик
в чужом бреду бормочущий
там — чудеса
              там — чудеса
там кто-то бродит
              кто-то бродит
все бродит
кто-то
не находит
места
              кто-то
и кто-то
долгий
на ветвях висит
 

               Место

В последнее время стали замечать,
что он зачастил в кладовку.

То безо всякой надобности,
как бы между прочим, порой и в шутку,
заглянет на миг — и обратно.

То придумает себе там
какое-нибудь пустяковое дело —
и так это все неотложно обставит,
что бывшие рядом случайно
испытывали неловкость,
а знавшие это за ним —
гадливость.

Он же не допускал вопросов.

Так дошло то того, что он мог
запросто вдруг исчезнуть,
без объяснений, в любой момент,
и все уже знали, куда —
в свою кладовку…

В конце концов
полезли посмотреть —
а у него там
место.
 

*     *

    *
Приснилась Лия Георгиевна, Пашина мама.
С ней был кто-то еще из недавно умерших.

Смерть исказила их лица.
Но сон изменил их — гораздо сильнее:
вдруг они стали недружелюбны.

Что-то они говорили мне, за что-то ругали.
И не хотели оставить с собой ни на минуту.

Сон закончился скоро.

Вряд ли он имел отношение к чувству моей вины перед ними:
не были мы близки, и ни в чем я не виноват.

Вряд ли сон был пророческим:
никогда я не славился интуицией, умру не скоро еще,
да и гнали меня, не звали.

Сон был простым — и проста его отгадка:
я боюсь смерти, только и всего.
 
 

               Техника речи

Переломать все кости в языке —
чтобы говорить свободно.

Одну все-таки оставить —
чтобы не лукавить.
 
 

*     *

    *
если бы у сердца были руки
оно бы тебя удержало
оно бы тебя приручило

но сердце мое безруко
сердце мое дыряво
оно тебя впустило
и вытолкнуло
с кровью
 

*     *

    *
Сбор грудной № 2:
листья мать-и-мачехи,
корни солодки,
листья подорожника большого.
Показания. Противопоказания. Побочные эффекты.

Сбор сердечный № 1:
седина матери,
улыбка дочери,
благодатный живот любимой.
Неприкаянность. Гиперчувствительность. Душевный непокой.
 

               Катаклизм
 
Три дня крутило и ломало,
упругий воздух лупил наотмашь,
дома содрогались в холодных ливнях.
На четвертый стихло.
 
Но люди…
Посмотрите, что с людьми!
Они просят прощения
друг у друга.

               Exegi monumentum

Я памятник. Я сам себе гранит.
Коль скоро время растирает камни
В песок, меня оно не сохранит.

Я весь умру. Сгорят мои слова
И в памяти чужой, и на бумаге —
В осенних парках тихая листва…

Угаснет спор меж прахом и душой —
Я пригожусь обоими по праву
Величины и в сумме небольшой.

Я жил как все. Как всякий, замирал
В толпе — с лица всеобщим выраженьем
(Так минерал похож на минерал

Одной породы). Я всегда мечтал
Быть ниже трав и тише вод безмолвных,
Точнее — ими быть, среди начал

И мира этого прекрасного основ —
Частицей малой, лучше самой малой.
И путь мой к этому блистательно не нов:

Пройти сквозь жизнь и сбросить, как пиджак,
Себя, приобретенного случайно.
А шаг из памяти — то мой последний шаг.
 

*     *

    *
…И когда подступает час
произнести самые главные слова,
на человека обрушивается тишина,
в которой всякая, даже совсем
незначительная, мысль
громыхает, как тысяча медных тазов.

Слушая этот шутовской набат,
человек понимает,
что время еще не пришло.

И речь к нему возвращается.
 

*     *

    *
серебром высочайшей пробы
звенели слова у меня в руках
говорили о жизни такие вещи
что горело сердце и щипало веки

я посмотрел за окно
а там

золото и туман и дождь

Версия для печати