Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2012, 8

Терешкова летит на Марс

роман. Первая часть

Савельев Игорь Викторович родился в Уфе в 1983 году. Закончил филологический факультет Башкирского университета. Печатался в журналах “Новый мир”, “Знамя”, “Урал” и др. Живет в Уфе.

 

 

Путин замолчал.

Пару секунд он еще гипнотизировал камеру; снег красиво ложился на черное номенклатурное пальто; выхваченный кусок Кремля — стены, ели — был до того залит белейшим светом фонарей, что кажется, готовился принимать инопланетные корабли.

Затем — несколько ракурсов вокругкремлевской Москвы, и редкие машины удирали так стремительно, размазывая красное, что верилось: это снимают сейчас в 23.58, наверное.

За столом случилось некоторое оживление. Едва знакомый Павлу хозяин, большерукий парень со странным румянцем — вероятно, обморозился, курочил и раскручивал золотишко. Слишком лихорадочно. Пробка пошла, он зря пытался ее удержать, отчаянно гримасничая, а после глухого углекислого хлопка (девушки и не успели взвизгнуть) — закрывал пальцами горлышко — а что оставалось делать?

— Преждевременный финал? — сострил Игорь.

На него опять посмотрели с неприязнью. Когда-нибудь этого мудака спустят с лестницы.

Надтреснутый бум, циферблат курантов, будто скроенный из листов старого-престарого сукна, которое в детстве казалось зеленым, потом синим, теперь черным почти.

Чокались. Девушки визжали. Парни гундели какое-то первобытное подобие “ура”. Человечество за окнами взбесилось. (Канонада салютов, петард.) Паша вспомнил, что можно и желание загадать. Запоздало.

После гимна (в момент которого никто не знает, как себя вести) виртуальные фейерверки вывели на экране “2007” — к счастливой радости собравшихся. А раньше, лет за десять до того, цифры выезжали прямо из курантов, Павел точно помнил. Они медленно и неумолимо приближались, росли с каждым ударом, и в память врезались строгие — без всяких курсивов, и синие — без всяких нарядностей, “1996”, когда мама сказала: “Как три шестерки”, и стало страшно.

Но сейчас лучше. Сейчас — 2007.

Месяц назад уехала Наташа. (Лучше, да. Просто зашибись.) Летела она, разумеется, с пересадкой — сначала в Москву, самолет был ранним утром, да фактически ночью, и Паша все представлял первый день без нее: он проснется по будильнику в восемь, скорбно спустит нагретые ноги на декабрьский пол и вспомнит, что вот он и остался один... Получилось все не так, а до обидного буднично. Во-первых, он проспал, а вместе с жиденьким солнцем разбудил его звонок из Шереметьева: Наташа сетовала, что забыла положить денег на “трубку”, и может не хватить в решающий момент, “а тут терминалы дурацкие, и разменять негде...”. И Паша метался по кухне, не зная, что сглотать за двадцать пять секунд, мчался стоя — распятый скоростями в “газелях”, чтобы в центре закинуть Наташке пару сотен в салоне связи. Язык на плече, какое уж скорбное опускание ног, но тем не менее — это действительно был первый день без Наташи.

День, кстати, нетрагичный до дурного — как начался, так и кончился, друзья достали халявные билеты на третьесортный концерт, и в каком-то бестолково-веселом толкании то на входе, то в зале, то на выходе все и прошло. Но это не отменяло главного. Когда катастрофа случилась, какая разница, как потом вертит тела и какие-нибудь — в ледяной испарине — дюралюминиевые обломки.

Паша остался один: его любимая уехала в Штаты (в Питтсбург) учиться, проходить практику, возможно — работать, возможно — жить.

У Наташи была редкая специальность — технолог промышленных печей (“какая-то не женская!” — причмокнула губами Пашина мама когда-то). В местном политехническом институте ее — специальность — постоянно грозились прикрыть, ибо она ковыляла инвалидно из года в год — от трех десятков студентов к двум. И в деканате велись душеспасительные беседы, кого бы и куда перевести. Но не-ет, Наташа криво усмехалась, Наташа билась бы до последнего. Не то чтобы она обожала стекольные печи, уродливые, с вонью да лампами, — это просто был такой характер. Чертов характер.

Первой идеей фикс был замысел перевестись в питерский вуз — с петровским очень титулом “горный”. Хоть по свежевведенной “болонской системе” — с четвертого курса в магистратуру, хоть по целевому назначению (и искался завод), короче — хоть как. И началась великая беготня по деканатам да ректоратам, звонки на берега Невы и прочая. Потом — чуть успокоилась.

И новая идея! Оказалось, перевестись в США доучиваться по специальной грантовой программе — не так уж и сложно. Просто об этом мало кто знает. И только Наташа, с упорством крота, могла дорыться до истины на забугорных сайтах. Это несложно. Только и надо, что подтвердить английский, до того взвинтив его на вечерних курсах, да довести себя до белого каления в коридорах посольства...

Безотказный, Паша был рядом. Он до конца не верил, что она улетит всерьез. Она улетела играючи. А он побрел один по декабрю с обветренными, воспаленными губами, с чувством шарфа на воспаленных губах.

Невыносимо-то бывало вечерами, когда, пройдя сквозь сказочные фонари, сыпавшие снег, Павел обращался в развалину. Он тер глаза, как при температуре, осоловевше сидел под лампами, тупел, тупел, тупел. Рано заваливался спать...

Наташка, едва обосновавшись в Питтсбурге, завела привычку выходить на связь по скайпу (у нее утро, у него температурная прострация), но разговоры как-то не клеились. Павел не только не пытался взбодриться перед ядовито-пористым микрофончиком, но видел в своей тормозной, свиной мрачности благородство и служение, если не упрек. (“Вот я страдаю”.) Наташа же заметно нервничала. Может, и из-за тамошних своих проблем тоже. Но они любили друг друга, а там, где любовь, там нет места гладким разговорам. Пятнадцать-десять минут пытки, и Паша героически держался: дольше, дольше (как в золотые времена — в других обстоятельствах), и мрачно раскаивался в щелкнутом-таки “отбое”.

Иногда он выволакивал себя обратно на снежно-простудные дворы, снова — в маршрутные “газели”, в которых лишние люди стояли скорбно, как повешенные. Он объезжал студенческих друзей — немногих оставшихся. Они вместе учились в местном педе, на СГФ — социально-гуманитарном факультете, и, чаще всего, случайные знакомые спрашивали их, порой не без иронии:

— А чему там учат?

Так было пять лет назад, так было теперь. Ответить внятно Павел не мог все эти годы. И ему все чаще казалось, что это позор — иметь такое образование — никакое; это как твердая синяя корка от диплома — без вкладышей. Красивые водяные знаки на внутренней стороне, важно все так. Гербы. Но ничего не написано.

Но если бы с друзьями было веселее, когда вымыты рекой времен все темы и глотаешь пиво — в молчании, разгоняемом моторчиком холодильника...

Паша приходил к Игорю, например. Игорь — нелепый, толстый, да и просто некрасивый, с близко сидящими глазами, — пребывал в перманентном если не восторге, то воодушевлении, шумно радовался встрече, воровато — родители дома — тащил в свою комнату бутылки псевдо-“Гиннесса”, черные и гладкие, будто только что рожденные неизвестно кем. Горький печоночный раствор.

Игорь считал себя писателем. К несчастью, кажется, всерьез. Его беспомощные, уж откровенно, рассказы — автор упорно оставался верен фэнтези — не брали порой и в местной “молодежке” (редактор которой, здоровый усатый мужик, на фото так и брутальный, писал в своей колонке: “Ура! Наконец-то выпал снег! Утром у меня замерзли ушки”). Однако он не страдал и не комплексовал, а марал и марал бумагу, пер, как слепой бульдозер, через все преграды, да и просто через здравый смысл. Когда им было по семнадцать и скучной лекции посредь Игорь двигал ему, Павлу, кривенький листочек с очередной “нетленкой”, это еще можно было с иронией принять. Когда им двадцать третий год и один на полном серьезе читает другому бредни новые, которые никак не изменились (к лучшему), и те же в них, простите, киборги...

— Что нового? — с энтузиазмом вопрошал Игорь после того, как они конспиративно выпивали принесенное. Господи, ну что могло случиться за несколько безвоздушных дней.

Уходил Павел с кислым послевкусием “Гиннесса”, разбитый еще больше домашнего, зная: от безысходности притащится снова и снова.

Так кончался декабрь.

Когда на носу оказался Новый год и, по обыкновению, забурлили торговые центры etc, Паша даже повеселел, объявив, что праздновать не будет, а завалится спать. И это так понятно. О, благородный траур. Но в сам день 31-го, перенасыщенный кухонным паром, Павел довольно глупо дал себя уговорить. Данила собирался к каким-то своим “ролевикам”, брал с собой Игоря, они на пару “дожали” и Павла. И тот мрачно собирался, пока родители скандалили и подгружали салатницы, а по телику менялись две новостные картинки: негодующий Лукашенко и небоскреб “Газпрома”. В этом здании все выдавало начало 90-х: и явная бедность архитектурной мысли, и впечатление сырого цемента по боковинам. Гладиолус-урод. Паша ведь немного занимался архитектурой. И если бы... Если бы. Нельзя еще и это вспоминать. Давлением сплющит мозг и вышибет слезы. Подходило к восьми, и надо было поспешить, чтобы успеть к этим чертовым даниловским дружкам...

Чертовы дружки являли собой крайне разнородную толпу, в которой знакомы друг с другом едва ли больше половины. Скованные девушки с трудом договаривались и до салатов в кухне. Скованные парни предпочитали со значением молчать, отхлебывая кто что и делая вид, что ничего интереснее всей этой оргии в телевизоре — в жизни не видели. Игорь же всячески старался всех расшевелить и вел себя как скоморох. Видимо, он и правда не въезжал, что косятся на него с откровенной неприязнью.

— Есть у меня знакомый, — рассказывал, например, он. — Ну реально кризисный какой-то весь чувак. И вот он встречал Новый год один. И че-то так ему было паршиво, что когда било двенадцать, он встал на подоконник (ну еще чего-то подложил, наверное) и высунул хрен в форточку. Типа — на, наступающий год!..

Молчание. Все упорно рассматривали взрыв маленьких искусственных кудряшек у Аллы Борисовны.

— ...На улице в этот момент все равно никого не было. Двенадцать же. Так что кого шокировать, — упавшим голосом добавлял Игорь.

— Он себе ничего не отморозил, нет? — наконец брезгливо сжалился рыжий парень с печаткой.

Этот парень потом оказался за столом рядом с Пашей, и ночью они едва разговорились. Парень, выяснилось, работает на стройке. “Путинку” он пить отказался — принес с собой какую-то дорогую горилку. Раза три Паше странно бросилось в глаза, что ногти его соседа как-то слишком уж молодо-здорово отблескивают — как масляный лучок в винегрете. Сосед поймал его взгляд. Подтвердил: пару дней назад зашел в салон и “привел себя в порядок”.

Заглатывая порцию “Путинки” и впиваясь в зачем-то свежий помидор, оглушительно безвкусный после водки, Паша мрачно думал, что вот она — примета времени: строитель с маникюром. Не так абсурдно, кстати. Идет перераспределение ролей, и наступает эра не технарей даже, а людей физического труда — с кучей времени, бабла и сил, а главное, без “тараканов в голове”. Им все доступно, и они уже в авангарде не только техническом (навороченный мобильник; спецы в компьютерах, программах, сети; чуть не англоязычность как следствие этого), но и — концерты, показы, модное кино, проекты... Это тебе не интеллигент в третьем поколении, сын училки, который нигде не бывает, ничего не видит, и не знает, и не узнает.

— Так за московский Новый год! — взверещали в два часа. — Граждане, давайте хоть без шампанского, ну будем гуманистами…

Ходили запускать петарды, вернулись, замерзшие и довольные, — наглотавшись и свежего и жженого воздуха. Развалились на мелкие компании. Кто-то уж и на диване спал, кто-то дербанил дешевый кухонный приемничек, добиваясь права на музыкальный суверенитет.

— Как Наташка-то? — спросил Игорь, не пьяный, но взвинченный водкой больше обычного.

— Да так же... — И Паша мямлил про Питтсбург, негров, квартирную хозяйку, тараканов.

— Возвращаться не собирается?

Зачем отвечать на глупый вопрос?

Но глаза Игоря уже загорелись. Он уже был занят любимым своим делом — сотворением сюжетов.

— А давай... А пусть ее вышлют из Америки! Чего усмехаешься, реально, там сейчас многих высылают... Ага! Мы пошлем на ее адрес письмо (ну, в смысле, не мы — анонимное), а в нем белый порошок! Там ЧП, расследование, то-се... Она иностранка...

— Наша почта не пропустит, — флегматично отозвался Данила.

— Да? — Игорь не любил, когда в его таинство вмешивались, но никогда не сдавался. — А вот! А там же вроде высылали каких-то пакистанцев, которые искали какие-то схемы самолетов, что ли. Терроризм, все дела... Шикарно! Вложим в конверт чертежи!

Это да, это пугало иногда: он действительно не понимал, где граница между “всерьез” и всеми его карнавальными бреднями во главе с представлением о себе самом как об эдаком Толкиене. Он уже носился по квартире, по всему этому полураспаду праздника, выясняя у хозяина, есть ли Интернет и принтер. А в Павле поднималась, как вода, обида: он здесь — чужой (с кучей пьяных посторонних уродов), он — один, его бросила любимая девушка, и не бросила даже, а просто отодвинула в сторонку, и вот он стоит, со свежим скальпельным разрезом, а над ним еще и глумятся, еще и кто!

А над ним еще и глумились, оседлав вдвоем компьютер, весело шарились по поисковикам, и вот уже Данила распечатывает чертежи какие-то с официального сайта КБ Туполева и озабоченно спрашивает:

— А Ту-104, интересно, подойдет?..

— Все! Хватит!

На Пашу глянули и посторонние.

— Мы же тебе хотим помочь! — по инерции весело крикнул Игорь, его улыбка гасла.

— Да перестаньте! Помочь! Чему — помочь! Наташка в этой гребаной Америке — не просто так. Она молодец. Она делает карьеру, строит свою жизнь, понимаете! А че ей возвращаться, че ей здесь делать-то? Со мной сидеть? С вами? Да кто мы вообще такие! Возвращатели, мля, нашлись...

Друзья застыли изумленно, да и Паша не ожидал от себя таких воплей.

— Да ладно, чего ты... — Растерянный Данила рвал бумажки.

— Паш, ну серьезно, ну извини...

— Вы просто достали. “Наташа, Наташа”. Мне и без вас тошно.

Ну а дальше, конечно, стало совсем неинтересно. Да и времени — пятый час. Паша засобирался спать домой, и напрасно друзья призывали его остаться, чтобы вместе пойти к Даниле на заветные койко-места. И шагал он один по яркому, извергающему салюты-салаты, пьяному, но уже мрачно впадающему в похмелье городу.

 

II

 

— Волгоград! Первая линия — Волгоград!

Никто не кинулся. Волгограда вообще не наблюдалось. Разнокалиберные сумки, утянутые в синюю химию до бесформенных тюков, скорее походили на сердца — из-за цветных ремней и лямок, и катались по ленте транспортера уж по третьему кругу. Напрасно Павел с Наташей, да и все, кто прилетел, ловили их за бумажные хвосты, чтобы сличить номера с корешками багажных бирок. А вот теперь объявили: это — оказывается — Волгоград. И все покорно отошли от ленты. А где же — их? И никаких ведь волгоградцев в пустом приземистом зале, похожем на цех по сборке синей целлофановой байды... А где же — справедливость?

Это было за два месяца до мрачного Нового года — в начале октября 2006-го. Наташа приехала в посольство, уже в который раз. Бумажки, разноцветные, справки; выпрямившиеся от скуки кудри факсов с готовым выцвести напрочь текстом... Как она не уставала? А в этот раз запросто и, может, для проформы спросила:

— А хочешь со мной?

— В Америку?

Посмеялась...

Конечно же в Москву, и только в Москву. Два дня. А что?.. И Паша внезапно согласился. Не то чтобы он очень хотел. Даже так: не то чтобы это хоть что-то могло изменить. Через месяц она будет на другой стороне Земли, где-то под его подошвами, мантиями-ядрами и что там есть в планете — надолго? На год? На пять? На десять? И не разубедить... И надо ли разубеждать... И промолчать — нельзя, и, господи, как больно отпускать самому, и уж точно не решит ничего пара лишних московских дней вдвоем. Дней утомительных, с переездами-переходами (захватанными помадками и бисквитами переходов метро), с ночевкой у дальних приятелей на дальней станции... Но что-то же он должен сделать!

— Сделай ей предложение. Серьезно, предложи пожениться, — спокойно выдал накануне Данила, всегда — невозмутимый, низенький и нелепо длинноволосый любитель ролевых игр. Данила-Мастер. Так его почему-то звала вся эта шушера.

— Да не, ну ты что, — отмахнулся Паша. И полетел в Москву.

И теперь в Шереметьевском совсем не дворце они битых полчаса ожидали багаж. Отдельные лампы на потолке, испорченные, мигали, как будто снимали без остановки место преступления. Весь рейс разбрелся: кто сел на корточки, а кто неврастенически таскался, мозоля и мозоля взгляд. На одном из спящих транспортеров, как птенцы-переростки на жердочке, уселись высоченные парни, с десяток, все в олимпийках, с приметными коленями. Это московская волейбольная команда возвращалась с соревнований.

Они очень страдали в “тушке”. Пересаживались, слонялись. Уморительно упрашивали стюардессу пустить их в бизнес-класс, полупустующий, а она уморительно же, очень вежливо отнекивалась. Беда их заключалась в том, что сиденья им, двухметровым, были не по калибру, а места у прохода взять не успели — поздно приехали в аэропорт.

— Если лететь далеко, то нам берут билеты на аэробусы, там места больше, — пояснил Наташе с Пашей громадный обаятельный блондин. — Ну а если меньше двух часов, то разрешается на Ту-154. Ну а от вас как раз час пятьдесят лететь...

И он очень профессионально поел. Знаете ли, вся эта куча коробок, пластмассовые ножички и масло, с этим нужно наловчиться.

Он поменялся с кем-то, кто сидел у прохода, втиснулся: “Не возражаете?” Конечно нет. Полет был если и не жутковатым, то удручающим точно. Из-за часовых поясов получалось, что улетали и прилетали в один и тот же час, да не лайнер — машина времени, будто бы висящая на месте. Относительно солнца ведь, по крайней мере, точно? Улетали затемно и прилетали затемно, и было в этой предутренней мгле тревожно, большую часть времени без света, с путеводной звездой “No smoking”. А тут и разговорчивый сосед. Чего с таким бояться, — усмехнулся Павел, буквально-таки втиснутый в сильное мужское плечо.

Порой тот и поспать пытался — и стоя, как слон, нависая над всеми. Шнурки, небритость, ногти как иконы.

— Я ведь вообще из Молдавии. Меня оттуда выкупил клуб, получается. (Ой, бляха-муха, с каким скандалом все это шло, вы бы знали.) Ну, там родители, братья... Друзья... Иногда езжу, если отпуск... Редко получается, конечно.

— А тебе вообще хотелось уезжать? — спросил Паша, мучимый своими мыслями, после короткой паузы. Сосед не без труда, аж повернувшись, посмотрел на него с недоумением. Он, кажется, не очень понял вопрос.

— Нет, ну мне клуб дал квартиру... Нормально... Сейчас я “лексус” взял, в кредит, правда...

Сейчас птенцы-мутанты попрыгали с жердочки, вернее, с транспортера, который дернулся, и потекли долгожданные сумки-чемоданы, промороженные в стратосфере до самых до глубин.

К несчастью, Наташа на каком-то форуме прочла, что когда-то, зачем-то и для кого-то от Шереметьева ходит автобус в американское посольство. Никаких не то что официальных, а даже и внятных подтверждений найти не удалось, но Натка, несмотря на затянувшиеся семь утра, пребывала в худших формах активности. Снаружи, за громадными стеклами, ряды “газелей” мокли с “до метро”, но для Наташи это был не аргумент. Оставив Павла с вещами, она помчалась в поисках мифического автобуса по хмурому похмельному аэровокзалу, где зевали буфетчицы и брились люди в туалетах — совсем как в советском кино.

Офонаревший от недосыпа Павел побрел с тяжелой сумкой, чтобы хоть куда-то побрести, и стал таращиться в уголке в лист с объявлением, чтобы хоть куда-то таращиться.

— Тбилиси? — сунулся к нему прыщеватый тип.

— Что?

— Ты в Тбилиси, говорю? Можем помочь. Пошли, там набирается чартер на Баку, оттуда тоже переправим... Осталось всего несколько мест...

— Извините, вам что надо?

— ...А если тбилисский билет на руках, то помогу сейчас сдать без очереди.

— Псих, что ли, — пробурчал Паша, взваливая сумку, умотанную в целлофан и весившую как труп Лоры Палмер.

С Наташей они ехали в Москву в плотненько усаженной “газели” все-таки, тащились в химкинских пробках, небо синело и сырело, а они спали щека к щеке, любимо и крепко, как дети.

На то, чтобы пристроить вещи и Наташу пристроить в посольство, ушло часа три, и Павел нырнул в метро с внезапной свободой, не зная, куда и податься во всю эту пропасть времени. Ему уже случалось бездельничать в Москве, меряя часы и километры по арочным иномарочным переулкам. Путь неизменно начинался из центра, от нарочито медного Пушкина, перед которым и теперь, в октябрьскую хлябь, скейтеры наверняка гоняют голубей. Помнится, в какой-то любимой книжке путь по пиратской карте начинался от скелета. “Остров сокровищ”?

В метро Паша стоял у задней двери, смотрел на следующий вагон, похожий на расшатавшийся зуб, и мучительно соображал, нет ли книг и дисков, которые следовало бы купить в столице. Ничего не приходило в голову. Ну что ж, придется просто думать, и здесь, без дел и встреч, от этого уже не убежать.

Оптимистичная дура читала, как пономарь, про Красные ворота и про “...инвалидам, пожилым людям, пассажирам с детьми”.

Итак, что делать?

Можно, конечно, понадеяться, что именно в этот момент Наташе отказывают в визе, но это же смешно. А что. И в храм зайти, где Пушкин венчался, и свечку за это поставить. Ха. Бред.

Был в принципе и аварийный вариант, о котором он как-то старался и не думать, но в конце-то концов — нельзя, оцепенев, наблюдать, как так вот просто уходит любимый человек. Надо дергать за все рычаги, за которые только можно... и, наверное, нельзя.

Парень знакомый, учились на одном потоке, летом — едва вручили дипломы — покидал в сумку минимум вещей, сделал ручкой всем — родителям, друзьям, стране — и умотал в никуда. Буквально. Тоже в Штаты, но там его никто не ждал, и только полулегальная, полубомжеская жизнь без целей, с каким-то, условно говоря, подметанием улиц. Так, может, подгружать полярной белизны картофель в раскаленные масла фастфуда — его мечта? Едва ли. Мечты, наверное, не было. Просто полярная, опять же, свобода, когда нигде и ничего не держит. Но у Паши есть хотя бы цель. Поломать об колено всю свою жизнь, всех бросить — ради того, чтобы быть рядом с Ней. Все отдать ради этого, и хоть машины мыть, хоть развозить пиццу, забыв себя и все свое прошлое, как манкурт.

Он, Паша, сможет?

Павел Николаич летит на Марс. С концами.

Глаз неприятно зацепился за английские слова: две доски благородных металлов, “roubles only / только в рублях” и “Здесь жила Любовь Орлова”, соседствовали на одном доме...

Это все жизнь мстит ему, потому что нельзя предавать мечты. Он не стал кем хотел, побоялся амбиций, целей, и вот результат, он никто, а Наташа строит свое будущее, а он... А он — никто, так чего же путаться под ногами.

Началось классе в девятом. Все сошлось: и невинный поначалу интерес к зодчеству, с пыльными зеркальными плитами — томами из юношеской библиотеки, и успехи в черчении, и... Желание стать архитектором родители вроде поощряли — так удивленно, благожелательно. Архитектурное отделение в политехническом было столь устрашающе серьезным, что на многочисленные курсы можно было бегать хоть сызмальства — и все равно торчать там до ночи, с переменным успехом. Паша и торчал. К сожалению, было оно и устрашающе “мажорским”.

Десятый класс. Одиннадцатый. Благодушие сменялось неврозом. Мать паниковала все больше, суетилась, убивалась: армия, не поступит, не расплатятся. Слабые попытки отца успокоить только подливали бензина в телефонные костры — и Паша, белея, вынужден был вечерами слушать все это из-за стены.

Напряжение росло, росло, чем-то должно было кончиться. В прекрасные новогодние каникулы, поздним огнистым вечером, вдыхая нашатырные звезды, Паша, слегка возбужденный вином на вечеринке, переходил дорогу, и...

Машины пронеслись мимо, обдав мелкой гадкой взвесью: Москва разродилась кислым октябрьским дождиком. На перекрестке разливались то зеленые, то красные моря, и Паша тяжело, на пятках, перешел. Ноги все равно промокли. Плевать. В испорченных кроссовках он прошагал через Красную площадь и свернул на набережную, повинуясь загибу кремлевской башни, ее чересчур истертым кирпичам.

Шел очень долго.

Вдали, в Котельниках, маячила и совершенно не темнела от дождя высотка, этот социалистический Гауди. Похожа на гигантский сталактит, с продуманной вымытостью каждой морщинки. Но сталактиты же растут вниз?.. Значит, это Паша как летучая мышь — смотрит на него вверх ногами.

Он мог и не смотреть. На курсах он рисовал раз перспективу этого ансамбля Д. Н. Чечулина.

А что же с новогодней аварией? Счастливый раззява, Паша шагнул под джип, и пластмассовый бампер, фальшиво надутый, хрястнул посильней ноги. Нет, ничего страшного, обошлось, и ночью полные ужаса родители уже забирали его — веселого и виноватого. Врачи “скорой” и гаишники шатались по приемному покою, хамоватые и брезентово-мешковатые, как сантехники.

Но не все оказалось так счастливо. Перелом, выяснилось, коварный, со спицами и желтыми жидкостями, чудовищно утомительный. Больничный месяца на три. Никакой учебы, никаких курсов. В принципе — Павел мог бы. Он мог бы рвануть, наверстать, подтянуть, взять эту преграду — архитектурный. Но невозможно было ни на что решиться в этом кошмаре, ибо мать в голос рыдала: все, конец, школу не закончит, никуда поступить не сможет; армия; дедовщина; Чечня. Подключались все педагогические связи, Паша сдался на милость победителю и только угрюмо сопел, посещая лечебные процедуры, схожие с шарлатанством.

В итоге он безучастно закончил школу (с аттестатом проблем все-таки не случилось) и поступил на социально-гуманитарный факультет пединститута, который славился низким баллом и острым дефицитом сильного пола. Потом Паша не раз думал: а чего он был так обдолбан воплями матушки, что не решился поступать в хоть чуточку более приличное и интересное место? На специальность, а не ее отсутствие. Он бы поступил! Но нет. Из глупых перестраховок был выбран самый дурацкий, самый ничтожный вариант.

Мечта Паши была временно подорвана: он сам решил, что временно. Явившись 1 сентября в новый коллектив, хромая, он суровел лицом, но уже скоро решил, что летом — родителям ни слова! — заберет документы и поступит-таки на архитектора. Повеселел. Выдохнул. Постарался зажить веселой студенческой жизнью.

К весне он понял, что, пожалуй, еще недостаточно готов... Осенью услышал, что якобы вторую студенческую отсрочку — на другой вуз — военкомат по закону не дает... Когда решил окончить-таки пед, чтобы потом поступать на второе высшее — как кусок мяса судьбе, отрезать и бросить эти никчемные пять лет, — уже чувствовал, что врет себе.

Так и вышло. Ни денег, ни сил, ни — былых семнадцати. Апатичный, опять припугнутый армией (как раз тогда стали активно призывать выпускников вузов, не защищенных законом и ранее), он дал уговорить себя деканатским дамам и поступил в аспирантуру, которая была еще большей фикцией, чем студенчество на СГФ. Теперь числился. Что-то якобы делал... Приходило плавное понимание жизни впустую. Боялись, что не сможет, не поступит, денег не хватит; боялся слово сказать поперек — а в итоге? Оглянуться не на что. А что впереди?

Впереди — двор высотки, странно пустой, и вторые этажи натянули непонятные неводы, ловя в железные сетки не то мусор, не то раскаявшихся членов ЦК. (Ха.) Из вколоченного в стенку кондиционера вела трубочка, вода капала и капала на одну из мемориальных досок, оплакивая неутешимо безвестного Героя Соцтруда. Во всяком случае, шикарное имя Роман Кармен ничего Павлу не сказало.

И все мы как манкурты.

А ближе к вечеру встретились с Наташей — уставшей, выпитой посольством до дна. Они пошли по хляби, в которой дрожали огни, поднялись на третий этаж безликой, сварганенной турками стекляшки возле метро, привлеченные надписью “Cafe”. А из неоновых трубочек было ловко сплетено подобие коктейля, с термоядерным закатом лимона. Это была идея Паши — устроить что-то вроде романтического вечера перед тем, как тащиться до кольцевой, потом до конечной, потом маршруткой и пробираться по чужой квартире, полушепча и полуспотыкаясь.

Но Наташе, казалось, не до того было. Вялая, задумчивая.

— Они сняли у меня отпечатки пальцев, представляешь? Кое-как потом отмыла.

Со стороны, наверное, могло показаться, что она как ребенок — руки перед едой показывает.

Хорошо, что Паше пришло в голову зайти сюда: салатики, пиво, робкое мясное. Музыка. Несколько глотков, глубоких вздохов — и Наташу стало отпускать.

— Знаешь, я вот подумала... Сидела во всех этих очередях... Подумала — надо ли мне вообще ехать, надо ли мне это все...

Павел замер.

— Но ведь, с другой стороны, так дальше тоже нельзя. Я причем сейчас даже не про учебу или, там, работу... Ну просто не могу я так. Как будто болото. Одни и те же лица... Один день как другой... Ты меня понимаешь?

Паша смотрел в пиво, его резануло “болото”, он хотел дать это понять уголком губ.

— Не обижайся. Пожалуйста.

Она взяла его руку.

Внезапно вырубился свет, заглохло и радио, раздались взволнованные голоса и всяческий вилочный звон. Почему-то светился один холодильник с пивом — ледяными на вид полками, притом пустыми, притом и холодильников-то было несколько.

— Не волнуйтесь! — хорошо поставленным голосом объявила барменша, раблезианская в свете холодильника. — У нас сегодня весь день отключают. Внизу же казино, так там — знаете же — проверки, изъятия, сегодня все аппараты там снимают, ну и...

Она с шутками, прибаутками, обещая скорый свет, выставляла свечки на столики.

И горько и больно, но Паша не мог не схватить красоту момента, то, как слабый свет волшебно ложится на Наташино лицо; романтику, черт бы ее побрал.

— Я не хочу жить как мама, понимаешь? Мы с ней однажды разговаривали... У нее были такие мечты! Нам и не снилось. Представляешь, она очень хотела быть как Терешкова и прыгала с парашютом, она мне и свидетельства показывала с грамотами, и перспективы какие-то были, способности, я не знаю... А что получилось?

— Что? — вяло, скорее эхом, откликнулся Павел. Не надо было ставить вопросительный знак.

— Что-что. Да ничего. Побоялась она ехать в эту летную школу, всего она побоялась, все у нее плохо, теперь обо всем жалеет... Сам же все знаешь. — Наташа заметно раздражалась, пока громоздила все эти слова, и сейчас смотрела в тарелку, замкнулась.

Он и правда все знал. Анна Михайловна, его несостоявшаяся теща, была глубоко страдальческой женщиной. Достаточно ее взгляда и голоса или складки лба, чтобы в общем и целом понять, что муж давно бросил с дочкой, что больное сердце, а школьники, у которых она ведет музыку, устраивают на уроках бедлам. Учительница не обернется. Она будет дальше и дальше играть никем не слышимый полонез, и лицо ее будет отражаться в полировке пианино, выныривать, бледное, как у утопленницы.

Паша вспомнил и толстую, нелепую, обожаемую Анной Михайловной болонку, нагло изменяющую своей безвольной хозяйке: она жила на две квартиры, бегала к соседям, полагая, вероятно, что глупым людям об этом неизвестно. Однажды забылась и прибежала к Анне Михайловне с соседским тапком в зубах.

Павел сжал Наташину руку:

— А если бы у нее в жизни получилось по-другому, то ты бы не родилась.

— Я бы родилась в любом случае! — сказала Наташа преувеличенно бравурно: она не хотела такой ноты для вечера. Она улыбалась.

И тут дали свет.

Ну зачем?

 

III

 

Его душили крепким двужильным электрошнуром, и было непонятно, кто выживет — шнур или человек. Ногтями он чертил по ковру, говорят, эти следы так и остались. В сивушном озверении и панике, в разбомбленном жилище, подростки, один из которых, самый щуплый, тринадцатилетний, стоящий “на стреме”, боится оглянуться в комнату...

Откуда Паша мог знать эти подробности? (Паша открыл глаза, с головной болью, с наросшими за ночь минералами в ресницах: утро красило нежным светом, гости спали тут и там, кисло и токсично после попойки.) Непонятно. Ведь это случилось в далеком городе — в Чебоксарах, и очень давно. Но эта история, все больше расплываясь, становясь призраком, все равно сопровождала Пашиного друга Данилу — везде и всегда. И на их социально-гуманитарном факультете об этом неясно нашептывали с первых же, кажется, дней первого курса.

Павел медленно, похмельно поднялся. Он так и спал в одежде, теперь противной.

Пьянка состоялась в квартире бабушки Данилы — трехкомнатной, старой постройки, невообразимо развернутой, как кроссворд. Пока бабушка лежала в больнице, Данила временно жил тут один. Это странно, как две вселенные уживались в одном пространстве, игнорируя друг друга: все эти плакаты, пирамиды дисков, хеви-метал — и бесчисленные банки с прахом каких-то лекарственных трав, прочий нетронутый заповедник старого скарба.

На столе — массивные две рюмки, из сервиза (в этом доме — и тяжелейшие-темнейшие мельхиоровые ножи с клеймом “Завод имени Сталина”), накрыты компакт-дисками. Кто-то не нашел других контейнеров для линз. Тризна по зрению.

Прошла неделя после того трудного Нового года, когда Паша позволил себя вытащить (он и сейчас позволил — на эту никчемную пьянку с ролевиками, с которыми тусуется Данила). Зачем?.. И вся неделя — тосклива невыносимо. Раньше хоть бывала сессия. Теперь не было ничего, включая праздничное настроение, и новорожденными сверкучими вечерами Паша тупо сидел дома, а по ночам — по Интернету, в скайпе — они с Наташей бесконечно изводили друг друга. Каждую ночь, холодея и в соплях, Павел позволял Наташе всю душу из него вынуть и валился тряпичной куклой, и начинался новый цементный день.

Теперь вместо этого он зачем-то приехал бухать в честь Рождества.

...Поначалу-то все было не так кошмарно, хотя и безрадостно. Родился и вырос Данила в Чебоксарах. Мать рано погибла. Едва ли все шло как в сказке про злую мачеху (подробностей Паша не знал, Данила, конечно, ничего не рассказывал), но завертелось: двойки, прогулы, клей в мешках, плохая компания. И кончилось довольно быстро тем, что салагу, припугнув, повели “на дело”: один “мажор” с соседнего двора хвастался, что ему купили две “Sony Play Station”, а отец вот-вот купит “мерседес”...

Зверское убийство всколыхнуло Чебоксары.

В итоге Данила пошел на процессе как свидетель, он ведь побоялся даже войти в ту комнату, где пытали человека чуть старше его (а миллионов тот так и не выдал: не было никаких миллионов), да и возраст сыграл роль; в любом случае уголовной ответственности Данила еще не подлежал. Но тогда, в наступившем аду, разницы особой не было: допросы, ужас, суд, психиатр, травля, газеты, учет в детской комнате милиции, спецшкола, ночные кошмары, ужас, ужас, ужас…

Если бы не бабушка — сошел бы с ума.

Бабушка, мамина мама, отчаянная фронтовая разведчица, а после скромный партработник фабричного масштаба, ныне бодрая пенсионерка, примчалась в Чебоксары, трясла орденами, гремела кулаком, оформила опекунство и увезла внука навсегда.

В новом городе жизнь Данилы пошла на лад. Он в меру учился, в меру занимался спортом, молчал, отпустил волосы, взгляд в себя. Не сразу, но понял, что чебоксарская кровь будет на нем всю жизнь. С этим можно лишь смириться — и закрыться. В местной милиции его автоматом переставили на учет — до совершеннолетия. Знали в школе. Знали пацаны во дворе, настороженно-безучастные. Знали соседи. Дурная слава разливалась как эфир, непонятно через какие поры просачиваясь из прошлой жизни, из другого измерения. Его даже на педагогическую специальность не хотели поначалу зачислять, и бабушка, чуть сдавшая, опять гремела орденами. А Данила и не собирался работать в школе. Он подал документы туда, где был меньший конкурс. И работать потом тоже пошел куда попало: ему подвернулась вакансия грузчика на складах бытовой химии, коробки — нетрудно, сутки через двое — удобно, и все... Полное отсутствие амбиций — как одна из форм глухоты: плевать, что о тебе говорят, как смотрят, всегда — спокойный, равнодушный. Это был его протест и его борьба.

Сейчас спал на диване, вповалку с такими же хайрастыми ролевиками: он нашел себе в итоге такой круг, где никому не важно — кто ты на самом деле, что за имя стоит за твоим “ником” и что у тебя за спиной.

Фу, какой тяжелый дух. Паша открыл форточку, дошагав до кухни. Ледяной воздух потек, играя с оконными рамами.

Чаю. Чаю — и домой. Паша сполоснул первую попавшуюся кружку. И настроение и самочувствие — все ни к черту.

— Доброе утро! Хотя какое доброе... — На кухню вышел Игорь, с почти криминальными отпечатками и. о. подушки на лице. — Господи, кто припер вчера этот бальзам? Как он назывался?.. Отвратительно. Может, он с полонием? Фу-ф, как плохо... А ты чего не спишь в такую рань?

— Да так. — Паша мрачно отпил крепенький чай. — Надо валить домой. Есть одно важное дело.

— Пропылесосить? — усмехнулся Игорь.

— Приедет Максим, это мой троюродный брат.

— Экая “Санта-Барбара”.

— Я хочу, чтобы он меня устроил к себе на работу. Он мне еще в том году предлагал, я не согласился. Дур-рак.

Злой, провокационный тон мог бы насторожить Игоря, но тот с похмелья потерял всякую проницательность.

— А что за работа?

— Пока не знаю. И — вот не поверишь — мне абсолютно пофиг. Хоть что, хоть дерьмо убирать в хлеву, я не знаю!..

И Паша взвинченно зачем-то рассмеялся. Игорь шутку не оценил, наливая чай, сделал главную ошибку: полез в нудную дискуссию на тему, что нельзя заниматься чем попало — без призвания и удовольствия. В такие утра приступы занудства были для него обычным делом.

Паша в итоге взорвался:

— Да мне надоело уже! Пинали воздух в этом педе, теперь в этой типа аспирантуре — ни интересов, ни амбиций, ничего! Мы даже просто нормальных денег заработать и то не можем! Не хотим! Нам надо, чтобы было какое-то “призвание”, вот тогда мы, может быть, соизволим...

Игорь ухмыльнулся, сделал вид, что пародия его не задела. И не сдержался тем не менее:

— Так тебе нормальные деньги, что ли, нужны? Так ты попроси. Я дам. Взаймы.

— Ну конечно, мамочка-то с папочкой небось регулярно подбрасывают? — в тон съязвил Паша. Игорь был из обеспеченной семьи. Все это знали.

— Конечно. — Игорь тонко улыбнулся. Геройски сохранял самообладание.

Паша понял, что это тупик, и трудно сдал назад, как вездеход, ищущий других дорог.

— Да деньги даже и не главное... Я просто хочу, чтобы у меня было дело, чтобы меня уважали! Чтобы меня моя девушка уважала, я не знаю...

Паша хотел продолжить гневную тираду, но встретил ухмылку — такую, в духе: ну все понятно. Игорю не хватило вкуса промолчать. Он еще и вслух пробормотал:

— Ах, Наташа...

— Что? — спросил Паша уже с совершенной и ледяной ненавистью.

— Нет-нет, ничего.

Игорь криво улыбался — и то была последняя капля.

— А ты знаешь что? — Паша задыхался. Сейчас он наговорит глупостей. Сейчас. — Вот ты думаешь, ты, типа, крутой писатель, да?.. Типа, писатель вообще?..

Игорь стоял перед ним и грандиозно держал паузу. Подбородок его сделался аристократическим. Выдержка потрясающая. Ему фон Штирлицем быть, а не стоять на кухне разведчицы 416-й отдельной роты 328-й стрелковой Житомирской краснознаменной, ордена Богдана Хмельницкого дивизии 61-й армии Первого Белорусского фронта.

Он держал паузу, прежде чем кинуть козырь.

— Я не понял, а чего ты мне все это высказываешь? Это все исключительно твои проблемы. Я-то работаю! Между прочим.

Паша задохнулся от возмущения и от того, как глупо позволил себя срезать. Между прочим, Игорь и правда числился на полставки в одной газете, где получал копейки, а делал и того меньше, редко появляясь, и все по-советски. Он сам со смехом рассказывал, как на громыхающе официозной планерке редактор, надуваясь от важности, раздавал полуставочникам нацпроекты, кому о каком писать: четыре сопливых студента — четыре нацпроекта. Игорю достался аграрно-промышленный комплекс. Он так же торжественно оформил черную папку, набил ее распечатками нормативных документов с сайта и водрузил в центр стола, на самое видное место. Больше к сельскому хозяйству (о котором ничего не знал) не возвращался. Но все были очень довольны. Его вообще как-то случайно прибило к этой редакции, зато как красиво (для родителей) получалось: типа учится в аспирантуре и типа работает. Светлая голова! Ну а что сидит на шее, так это временные издержки... затянувшиеся... затянувшиеся...

Полуголый Данила, со спутанными волосами на белой спине, прошел, не здороваясь, в туалет и начал звучно блевать. Как это чудовищно — санузел возле кухни, санузел без всякой звукоизоляции. Как это чудовищно — наша жизнь. Игорь криво усмехнулся Павлу. Павел почувствовал себя ужасно, пошел и оделся и пошел.

Морозцем запаяло нос, а чистая, после ночного снегопада, белизна ударила в самые зрачки; Паша продышался, попутался в наушниках, пошел. Плеер он купил недавно, эта штука скрашивала долгие, бесцельные маршруточные вечера, жрала батарейки и открывала простор из серии “слушать — не переслушать”. Особых музыкальных предпочтений, кстати, и не было. Паша заливал туда ну все подряд, таскался со свалкою ритмов в мозгу — а сегодня это были, к примеру, Beatles. И битлы загорланили да заиграли раздельно в оба уха, как цыганки на вокзале. (И не так ли загипнотизировали человечество?)

С низкой крыши детского, что ли, садика или просто какой-то конторы несильная метелица тянула руки. По ледовой площадке носилась пацанва, сухо — костляво — там стучал хоккей, а на пути к остановке встретились аж две пенсионерские пары с лыжами наперевес, пробранные ледяным сосновым кислородом, румяные, счастливые. Паша позавидовал таким людям, впервые и странно. “А может быть, спорт?” — подумалось вдруг. Выжигать себя каленым железом — не работой невесть где и кем (но так, чтоб загрузиться выше головы, чтоб не продохнуть), а жестким спортом. Тренировки до ночи. Ледяная вода в шесть утра. Носом не хлюпать, боец...

Максим ждал его, уминал салаты, — рослый, почти тридцатилетний, молодецки хохочущий на весь дом. Родственник он был дальний, с семьей Паши связывало его то, что когда-то, невообразимо давно, он приехал из глухого района — поступать, — и долго у них прожил. Павлу было лет двенадцать, чуть больше. Что были за времена! Запомнилось, как Максим, тощий, с неясными туманностями — подобием усов, хвастался районным своим аттестатом: они выдавались тогда в блекло-коричневых, старческих тонах, а круглая печать и вовсе была такая, как будто и штемпельную подушечку наполняли фуфлом.

— Ну вообще-то ты вовремя ко мне обратился, если честно. Еще бы недели две, и чем бы я тебе помог... А тут мне как раз нужен помощник, штат нам расширяют, было на представительство две единицы, с нового года три...

— Какое представительство?

Максим с удовольствием похохотал. Вообще выглядел он довольным. Праздники, что ли. Или налопался. А может, он на лыжах ходит по утрам.

— Не, ну ты молодец, братец, вообще не знаешь, куда устраиваешься... Региональное представительство компании “АРТавиа”, слышал про такую?

Пять минут позора прямо-таки: ничего-то он не знает, ничего-то он не слышал.

— А в принципе и правильно, — внезапно успокоился Максим, сменив все свои молодецкие хохотушки на нормальный человеческий тон. — Мы ведь не даем рекламу, и большой пассажиропоток нам на фиг не нужен, чем народ привлекать-то: цены высокие, скидок нет... Мы работаем адресно с вип-клиентами — обеспеченными людьми. Соображаешь?

Павел соображал. С зачатками тоски он подумал, что придется, вероятно, облачаться в костюмы и душить себя галстуками. А с другой-то стороны... Какая разница.

— У нас отсюда только рейс на Москву и обратно. А больше-то... куда? Никому больше никуда и не надо, а за границу мы не имеем права летать, но это долгая история... К нам присылают машину, в которой целиком все переделано в бизнес-класс, ты представляешь?

Паша вяло кивнул, удивляясь только мальчишеской гордости, с которой Максим выдал этот совершенно неинтересный факт. Максим же смотрел с заговорщицким выражением:

— Я знаю, что ты хочешь спросить.

Паша не знал.

— По поводу зарплаты. Понимаешь же, что я тебя не кину. Вообще — будет поначалу двадцать, ну около того. Но в первый месяц по обстоятельствам: испытательный срок, сам понимаешь...

— Да, конечно, — ответил Павел и подумал: да, конечно. Какая разница вообще.

Максим еще мешал в парадной чашке жемчужный, благородный от старости сахар, жал на прощанье руку, гремел комплиментами маменьке — в прихожей и еще в подъезде. Паша отпал от прощания, как только позволили приличия, остудил лоб об оконное стекло: день великолепно старел, прирастали тени, все в золоте. Молодая пара несла малыша, растопыренного в комбинезончике, как морская звезда.

В Питтсбурге что? — молодая ночь?.. Спит ли Наташа, ждет ли его; пыталась ли отыскать в эфире днем, когда он бурно, с водочными переглотами, ночевал у Данилы? — все смешалось... И идти, и настраивать скайп, и снова молчать друг другу, превозмогая остатки похмелья.

Остановись, давленье, ты прекрасно.

 

IV

 

Иван Корогодин слишком энергично поднимал машину и вывел ее на закритические углы атаки.

Иван Корогодин — командир экипажа Ту-154, разбившегося 22 августа 2006 года в степях под Донецком. Народ летел с курортов — из Анапы.

Местные жители вспоминали аномальные грозы в те дни, они обрушивались на села грандиозными огненными сорок первыми; аномальную же жару, тоскливую тишину, в которой, наверное, пели кузнечики.

В ослепительном январе, в котором наш Павел ходил по поблекшему для него городу, как бизон в лесах — свирепо и без интереса, все газеты день за днем вспоминали августовский донецкий кошмар: МАК, Международный авиакомитет, огласил — наконец — результаты расследования. А ведь сколько было версий: молния, например, первый якобы случай в современной большой авиации, что звучало как первое большое и совершенно античное по форме вмешательство богов.

МАК заявил, что, огибая грозовой фронт сверху, самолет набрал слишком большую высоту — 11 900. В этот день на этой высоте было нетипично тепло, минус 36 против минус 55 обычных, воздух был разрежен, двигатели задыхались, как задыхались тогда горожане.

Иван Корогодин отключил, как читали горожане, автопилот. Углы атаки и тангажа (положения самолета относительно воздушного потока) превысили допустимые значения срабатывания автомата углов атаки и сигнализации перегрузок.

Сигнализация перегрузок — вот что билось в голове отупевшей без сна Наташи, ускоренно сдававшей в то лето двойную сессию да распечатывавшей кучу американских вузовских бумажек: формулировки такие заковыристые, шрифты такие мелкие, что не всегда распознает их принтер...

Судя по графикам, с самолетом начало твориться неладное. Всего за десять секунд он набрал 833 метра высоты, и забрасывание вверх было быстрей, чем потом падение. “Это так называемый подхват, — сказал горожанам газетный эксперт. — Это конструктивная особенность Ту-154: при определенном угле атаки нарушается обтекание крыла потоком, и самолет подбрасывает...” “Туполев” встал фактически вертикально и обрушился в плоский штопор — под Донецк.

Наташа изнемогала тогда, разбираясь в многоступенчатых словесных формулах, злилась, посылала Пашу за дефицитным англо-русским словарем юридических терминов.

Экипаж при обходе зон грозовой деятельности и турбулентности допустил раскачку самолета по тангажу и вывел за диапазон углов атаки. Отсутствие контроля за скоростью полета и невыполнение указаний по недопустимости попадания лайнера в режим сваливания при неудовлетворительном взаимодействии в экипаже не позволили предотвратить...

В общем, упал (а Наташа уехала).

Все это в газетах, спускающих плавно новогоднюю мишуру, Паша читал в первые будние дни на новой работе. Все это вырезалось и собиралось в красную, каких-то прежних благородно-юбилейных времен, папку, оставшуюся, кажется, от бывших арендаторов офиса.

Читал, и ему вспоминалось неприязненно, как тогда, на рубеже лета и осени, он услышал две схожие реакции на катастрофу. Первую он разобрал с трудом, потому что радио в наушниках ловило плохо, тем более что Паша ехал в маршрутке, ныряющей в лабиринты городского центра. Передавали интервью с модным столичным диджеем, малахольным, ломающимся. Он изнемогал от звездной болезни. Паше донеслось, обрывками: “Упал самолет... Немножко вдохновился... Стало немножко грустно за людей”.

Грустно за людей.

Второй случай был с Игорем, изобретшим внеочередной сюжет. Как видно, его впечатлил любительский ролик, снятый на мобильный телефон (его купил и ретранслировал центральный канал; купил у каких-то гопников села Сухая Балка). На ролике ничего особенного: тяжелый бег, скачущие пиксели, вспышка вдали. Игоря поразило само сочетание, что вот гуляет в поле сельская молодежь, чисто с мобилкой, и тут из неба страшно гудящий...

Сюжет, которым Игорь с Пашей поделился, неприятнее всего был тем, что в нем что-то таилось — крупица, эмоция, оттенок. Близ глухой деревни падает лайнер. Наезжает туча людей, журналисты, спецы всякие. Аборигены пришиблены и собираются вечерами на тихие посиделки чуть не при керосинке. В этих молчаливых, потрясенных вечерах была какая-то неожиданная для Игоря правда.

Тем свирепей Паша разгромил сюжет. (Конечно, потому и не состоявшийся.)

Итогом деревенских сходок, по Игорю, была мысль: здесь во главе комиссии — министр транспорта, а нам дорогу к селу надо сделать. Идут с челобитной. Тот, выслушав: так я же российский министр, а вы — Украина...

Конец, собственно. Браво. Полный маразм.

Вот такой вот он — Великий Писатель, Игорь свет Александрович...

— А зачем все это собирать? — удивился теперь Паша, листая свежие вырезки в красной папке: отчеты МАК, как всегда, были обильно поразбавлены редакционными советами, как не бояться летать, как дышать в полете при приступах страха, прикладываться ли к фляжке et cetera.

— Это тоже часть нашей работы, — загадочно парировал Максим.

Вот уже несколько дней они сидели вместе, в офисе представительства — на пятом этаже якобы-бизнес-центра, совершенно неинтересного куба за бортом городского проспекта. Куб изображал из себя хай-тек и весь был крыт нечеловечески синим, вырвиглаз, стеклом. Когда ярко светило солнце, машины, мчащиеся по проспекту, буквально избивало сильнейшими да синейшими бликами. Притом не надо быть архитектором, чтобы понять, что за всем этим стеклянно-хромовым пижонством — дешевка, и Паша уже тоскливо знал наперед, что окна тут не открываются, с кондиционерами швах и лейтмотивом будет пластиковая вонь.

Оказалось чуть лучше.

С Максимом они особо и не общались с тех самых пор, когда Паша был салагой и темным полуподпольным, из-за лампы, вечером тощий, чуть усатый Максим показывал свой секрет. Секрет заключался в каком-то марсианском, странно розовом пятне на запястье.

— Что это? — пугался Павлик.

— Проверка на пацана! — отвечал Максим гордым шепотом и пояснял, что у них в поселке так прижигают в пацанском кругу, “бычкуют” сигарету о руку новичка, чтобы посмотреть — не вскрикнет ли, не заплачет. “В твоем возрасте”, — сказал Максим, и Павлик мучительно думал, крикнул ли бы он.

Сейчас он не мучительно, но как-то назойливо думал, осталось ли у Макса это пятно, и не мог перестать коситься на обе его руки (он не помнил — какая) с безупречно выступающими манжетами.

Максим изменился очень.

Вот за таким человеком Наташа, наверное, и пошла бы на край света. Успех и целеустремленность он попросту источал. Каждое утро он вставал над столом, как капитан шхуны, с прищуром, с крепкими зубами в безупречной улыбке, и с каким-то шиком свежую деловую прессу выбрасывал на берег.

Экипаж же весь — Паша да секретарша Эля, блондинка, все как полагается. Эля была заочницей, как это ни смешно, сельхозинститута (правда, по какой-то экономической специальности), была безмятежна, играла на компе в “косынку”. Однажды, когда она отсутствовала по причине экзаменов, Паша полез в ее компьютер за какими-то документами и случайно попал в чат, в котором Эля, видимо, и обитала. Чат безликий, созданный для озабоченного в меру молодняка, тупенько оформленный, и звалась коллега в нем “Элька-ENTER”. Да уж. Чудеса оригинальности. Жаль, Максиму не рассказал. Тот бы обязательно поглумился на тему того, что “enter” — это “ввод”.

Сам же офис как офис. Над начальственным креслом Максима Паша заметил приклеенную скотчем бумажку, бланк, заполненный летяще медицински, приплюснутый фиолетовой печатью, и в каком-то не то гербе, не то лейбле, исполненном в стиле советской текстильной промышленности, Паша узнал символ радиации. А вглядевшись, узнал и украинский язык.

— Так я же ездил в Чернобыль, ну, в Припять, в смысле, — оживился Максим. Горделивая нотка. — Летом. Дорого, черт... Но двухдневная экскурсия... Прикольно!

— Ой, это же опасно! — напевно ужаснулась Эля.

— А что опасно? Ты про радиацию, что ли? Да чушь вообще. По крайней мере, два дня там можно побыть без особого... И знаете, сколько приезжает туристов? Особенно из Европы. Им это как “адский Диснейленд”, так сказал один немец, а мне проводники передали.

— Проводники? — Паше на ум пришли вагоны, поезда.

— Ну кто там водит все эти экскурсии... Знаешь, на что это реально похоже? На Кубу. Как на Кубе заповедник всех этих “бьюиков” и “кадиллаков”, так и Зона тоже такой заповедник уже. Я там день походил, по всем этим кварталам, подъездам, и понял, что все это уже видел на фотках, там каждый “вкусный” ракурс обсосали уже десять раз. Все эти маленькие противогазики на полу детского сада... Над ними дышать нельзя, понимаешь? — так все это охраняется, эта псевдозаброшенность... Тем более без жителей все становится какое-то жутко ветхое, там зайдешь в подъезд и думаешь, как бы все эти лестницы не рухнули, — а ведь построено тогда же, когда наши дома, даже попозже... Ну так вот. Три с половиной эффектные картинки. Все вокруг них ходят на цыпочках, табунами, и боятся шевельнуть этот чертов противогаз на полу. Была катастрофа, а теперь гламур. — И Максим порадовался внезапной мудрости.

— Гора родила мышь, — ответил Паша, соображая, насколько все это правда, а насколько — ради красного словца и смог ли бы он шагать через детские противогазы, не содрогаясь. Ну а разве не смог бы? Действительно, после сотой фотосессии, “концептуальной”, обработанной каким-нибудь модным изнемогающим гением, с придыханием: “Стало немножко грустно за людей”.

Что-то общее и правда было, едва брезжило. До знакомства с красной папкой Паша и не обращал внимания, как смакуют в газетах авиаужасы, как бравируют словечками вкупе с самыми эффектным деталями последнего полета живых людей. И будущий пассажир, сидя с газетным листом в стеклянной громаде аэровокзала (в руках картонка посадочного талона — не потерять, в башке жиденькое эхо объявлений — не прослушать), холодея, совсем как гость Чернобыля, хочет: еще, еще!

Пытаясь загрузить себя по уши, стахановски обрушивая пласты памяти, мыслей, чувств, Павел в первые дни являл миру невиданный энтузиазм и пару предложений шефу высказал. Например, запомнились слова Максима, что в город к ним гоняют самолеты со сплошным бизнес-классом. И вспомнились страдания несчастных волейболистов, которые не умещались в кресла и понуро торчали в проходе в полусне, как подвешенные для копчения рыбины. Волейболистов — в просторные кресла “АРТавиа”. Пусть летают только этой компанией. Заключить договоры с их клубами. Чего проще. Наверное, если оформлять карты клиентов на всех игроков, скидку можно сделать...

— Нет, — сказал Максим, слушавший увлеченного Пашу с отстраненным, чуть даже жалостливым взглядом. — Скидки мы не делаем (если бы и захотели — Москва не позволит). Да и вообще... Спортсмены не клюнут, я это точно знаю. У нас билет вдвое, да фактически втрое дороже, чем у конкурентов на линии. Спортклубы на это не пойдут. Да им просто спонсоры впаяют нецелевое расходование, и все. Сейчас там с этим жестко...

— Но втрое дороже! Кто за эти деньги будет у нас летать?

— Лета-ают, — с шикарной, купеческой интонацией протянул Максим. — У нас, брат, не сто процентов, конечно, но заполняемость хорошая... Фактически все самые обеспеченные люди города — у нас.

Паша почувствовал себя двоечником на уроке экономики. Причем дебилом.

— А дело тут вот в чем. — Учитель упивался этой ролью. Взял красную папку и, с ощутимыми воздушными волнами, потряс ею. — В этих самых статейках. Ну, точнее, в самих катастрофах, аварийных посадках, бесконечных... Уже до чего дошло: я всю жизнь летаю, но вот осенью полетел в Египет, и я сижу и жопой чувствую эти десять тысяч метров, жевать не могу толком... Люди, которые делают реальные какие-то дела, не могут не летать, страна-то у нас большая. Но многие из них боятся. И за полную, абсолютную безопасность, по сути — за гарантию, они готовы не то что втрое — в десять раз переплатить. Ферштейн?

— Как-то не очень, — признавался Паша. Хотя фантастики тут нет, думал он далее. Если новые самолеты... Какой-нибудь сверхопытный экипаж... И все-таки...

— И все-таки! Что значит “абсолютная гарантия”?

— Это значит только то, что наши клиенты знают: наше воздушное судно не может пострадать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах, — отчеканил Максим.

— Как так?! Кто может дать такую гарантию? С чего, откуда?! А если... я не знаю... ураган?

— Павлик, ты не кипятись, — с приглушенной насмешливостью осадил Максим: его учительство да тон Совинформбюро закончились. — Сам скоро все поймешь. Ты пока вот посмотри, как мы с Элечкой работаем... Да, Элечка? Дадим мальчику мастер-класс? — и непристойно гоготал.

Мастер-классов, однако же, не было. Иногда приходили клиенты: мужчины средних лет, порой с женами. Максим увивался. Мужчины заполняли бланки, отвергая предложенную ручку, получали пластиковые карты клиента, билеты здесь без этого не продавались, что было, наверное, аналогом этакого британского, этакого джентльменского клуба. Паша смотрел чуть с иронией... Мужчины, действительно, выкладывали приличные суммы, иногда это были наличные, и если случались пачки пятисоток, то они мертвенно розовели на срезе, как лучок. А пятитысячные купюры Паша видел и вовсе впервые, и роскошная блондинка Эля бесхитростно определила их как “цвет дерьма”.

Вечерами все-таки уставал и плелся домой под сутулыми фонарями. Поднимался ветер, фонари мелко трясли головами в огненных снопах метели, назидательно. Звонил мобильник.

— Ты куда пропал? — нарочито дурашливо вопрошал Игорь.

— Очень много работы, — ледяным тоном отвечал Паша. Обиды его сплавились в странный клубок, он вроде обижался и на Игоря и на себя... И на Наташу?

— Заходи ко мне? Пива попьем. — Игорь срывался и на вовсе жалкую интонацию.

— Я устал сегодня. — И Паша нажимал “отбой”, даже не прощаясь...

Во дворе рычала раненая “Волга”, и надо было помогать выталкивать, взмокая под шарфом. Но это-то чушь. Вытаскивать себя за волосы гораздо тяжелее.

 

V

 

Как они познакомились? Паша любил вспоминать тот день, несмотря на промозглое осеннее моросение, под которым торчали и мокли много часов как колхозные овощи, несмотря на общее идиотство происходившего.

Активистом Паша не был. Еще в школе героически сопротивлялся, когда его пытались вытащить вперед, поручить стенгазету — для полночного колдовства с плакатными перьями — или впихнуть в запуганную, насильно согнанную команду КВН. Но на девчачьем факультете сопротивление оказалось бесполезным. Паше приходилось выходить тут и там, и на “Студенческой весне” он, обалдевший, не узнавал свой голос, а тогда — осенью четвертого курса — деканат погнал его, да и не его одного, на очередное массовое действо.

Молодежь с транспарантами мокла на площади.

Не сразу выяснилось, что собравшимся надобно изображать движение студенческих стройотрядов. Тогда в области возник бзик возрождения стройотрядов, а так как в реальности их не было (в лучшем случае — еще не было), то “учредительный съезд” на чернильной от дождика площади пришлось имитировать кому попало. Массовка собралась и бешено полоскала сырыми знаменами в лучших традициях фильма “Заговор обреченных”. Гуляли фляжки и усмешки. И ждали, очень долго, неизвестно чего. Ведущий, артист драмтеатра, которого терзали — судя по мимике — непонятные страсти, тоже выдохся и уже в третий раз повторял, как Путин с заработков в стройотряде купил свой первый “запорожец”. (Как будто был второй.)

Паша даже и не помнил, как завязался разговор с Наташей, симпатичной активисткой из политеха, облепленной волосами: от пакета на голову отказывалась категорически. Через полчаса они уже весело хлебали ядовитый алкогольный коктейль из баллона, кем-то щедро протянутого; через час орали вместе и фанатично, как фашисты, на разрыв гланд. Толпа разучивала и репетировала кричалки: “Энергия и труд молодых — региону” и, что звучало совсем уж чудовищно, “Вечно молода ты, область моя”.

Когда наконец увалень-губернатор пошел на сцену и под это включили музыку из “Звездных войн”, Павел и Наташа в хохоте просто повалились в объятия друг друга...

Потом еще шатались и умеренно пили, сначала компанией, потом уже и вдвоем...

Потом Паша чуть простыл... А когда позвонила Наташа и они встретились (и он обмирал от волнения), он удивился ее русым волосам: тогда, под дождем, они казались почти черными.

И теперь, спустя два года, увязая в воспоминаниях, он шагал по сугробам по окраине города. Здесь в основном частный сектор, серые, сцепившиеся рогами сады (а летом — зеленое море, ароматы, насекомые носятся в воздухе, и не успеешь выйти из распаренного автобуса, как в тебя что-нибудь хитиново треснется).

Наташа давно в Штатах, но Паша, конечно, не забыл дорогу к ее дому, к пятиэтажке, торчавшей, как крейсер.

Он обещал ее маме быть к двум и, похоже, не особо опаздывал.

Да, Наташа попросила. Сама заварила кашу... Ведь знала же, что уедет в Штаты (надеялась, по крайней мере), а все равно летом затеяла суетный ремонт в собственной комнате. Ну а поскольку уютная квартирка, окруженная морем яблонь и косеньких крыш, была совершенно типичным бабьим царством, помогал, конечно, он, Павел. То есть сам ремонт-то делала немая малярша. А он двигал столы, диваны, шкафы. И Наташина мама благоговейно наливала ему добавки борща. А уж как привередливо Наташа выбирала обои! Они таскались по магазинам до изнеможения, Наташа звонила маме ежеминутно, а то и фоткала образцы на телефон, чтобы переслать файлом mms; маменька не могла разобраться, как файл открыть; и то была коллективная истерика.

Наступила новая осень, и все стало зря. Обои, наклеенные, кстати, очень хорошо (а уж потолок немая свирепая баба скребком тесала так...), хозяйку комнаты уже не трогали. Ударившись в перелеты-переписки, битвы с ведомством Кондолизы Райс, она уже совершенно не интересовалась оборванным на финишной прямой ремонтом и готова была ночевать, как на вокзале, в комнате с как попало развернутой мебелью. Там и прощались. Расставание — и так муторно, а от забрызганной, со следами любви (малярши к своему делу) пленки на шкафах было муторно втройне. Предметы в комнате расшвыряло, как при крушении, отчего казалось, что Наташа спешно покидает тонущий корабль, а остающихся вот-вот зальет тоскливой ледяной водой.

Анна Михайловна тоской той захлебнулась. Мнительная, болезненная, нелепая, сейчас одна в тишине квартиры, с тупенькими толчками кухонных часов... Понятно, что терпеть еще и этот раздрай, мгновенный снимок отъезда единственной дочери, выше ее сил. Ну а кто еще вернет шкафы на их законные места?.. Наташа попросила. И Паша шагал через парк, который, кстати, помнил с детства.

В парке — безлюдно, бесконечно холодной торчала стела борцам за советскую власть, и у вечного огня жались вечные кошки.

Когда Паша был маленький — в начале девяностых, — этот огонь отключали, горелка оглушительно молчала и вся была какого-то чудовищного, никакого цвета. Бронзовые буквы, которыми выложен список павших бойцов, наполовину сбила шпана (без идеологий), и Пашей овладевал не то чтобы страх — не страх, конечно, — но щемящее чувство: теперь имена и фамилии похороненных здесь людей никому и никогда в точности не узнать. Это до такой степени никому не нужно, что стерто египетскими ветрами, песками навсегда... Сейчас-то бронзовые буковки, заново отлитые, сверкали среди старых тут и там, и Паша улыбался той детской наивности: неужели он правда думал, что ни в архивах, ни в подшивках...

Анна Михайловна все та же, в старомодных и удивительных очках, напоминавших про артистку Белохвостикову.

— Пашенька, я тебя не отвлекаю? — Она суетилась.

— Ну что вы. Сегодня же выходной.

— Ну да, точно, это только школа по субботам работает... Я, правда, отдыхаю: у меня библиотечный день.

Паше это напомнило: когда в студенческие годы приходилось-таки садиться за тома в библиотеке, он то и дело отвлекался, таращась в страшную, старую как мир, мутировавшую флору. Громадный древний кактус. Подперт более древней линейкой с расплывшимся вконец, по волоконцам, штампом “Периодика”. Чахлые декабристы. Горшки руинированы.

А вспомнилось так — до мерзости — отчетливо потому, что и здешняя обстановка как-то располагала. С отъездом дочки Анна Михайловна сдала. Хотя бы в том, что реже убиралась, улавливалось сыроватое какое-то запустение, и казалось, что где-нибудь в ванной, как в лесу, можно со сладким треском не треском вляпаться лицом в полотно паутины.

— Павлик, суп будешь? Рассольник!

Хотел привычно отказаться, но заурчало в животе, да и догадался запоздало (после “да”), что, может быть, ему и сварено. Ужасно было бы обидеть эту женщину. Ну а рассольник, кстати, ничего.

— Как там Наталья? — спросила Анна Михайловна, классически любуясь тем, как ест несостоявшийся зять. Спросила, как будто он примчался двигать мебель из Питтсбурга... Чуть удивленный взгляд — уловила. — Ну, она говорит, что вы как-то там разговариваете по Интернету, вроде как по телефону. Я-то не знаю этого всего...

Павел размешивал в тарелке сметану, получалась этакая банная взвесь, и даже не знал, что сказать. С Наташей в последние дни все выходило неважно. Поговорить нормально не удавалось, она все время была на взводе, даже когда в хорошем настроении: чувствовалось, что это нервное. Дальше больше. Вчера она предложила попробовать секс по скайпу.

— Что? — изумился Паша.

— Ну... Мы будем говорить... Ты будешь... ну... ласкать себя, ну и я тоже...

Когда ее голос так вот становился чуть деревянным от смущения и она произносила сокровенное как на чужом языке, Пашу это заводило. (Да он и сам не умел правильно звучать в постели.) Но не сейчас. Почему-то ему, не ханже в общем-то, идея эта показалась настолько кощунственной... Он теперь и сам не мог объяснить, отчего так возмущенно задохнулся. Опошляло ли это, как показалось, его новое скорбное монашество. (Глупо, конечно...) В общем, не смог он скрыть свое викторианское ледяное изумление, хоть и пытался. Наташа чуть поплакала — а сейчас и мать ее про скайп... Ужасно, вообще. Быстрее взяться за шкафы.

И они очень аккуратно и с большими усилиями все это двигали, подкладывали под ножки сложенные газеты, на которых оттиралась неэстетичными следами свежая мастика; следили, чтобы не поломались эти самые ножки, ибо были и треснувшие... Болонка в восторге мешалась, путалась, носилась.

Пытаясь помочь, Анна Михайловна суетилась не меньше болонки, бралась за вещи неправильно, видно было, что ей тяжело. Паше оставалось только тихо изумляться тому факту, что эта слепая курица, в очках на пол-лица, как будто вверх тормашками надетых, в молодости прыгала с парашютом, едва ли не мечтала попасть в отряд космонавтов... И что от этого осталось. Как все-таки расправляется с нами жизнь.

По дороге сюда Павел неясно винил себя в том, что обидел Наташу. Теперь же все больше зрело в нем обратное. Какая все-таки эгоистка. Готовая переступить через всех. Ну ладно он. (Хотя отчего же ладно.) Но мать-то она как может так вот бросать, одну, растерянную... Все это, конечно, хорошо — учеба, все, — но выключение чего-то человеческого...

По Анне Михайловне не сказать, рада она видеть Пашу или нет. Но она старалась держать лицо. Расспрашивала, например:

— А ты ведь устроился куда-то работать? Наташенька говорила...

— Да, — воодушевлялся Павел. — Да...

И он сбивчиво рассказывал про фирму и с усмешкой поймал себя на детском таком желании приукрасить, подать свою роль в “большой авиации” поважней.

Ну конечно. Чтобы Ей передали...

Едва сложились их отношения, как Наташа стала все более всерьез интересоваться, а чего это он — на четвертом курсе — и не работает? Сама она чем-то постоянно занималась помимо учебы, моталась в одно рекламное агентство, при другом — стояла промоутером в торговом центре; кто-то постоянно ей звонил, куда-то она не успевала... Столь же бестолковой оказалась и первая работа Павла, куда его чуть не за руку притащила Наташа, к каким-то знакомым, у которых освободилось место младшего менеджера; она щебетала, щебетала, щебетала.

Он трудился несколько месяцев, растерянно болтался в офисе, ничего особенного не делал и мало получал. Потом пришлось уйти. Родители “возбухали”, наседали, капали на мозги: мол, начинается последний курс, а там диплом, экзамены в аспирантуру, “куда тебе еще работать”. Он и не возражал. Наташа тоже: примерно тогда она загорелась идеей перевода в другой вуз и как-то было ей уже ни до чего.

А Паша так с тех пор толком и не работал: то одно, то другое; отъезд Наташи; какие-то случайные доходы — и бесконечная осенняя да зимняя тоска...

Стемнело. Люстра, едва заметно для обоняния, грела пыль. Шкафы подвинуты. Ну что ж, надевать сапоги с цементными после февральского снега разводами и — вперед?

Тут Анна Михайловна вспомнила:

— Мне же вчера принесли фотографии с дня рождения, в школе... День рождения и двадцать лет педагогической деятельности — вроде как юбилей... Очень хорошо прошло все, так душевно.

И сел смотреть эти фото как дурак. Ответить “нет” здесь было нельзя. Чашка чая, вежливое хлопанье страницами альбома, это все нужнее, чем шкафы. И приходилось с этикетной улыбкой оценивать весь этот разномастный белорусский трикотаж — коллекция “Педколлектив”, и читать поздравительные вирши, сварганенные силами учительской. Было в них и такое:

Вы стали краше юных дев,

Сегодня тоже молодев.

— Это писал не учитель русского? — похохмил Паша и пожалел, что похохмил, потому что Анна Михайловна отвечала совершенно искренне:

— Нет, трудовик... Талантливый человек! А какие он ложки делает! У меня тоже есть, целый набор...

За стеной молчало пианино. Хорошо хоть его не надо двигать.

— А это ваш актовый зал? — внезапно заинтересовался Паша.

На фото, за спиной растроганной и смазанной юбилярши, красный занавес, тяжелейший, способный и завалить при землетрясении, — бархат пошел темными пятнами и отпечатками, что ли, рук, это наводило на смутные мысли о месте убийства. Выше пришпилены развеселые картонные буковки, ничего не ясно, но Паша вспомнил. Он же был в этом зале — и совсем недавно.

— А в какой школе вы работаете?

— В девяностой.

— Это же здесь, на углу Софьи Перовской, правильно?..

Вот тормоз. Когда они парковались с Максом и Элей во дворе этой школы, оглушительно залитом оранжевым светом (такое ввели повсеместно, кажется, после Беслана), Павел еще подумал — надо же, Наташин район. Спросить, что ли, по скайпу Наташу, не здесь ли она училась... Что здесь работает Анна Михайловна — он и не подумал.

Он с самого начала не очень понимал цель этого выезда. Максим объяснял, что так принято в их фирме — раз в неделю или в две устраивать неформальные встречи, собирать клиентов авиакомпании: угощение, общение... И арендуется для этого один из нескольких постоянных залов (тот, который в нужный вечер свободен) — в окраинном ДК, школе, техникуме...

“Господи, кому это надо!” — в тоске удивлялся Паша, которого попросили быть в белой рубашке, раз уж нет светлого костюма. У Максима такой пижонский элемент гардероба был. И Элечка в белой кофточке.

Оказалось — надо много кому! Собралось человек сорок. Респектабельные мужики. Важные дамы. Все так торжественно рассаживались в актовом зале. Павел даже не сразу заметил, что все они тоже так или иначе в светлом.

А уж когда Максим, взобравшись за трибуну, заговорил, Паша и вовсе начал терять чувство реальности.

Максим, паталогически серьезный — куда делись прежние циничные усмешки, — буквально-таки вещал, заклинал зал, оставалось лишь изумляться его интонациям.

— ...Мы — сила! Мы — успешные люди, самые важные люди для этого города! Все, чего мы добились, — это не благодаря случайности или каким-то обстоятельствам... А в мире и нет случайностей! Все дело в том, что у нас — особая карма. Мы привлекаем успех! И не случайно мы собрались сегодня вместе...

Максим говорил, говорил, где-то обволакивая интонацией, а где-то делаясь пожестче, будто впечатывая слова, сверлил зал взглядом. Паша пытался поймать этот взгляд, но безуспешно. Он все старался понять, что происходит. Какое-то шоу? Психологический тренинг? Помимо авиации, Максим занимается и таким, примеряя лавры Кашпировского?..

Но вскоре стало ясно, что и к авиации это имеет самое прямое отношение.

— ...Наша карма нас защищает! Мы не упадем! Потому что мы не можем упасть! Это касается всего — и в первую очередь это касается полетов. Авиакатастрофы — не случайность в этом мире. Проблемы с тем воздушным судном, в котором собрались люди со слабой, нежизнеспособной кармой. Мы не такие! И наш самолет не может попасть ни в какую аварию, даже пустяковую. Самолет “АРТавиа” надежен больше чем на сто процентов не только потому, что у нас лучшие самолеты, лучшие экипажи и совершенный предполетный контроль. Он надежен и потому, что это мы с вами обеспечиваем его надежность! Среди нас нет неудачников...

— Дурдом “Ромашка”. На выезде... — прошептал Павел себе под нос, чтобы отделаться от наваждения. Ничего не стыковалось: дурашливая аляповатость школьного актового зала, зайчиками украшенного, — с убийственной серьезностью публики, одухотворенное лицо Максима — с его балагурством “в миру”...

— Мы не упадем! Мы не упадем!

Отрешившись на мгновение, Павел едва не рухнул с кресла от глухих раскатов: это заклинание повторял весь зал, сурово, опустив взгляды и позакрывав глаза. Все раскачивались и восклицали, раскачивались и восклицали, как ящик заколачивали.

А тут были люди и из “ящика”. Хоть и смотрел на них Паша с заднего ряда, он узнавал некоторых, мелькавших периодически на городском телеканале, крикливом, любящем жилищно-коммунальные проблемы. Вообще же публика сидела разношерстная. Очень полная дама с крупными перстнями, зверски поставленной прической. Наоборот, интересная девушка, к креслу прислонен ноутбук. Два гея. По второму-то ничего особенного не заметно, а первого выдавало лицо. У молодящихся геев почему-то бывает: лица как после автокатастрофы, будто заново собранные и стянутые вечной анестезией... В сидевшем перед Пашей мужике крепкая багровая шея, чрезмерно сжатая воротом рубашки, выдавала, пожалуй, ветерана былинных разборок, успешно вышедшего в итоге в приличные люди. Знаете ли — через треники к звездам.

Коллективная молитва кончилась. Все заговорили друг с другом не просто оживленно, а с каким-то видимым облегчением.

— Господа и дамы, а теперь — скромный кофе-брейк! — Максим сменил тон с патетического на светский, как менял пиджаки. — Наша очаровательная Элина угостит вас...

И очаровательная Элина понеслась очертя голову, чертя шпильками. Может быть, у нее не все было готово с кипятком в дежурке школьного сторожа.

Очаровательный Максим очаровательно пил минералку, ходя кадыком, а встретив глаза Павла — подмигнул Павлу. Взгляд его ничего не выражал.

 

VI

 

Такси уже ждало, выхлоп воровато бежал по стоянке, не особенно растворяясь в пространстве: какой холодный день.

Новая “Волга” вся ощетинилась хромом и была даже не желтой, а зеленоватого такого цвета, навевавшего на Пашу не очень хорошие мысли о гайморите. Этими государственными такси никто давно уже не пользовался из-за дороговизны, так и дремали они рядами где-нибудь у подножия вокзала, как крокодилы на солнышке, — но при необходимости в “АРТавиа” вызывали именно их. Не ехать же к клиентам на “убитой” какой-нибудь “шестерке” без опознавательных знаков.

— Поселок Красный Ключ? — спросил Паша, отжав дверцу, а потом и усаживаясь: водитель кивнул.

В “Волге” пахло, как всегда пахнет в “Волгах”.

Паше почему-то вспомнилась история, настойчиво повторявшаяся в новостях несколько лет тому назад: когда разразилась война в Ираке, больше всех пострадал в России Горьковский автозавод, ибо подготовил для хусейновского режима партию десятка в три “Волг”-такси, исполненных во всей социалистической роскоши. О том, что их выкупят американские оккупанты, отчего-то даже робко не мечтали. И так трагично об этом говорили, показывая ряды желто-зеленых машин, сверкающих хромом и не лишенных тяжеловесного ЗИМовского изящества. И так растерянно мямлили официальные лица. Словно оставить эти тридцать “Волг” в стране будет национальным бедствием.

— А вы живете в Красном Ключе? — спросил таксист. Они выезжали на проспект.

— Ну что вы! Я похож на олигарха?

Посмеялись...

Ехали в коттеджный поселок, имеющий в городе вполне определенную репутацию.

— Паша, тебе сегодня очень серьезное задание, — начал с утра Максим, достав бумаги. — Сегодня тебе надо обратить в нашу веру девушку из оч-чень благородного семейства.

— Да, святой отец. — Паша склонил голову. Поржали.

— Нет, кроме шуток. Ты знаешь, кто такой Львов?

Ну еще бы не знать. Человек в городе известный, мелькающий в СМИ, особенно когда воспаленно вспыхивало что-нибудь политическое и почтовые ящики наводнялись сомнительными газетками. Евгений Борисович Львов. Близок к власти: раньше он представлял область в Совете Федерации. Занимается бизнесом: совладелец машиностроительного завода. Словом — серьезный человек.

— И у него есть дочка. Дочка периодически летает, в том числе и в Москву. И угадай, услугами какой авиакомпании она отныне будет пользоваться по решению папочки. — Максим тонко улыбнулся. Он позволял себе минимум иронии. — Папочка хочет, чтобы были исключены любые ЧП, любые! Именно поэтому он обратился к нам. И сейчас ты поедешь к ним и оформишь доченьке золотую карту клиента. Они уже проплатили, в день обращения, мигом. А как же? За полную безопасность полета надо платить!

Паша взял бумаги, полистал. Львова Ольга Евгеньевна. Двадцать лет. Студентка местного университета. Как это ни странно.

— А почему она не учится в Москве? Или вообще в каком-нибудь Питтсбурге?

— Не знаю. — Максим пожал плечами. — Значит, ей это не нужно. Ни ей, ни ее отцу. А может, он просто не хочет ее отпускать от себя.

Странно — хотя... Может быть, это — отсутствие лишних понтов — и есть норма? Это, а не Наташины метания по миру, с готовностью все вышвырнуть за борт, как балласт...

Паша вздохнул: таксист на него покосился. Они нудно, нудно стояли на одном из самых дурацких светофоров.

Что-то не клеилось. Точнее, ничего не клеилось. Разговоры с Наташей — все хуже. Вчера она вообще не вышла на связь. (Да и позавчера торопилась закончить разговор, нервничала.) Мелькнула даже бредовая мысль, что она там одна, могла... кого-то встретить. Из новых однокашников. Американца... Нет, это бред, конечно, но ведь здесь они не расцеплялись, а там, когда он, Паша, перестал постоянно “мозолить глаза” и место рядом оказалось вакантным...

Да Паша и сам понимал, что это бредятина (горько усмехнулся туманному, зеленоватому тоже зеркалу), но от этого не сильно легче: все равно все рушилось, все те наивные кустарные баррикады, которые он пытался возвести, сопротивляясь судьбе.

— Пристегнись, — сказал водитель.

Они выезжали за город, через КПМ, а там эта формальность еще требовалась — и Паша послушно перетянул себя ремнем.

Он все отчетливее ощущал, что этот его отчаянный шаг — кинуться с головой в бизнес, да хоть во что-нибудь, стать тоже целеустремленным человеком, стать достойным ее, — результатов как-то не приносит. И чем яснее это осознавалось, тем более яростно хотелось разбить лоб о ветровое стекло. Новая жизнь Паши — с работой в авиации, со скайпом, с хорошей зарплатой, кстати, — напоминала фильм “День сурка”, где герой бросается то с высокого этажа, то на машине в пропасть, но неизменно просыпается в своей постели в один и тот же день и час, и все начинается заново — одно и то же.

Павла даже начал иногда раздражать Максим, его образ “короля мира”, вечные “шутки-смех-веселье”, на американский как раз манер. В нем если не ощущалась, то подозревалась какая-то инвалидность, он как будто нес себя на протезах. Или: есть настолько опытные слепые, у которых по глазам недуг не увидишь, но что-то неправильное шкурой почувствуешь. Паша предположил, что Максим никогда не страдал, а может, и не любил. А с человеком, не прошедшим этот огонь, уже не получается говорить как с равным.

— Приехали, — сказал водитель.

За кованым забором прогревался “мерседес”, редко вспыхивал поворотниками.

“Мерседес” есть, да и, наверное, две суперпопулярные когда-то компьютерные приставки “Sony Play Station” в этом-то доме уж точно имелись...

— Спасибо. Сколько я вам должен?..

Особняк господина Львова — необычный. Приземистый, в желто-серых тонах, окна занавешены... Павла ждали: ему стоило назвать фамилию — калитка открылась; несимпатичный — никакой — гражданин в парадном костюме пролистал его бумаги в странном холле с широкой лестницей. Лаковые деревянные перильца, полуэтажи: все как внутренности шкафа, как понарошку. “Следуйте за мной”. В анфиладе комнат не было ни вещи, ни газеты брошенной.

Ольга Львова, шатенка с челкой, симпатичная, с припухлостью щек, смотрела видео. Когда вошли, и конвоир в черном произнес “Ольга Евгеньевна”, и сам Паша приветственно откашлялся, в сетчатых колонках взыграли скрипки, и с безупречно черноволосого затылка на экране торжественно размотали бинты. “Поздравляю вас...” — заговорил киношный врач, а коротко стриженной даме уже подносили зеркало. Его наивно как-то поправляли, чтобы сделать лучший ракурс. Распахнутые, начерненные глаза, взвинченные донельзя брови и что-то азиатское, желтушное от лишнего грима. Паша сообразил. Он видел эти кадры недавно. Телеканалы отмечали юбилей Любови Орловой — 105 лет, и странно возлюбили разом фрагменты этого “полочного” фильма: четыре километра чистого цветного эксклюзива.

— А, вы из “Аэрофлота”? — Девушка заулыбалась. — Здравствуйте, проходите... Меня папа предупредил...

— Только не “Аэрофлот”, — неожиданно для себя смутился, даже и полупоклоном ответил. — “АРТавиа”. Меня зовут Павел. Для вас заказана золотая карта клиента... Это очень хорошее предложение... Это означает, что в любой момент...

— Да не рассказывайте. — Ольга махнула рукой. — Мне-то самой, честно говоря, все равно — на чем летать, я-то не боюсь... А хотите чаю?

— С удовольствием. И все-таки я должен вам немного рассказать об услугах нашей компании. Ну хоть чуть-чуть. — И Паша развеселился тоже.

Дама на экране между тем меняла, как в стареньком калейдоскопе, парики, наряды, лица: в одних сценах она напоминала сегодняшнюю Гурченко, в других — Эльзу Леждей, в третьих еще кого-то, туманно плывя подбородками. И в самой этой утере лица было что-то заведомо трагичное. Ухо ловило забавный, не семидесятых совсем, выговор: фюрэр, рэйс, аэродром, а взгляды в сторону актриса кидала как-то нарочито, птичьи, а щурилась тоже... — в канонах разве что не немого кино. Когда она выходила из кадра, все становилось уж совсем картонным, неприличным и несостоятельным: фильм, конечно, ни о каких не о разведчиках. А о ее взгляде, повороте головы, подаче перчатки для поцелуя. О том, с каким шиком она захлопывает дверцу слезящегося в хляби “мерседеса”.

— Вам нравится Любовь Орлова? — чуть насмешливо даже спросила Ольга, перехватив взгляд Паши.

— Ну вообще — да... Но не в “Скворце и Лире”, конечно.

— Я тоже люблю Орлову. С детства. — И вдруг Ольга граммофонно и неожиданно похоже пропела: — “Диги-диги-ду, диги-диги-ду, я ис пущка в небо уйду!”

Паша от неожиданности чуть не рухнул с кресла, они долго смеялись.

— Но “Скворец и Лира” — это позор, — почему-то жестко продолжила Ольга. — В семьдесят играть девушку! Вон как она прячет лицо в букетик и оттуда разговаривает...

— А мне ее жалко, — вдруг сказал Павел, серьезно, внезапно для самого себя. — Вроде бы такая звезда, да? А что она играла? Всякую чушь, пляски-песенки... А тут — попытка хоть в старости сыграть какую-то серьезную роль. Они же с Александровым не виноваты, что в шестидесятые, семидесятые годы... ну, их выбросило из реальности, что ли.

Паша немного интересовался советским кино и запоздало сейчас испугался, что понесло его на “умные разговоры” в совершенно не той обстановке и ситуации. Но увидел внимательные глаза Ольги. Она его рассматривала как впервые.

— Ну почему — не виноваты? Здесь со стороны Александрова — элемент карьеризма в какой-то степени. То он снимал, а то не снимал по десять лет. Зашиб денег, построил дворец, и все, кино больше не нужно. Взялся на старости лет вот за это позорище: наверное, деньги на книжке кончились, ага. А Орлова, по-моему, все-таки была не такая...

Ольга говорила все это с таким неожиданным жаром, а Павел не мог не поймать в этой пламенной речи “дворец” да “деньги”: а сами они сейчас — где сидят?..

— А я вот Александрова и Орлову уважаю за это, за то, что они взялись за этот фильм, — рубанул Паша. — Дерьмо получилось (простите...), но — уважаю. Вот они как раз и могли сидеть на этой, как вы говорите, сберкнижке. А они все-таки решились на этот фильм. Они как умирать пошли в искусство. Они же все на это бросили — имя, легенду, здоровье, не знаю... И все проиграли, кстати. Но главное — рискнули. Орлова-то, она сколько делала операций, сколько всего, строила красоту, и все в эту топку, под лампы, под килограмм грима... И после этого и заболела и умерла.

— Просто переход души на пленку! — сострила Ольга и правильно сделала, потому что и Паше к концу его монолога захотелось чем-то сбить патетику — как сбивают температуру.

— Да вы рыцарь, — Ольга улыбнулась, — защитник прекрасной дамы...

— Старой дамы, ага. Я просто уважаю людей, у которых есть цель. Ну мечта — как угодно! Какой-то главный стимул, ради которого можно всем рискнуть и... все отдать. Наверное.

Он поскучнел.

С золотой карточкой было покончено. Чай не выпит. И Ольга даже спустилась его проводить:

— Спасибо! Так, честно говоря, неожиданно, что такие интересные люди... — Она запнулась.

— ...Бывают курьерами! — расхохотался Павел.

Ольга протестовала и тоже смеялась. На том и расстались. Прэлестно.

Ну, беседы беседами, а “интересным людям” тоже надо как-то выбираться из элитных поселков: Павел не догадался, а точнее, как-то не собрался вызвать такси из особняка Львова (пришлось бы еще задерживаться, сидеть) и теперь ошарашенно выпал на идеальную асфальтовую ленту меж заборов и брел по ней до самой трассы. Идеально и мертво: ни звука, он ощущал, как за ним следят камеры. Был он тут — или не тут? — в относительном детстве, когда только началась мода на коттеджи. Все стояло серое, цементное, пустое, и даже детские площадки во дворах походили скорее на строительные. Но тогда было не тихо, а буйствовали до блевоты волкодавы в этих самых дворах.

В тот день, 19 февраля 2007 года, в Красноярске аварийно сел “Боинг-757”, следовавший рейсом Красноярск — Москва. Как сообщило РИА “Новости” в пресс-службе авиакомпании “КрасЭйр”, на борту находились 136 пассажиров. Сразу после взлета сработала сигнализация отказа кондиционирования. Командир корабля принял решение возвращаться в красноярский аэропорт Емельяново. Никто не пострадал.

Пострадал Паша — от невызванного такси, от непойманной попутки, от горячечного тусклого света в маршрутном “пазике”, подобравшем его — одинокого — на промышленных окраинах, когда галстук давно уже стал как хомут. “Пазик” катил под какими-то научно-фантастическими, от пышной серебристой изоляции, трубами, послушно тормозил перед узкоколейками, наполнялся рабочим людом, и было так нелепо, что час назад спорили о горностаевой Орловой из фантастических киношных дворцов, в более скромном, но и более реальном дворце... Свет в “пазике” тускнел и разгорался в зависимости от скорости, Паша чувствовал: еще чуть-чуть — и заболеет, поэтому звонку из “цивилизации” внезапно обрадовался. Звонил Игорь.

— Приезжай, а? — Игорь был каким-то жалобным. И, понизив голос: — Тут Даниле плохо.

— Заболел, что ли?

— Не совсем... Давай приезжай.

— Сейчас. — И Паша постарался сориентироваться в пространстве. Уже въехали в город. И он перепрыгивал по маршруткам, с одной на другую, стремительно, как Кинг-Конг в Нью-Йорке.

Данила спал в темной комнате. По крайней мере, лежал. Лицо Игоря было столь строгим и скорбным, что Паша в конце концов выругался:

— Да что случилось-то?!

— Вот. Сам прочитай. — Игорь подвел его к компьютеру, где мерцала, в бледненькой верстке, страничка газеты, если верить логотипу — “Советской Чувашии”.

Павел не сразу разобрался, из-за чего же, собственно, сыр-бор.

В далеких Чебоксарах, оказывается, отбыли свой срок и вышли на свободу главные участники давнего и зверского убийства. Почти десять лет прошло: никто бы и не вспомнил. Но помнили, конечно, родители замученного подростка. Совсем постаревшие, беспрестанно за все благодарящие — за стул, за чашку чаю, — они пришли в редакцию, где долго и с повторами рассказывали, как несправедливо малы были сроки, некоторые отсидели совсем недолго, а некоторые не понесли и вовсе никакого наказания. Журналисты помочь старикам не могли. Только напечатать небольшое интервью, чтобы хоть чем-то утешить. С фамилиями. С фамилией Данилы, “одного из нелюдей, избежавшего наказания”.

Статья не очень свежая, и не очень ясно, как она вообще попала к Даниле. Игорь так понял, что ее прислал по электронке кто-то из “доброжелателей”. Сам он застал Данилу уже выпившим, разбитым и совершенно подавленным.

— Ну что делать?

— Не знаю. Пусть спит пока. Может, жратвы какой-нибудь купим нормальной? А то он тут ест всякую гадость...

— Сколько заботы, — похохмил Паша, и они пошагали до ближайшего магазина, где — куры-гриль, салатики, вино.

В сгустившихся сумерках фонари, если задирать голову, светили до рези, а на кассах толпился усталый трудовой народ. И Паша тоже — усталый, трудовой. Он чувствовал, как сыреет остро заточенная рубашка под мышками — волнующе от дезодоранта.

Потом сидели на кухне, вяло прихлебывая вино.

— Я его впервые таким видел, — рассказывал Игорь с паузами и все-таки немного красовался. Играл в писателя. — Вот веришь, нет, прямо на глазах слезы, и трясет всего. И все повторяет: сколько это терпеть, сколько это еще терпеть?..

— Знаешь, и родителей можно понять, — возразил Паша, стараясь потише. У него не шла из головы газетная фотография, эти жалкие, больные улыбки двух сломленных людей.

— Можно! Я и не спорю! Но Данила-то был ребенком тогда, да и он сам не... Ты и так все знаешь. А сейчас получается, что он всю жизнь как изгой, в него все плюют до сих пор, а он терпит, терпит...

— И взорвется?

— И скоро взорвется.

Данила встал совсем вечером, мрачный, будто потерявший ориентацию во времени, — где он, когда он?.. Ел, запивал. Больше молчал, хотя друзья пытались его разговорить.

Надо было чем-то срочно его отвлечь и порадовать.

— А хочешь со мной в Москву? — предложил Паша.

— А ты летишь в Москву?..

Это была идея Максима. Головной офис “АРТавиа” устраивал очередные двухдневные курсы для своих менеджеров из регионов, вероятно — для новичков, вероятно — для закрепления техник убеждения, внушения, влияния. Словом, общения с клиентами. “А почему бы тебе не поехать? — на днях спросил Максим, получив циркуляр. — Ничему особенному там, конечно, не научат, но так... Прокатишься в столицу на халяву”. Лететь предлагалось самолетом компании, жить — в гостинице опять же компании (“это обычная общага, губу особо не раскатывай”), так что без расходов. А главное, на регион давали две квоты. “Так что можешь девчонку свою взять, потусите в столице. Больше все равно ехать некому”. Паша поджал губы. Он не мог разобраться: то ли Максим и правда забыл, что “девчонка” его в Америке (а расспрашивал однажды), то ли он так тонко, “гуманно” подкалывает.

— ...Так что можешь за компанию со мной слетать. Место в самолете и в гостинице все равно пропадает.

— Да ты знаешь... Неохота. Спасибо, конечно. Но что я там забыл, — мрачно отрезал Данила. Непробиваемый. Снова суровый подбородок, снова весь как в броне.

— Ну смотри. Если все же надумаешь — звони...

 

 

VII

 

Полетел в итоге Игорь.

И решили ехать вместе на такси, хоть жили и не рядом, ибо аэропорт — далеко, выволочен за самые за окраины, и до него чуть не полчаса уже на скорости, по пустым под утро трассам. Мелькают столбы, мелькают лампы, заливающие все намертво цветом медной проволоки, да и вся дорога тянется, пожалуй, как эта проволока по черным печальным полям. Где-то вдали, редко, лунный огонек, ферма ли, подстанция. Паша провожает взглядом: какая-то странная, чуть тревожная и слишком трезвая сосредоточенность, какая и бывает, когда проспишь перед стартом часа три.

Узнав, что дешевле им будет выдвинуться вместе, Игорь накануне крайне воодушевился и предложил кульбит: вот они вечером уладят все дела, соберутся у Данилы, ударятся в возлияния, а потом, утром, не просыхая/засыпая/приходя в сознание...

— Дурак ты, — сказал Паша.

— Почему?

— Да хоть бы потому, что мне надо делать дела в Москве, я что — с бодуна туда поеду?! Это тебе... как в Диснейленд съездить...

“Адский Диснейленд”, — вспомнилось.

И поехали без возлияний, хотя Игорь, усевшийся на заднее сиденье во вторую очередь, цыгански сверкал в темноте глазами: ему это было приключение. Слетать в Москву чисто так, на пару дней, и даже без вещей. Это вызывало какой-то поджелудочный, от легкого волнения, восторг, который — если кратко — можно охарактеризовать песенной строчкой “Как крутой”. А впрочем, Паша был не вполне справедлив и постарался одернуть себя, притушив иронию в глазах — вглядываясь в пляску обалдевших фонарей. Игорь полетел не просто так. Тогда же, на вечерних посиделках, Игорь признался, что давно уже собирался духом, чтобы рвануть — и показать свои нетленки в Москве. И если не сейчас, то когда? Он даже плечи распрямил, когда решился. Цель все-таки красит людей.

Приехали. Во все приземистое здание горело имя города: странный чертежный шрифт, принадлежность шестидесятых — тех счастливых макетных времен, когда герои штурмовали космос, фото их в газетах свирепо рисовались заново тушью и белилами, а читатель какой-нибудь “Детской энциклопедии” (бодренькой и желтенькой) терял всякую границу правды и вымысла, проморгав заголовок “На ВДНХ будущего”...

— Что, по пивку? — спросил Игорь.

Толстая и тушью начерненная таможенница с фальшивым усердием вглядывалась в их паспорта.

— Вообще-то шесть утра! — возмутился Паша.

Все-таки надо было лететь одному?

И — все-таки — сели в буфете, полном транзитных, похмельных, помятых. Уникальное место и время. Когда приличный человек не стесняется, например, пропустить стаканчик: а) ранним утром, б) один, в) вытащенный как на сцену в этот залитый светом, стеклянистый буфет, посреди темных полей да пространств, посреди огромного черного пространства... Небесные врата раскрыты. Тут только проникаешься первоочередным значением и звучанием этого: “воздушный флот”. И присевшая за прилавком с подсохшими икринками какая-нибудь измотанная, сонная буфетчица — как беззащитна перед этим черным раскрытым морем, но и как уютно здесь, с людьми, перед шагом в небо.

И лунные “Туполевы” лениво болтаются у причала, едва привязанные к земле.

Взяли два “Гиннесса”. Все-таки два.

Хлебнув этой горечи и припадая к едва живому пирожку, Паша, как ни странно, повеселел. Да все у них с Наташей правильно. Этот образ жизни: самолеты, континенты, скайпы. Двадцать первый век. Успешные, современные люди. Все равно они окажутся в итоге вместе, будь то хоть Москва, хоть Штаты, хоть... Да, они будут слетаться и разлетаться. Урывать вечер, чтобы в хорошем ресторане под музыку взахлеб рассказать друг другу о своих делах... Разлететься после этого? Ну что же. Это счастье состоявшихся людей. И так даже ярче, чем в унылом, однообразном, полном взаимного поедания — амебном, нищенском браке...

— Пирожок какой-то странный, — глубокомысленно заметил Игорь.

...Первый серьезный рассказ случился у Игоря классе в восьмом. Конечно, что-то писалось и до этого. И бумагу он марал с детства (и навсегда запомнил эти жемчужные, розоватые или голубоватые, толщи нетронутой бумаги “для пишущих машин”, мама приносила с работы — из Управления, ибо все тогда было дефицитом. Но толщи завораживали). Кривые рисунки, чумазые комиксы. Многословное подражание книжной серии “Детский детектив”. Знатное семейство умилялось. В какой-то момент Игоря просто перехвалили.

Но классе в восьмом на бумагу выплеснулось что-то серьезное, а впрочем, Игорь тогда всерьез страдал. Он замышлял планы, как ему перестать быть всеобщим шутом: больше и мрачно молчать, не встревать со своими остротами, что было сложно выполнить на практике; делать трагичное лицо...

Всеобщим клоуном Игорь был всю свою школьную — вернее, гимназическую жизнь — и уже тогда стал осознавать, что никто не воспринимает его всерьез, что настоящих друзей-то и нет, что жизнь проходит мимо. Эта жизнь, сейчас препарируемая во многих сериалах, тогда — у восьмиклассников — только стала волшебно вскипать: компании, отношения, любови. А Игорь ходил тайным Грушницким в солдатской шинели, смотрел со стороны, внешне по-прежнему развлекал народ, обнаруживая в себе какого-то слезливого романтика. Песня, которая нравилась ему (самая наивная, сентиментальная попса девяностых), нравилась, может, и половине класса, но Игорь никогда бы в этом не признался, жестко глумясь на дискотеке над ее глупеньким текстом. А дома копились тайные кассеты, купленные ли, записанные ли с радиоэфира — грубыми кусками. И он бы умер на месте, если бы кто-то нашел и включил пленку из этого тайника.

Жаль, что тот рассказ не сохранился. Игорь чуть улыбнулся — краешком губ, — глядя на исчезающего себя в исполинской витрине аэропорта: светало. Рассказ не сохранился, потому что раз в пару лет, где-то так, на Игоря нападало яростное желание выскоблить все старое, несовершенное, начать гениальный путь с нуля. Культурные слои, пласты бумаг валились на помойку. И даже родители жалели вслух — почти всерьез.

На посадку пригласили с опозданием и везли притихшим автобусом меж спящих слоновьих “Туполевых”. Туман стелился по бетонке. Самолет ждал в стороне. Свистели на малых оборотах турбины. Выдыхали пар, на малых глотках морозного воздуха, негромко переговаривались, ждали. Ту-154 все-таки красив: похож на стрелу, выпущенную из его же фюзеляжа. Кто-то и когда-то сказал, что это последний лайнер, по которому видно, что он реактивный. Сама эта эстетика, романтическая... И Павел, мерзнущий у подножия красавца бога RA, чувствовал это прекрасно.

По вип-пассажирам не было видно, что они вип. Так же топтались у трапа, допотопного, нижней — автомобильной — частью похожего на картинки в старинной книжке про Незнайку... Кто-то с шиком отшвырнул сигарету: ветер погнал ее под колесищи. Все-таки элита бывает только тогда, когда есть чернь. А когда в салоне все — бизнес-класс... Наверху только стюардесса, у люка, с корешками талонов, пронятая всеми высокими ветрами, мудрая. Поднимались малыми партиями. И прежде чем шагнуть в низкий ковролиновый мирок, Паша хлопнул ладонью по мокрому железу, как по плечу: не подведи.

Ничего же плохого не может с ними случиться? Стоп, неужели он сам поверит во все эти заклинания...

Их с Игорем посадили в самом конце салона, отделив от остального человечества пятью или шестью рядами спинок, полубеззубыми. Когда они уже катили, стюардесса на фоне шторок виртуозно дирижировала самолетом, то есть размахивала кислородной маской.

— А какие рассказы ты повез в Москву? — спросил вдруг Паша с участием, завозившись в ремнях. Лайнер круто брал вверх, так что вздыбились шторки, резал под углом пространство над перекошенными лесами, и хотелось упереться взглядом в переднюю спинку, не думая ни о чем.

В местной газете рассказ Игоря впервые напечатали, когда автор пошел класс в десятый и стояла сухая багровая осень. Писателя ждала немеркнущая слава. Газетный лист повесили на стенде у школьной библиотеки. Отзывы одноклассниц Игорь втайне записывал. На шутливые “разводы” одноклассников поддался, выкатив с гонорара крепкого пива — “обмывать”. (Тайной оставался факт, что гонорар оказался меньше стоимости пива и автор свои карманные добавлял.) Наконец, это повлияло даже на “профориентацию” (был такой дурацкий щит в вестибюле, полный постороннего). В журналистику Игоря запихнули прямо с урока физкультуры.

Ненавистный физрук предложил — раз уж Игорь печатается — разместить в газете заметку о каких-то успехах школьной команды в городских соревнованиях (с подтекстом: чем на глупости место печатное тратить...). Негласно это означало послабления в физ-ре, по которой пожизненно маячило твердое “три”, и потоки глумлений типа “жиртрест”. В позоре мелочных обид шагал Игорь в редакцию, снова и снова.

Физрука он презирал всей душой. Тот же воодушевлялся. В эпоху информационных войн физрук взял за привычку во время баскетбола подсаживаться к одинокому Игорю (освобождение от подвижных игр!) и обсуждать скандальные передачи Сергея Доренко. Вернее, пересказывать свои впечатления, скудные, все переломанные без мата. Например, он садился рядом, разящий потом и чесноком, и говорил: а че-то я вчера смотрел Доренко, задремал (“пьяный был”, — проносилось у Игоря), проснулся — а на экране ничего, помехи. И Игорь брезгливо разъяснял известный уже всему городу факт, что вчера губернатор распорядился срочно оборвать трансляцию... Физрук шумно радовался в ключе “а я-то проснулся, а на экране нет ниче!”. Игорь презрительно улыбался. А потом шагал, ледяной, с распаренными парнями в раздевалку.

Такие сложные дороги вели Игоря в журналистику и литературу.

Они оказались тем более извилисты, ибо Игорь скандально провалил поступление на филфак. Полгода он занимался аж с завкафедрой, прогорклым профессором, отношения с которым не особо сложились. (Газетные листы с рассказами, горделиво принесенные в первый же день, тот читал оглушительно холодно.) Затем был с позором изгнан с экзамена, пойманный на шпаргалке, и удалялся с мертвой улыбкой, а прогорклый профессор смотрел в окно. В панике успели перекинуть документы на некий социально-гуманитарный факультет — там еще принимали. Но это уже совсем другая история. Игорь ткнулся лбом в неохватную небесную тундру, ледяную, как стекло, да он и ткнулся в стекло. На высоте — по фактуре — оно стало чуть арбузным.

Когда долетели до ясной, безоблачной Москвы, то долго кружили над аэропортом, и то, что кружили, было понятно только по ослепительному утреннему солнцу. Оно — молодое и хищное — заглядывало в салон то с одной, то с другой стороны, как маньяк, и медленно ползало по замершим лицам. Все почему-то подавленно молчали, и Паша подумал, что, наверное, ужас аварийной посадки — это так.

Еще он подумал, что Шереметьево, наверное, болезненно напомнит октябрь, поездку с Наташей, Наташу. Боль не то чтобы заедала, но... Паша не столько, пожалуй, переживал, сколько знал, что переживает, что так и должно быть. И кстати, не напомнило. Они вообще попали в здание аэровокзала через другой терминал. Автобусы — и вовсе сверхъестественные, что твои марсианские корабли, столько “наворотов”, и даже как-то оскорбляло, что такая техника обслуживает такие скучные, такие земные и вчерашние самолеты.

Не имея особых багажей, наша пара очень быстро все прошла и набилась в “газель”, в которой все очень смиренно готовились к химкинским пробкам.

— Я на семинарах до вечера, — деловито командовал Павел. — Ты пока съезди в центр, погуляй, что ли.

Он готов был “завещать” свои обычные маршруты, Тверскую — чудовищные кораллы фасадов, заросшие мемориальными досками, набережную Москвы-реки… Своих у Игоря быть не могло.

— У меня ведь дела, ты забыл?! — почти возмутился Игорь и раскрыл толстенькую папку, весь полет по ней долбил пальцами. Паша не сдержал улыбки, так наивно выглядел этот “географический наборчик”, который Игорь достал: календарик с картой метро, вырезки из журналов с адресами-телефонами редакций. “Отпечатано в типографии └Известий Совета народных депутатов СССР””. Браво.

— Журналы-то старенькие?

— Ну какие были.

— А ты не думал, что они могли, например, переехать, закрыться?

— Черт. — Игорь всерьез растерялся. — Надо было хоть в инете проверить... Ну в крайнем случае, есть же интернет-кафе?..

Он и правда рванул, рискнул вслепую, просто зная, что какая-то “высшая лига” должна быть в природе, должна была остаться. Все обвалилось в тартарары, с тех самых пор, как родители Игоря, как и всякие порядочные перестроечные интеллигенты, выписывали “Новый мир” и “Знамя”. Теперь неизвестно, осталось ли что-нибудь где-нибудь вообще. Это как в голливудских триллерах после глобальной катастрофы: летит ли самолет, плывет ли катер — вокруг чернота, никого на радарах, и герой за штурвалом уже не очень верит, что найдет живых. Так и Игорь, так и все, кто начинал в провинции на рубеже веков. Игорь распечатал свое лучшее и собрал в папку, чтобы прорываться — неизвестно куда.

Пашу Москва встретила головной болью, то ли от бессонной ночи, то ли от турбин и одиннадцати тысяч и от утреннего пива. Он проглотил что-то в первой встречной сомнительной аптеке, но было непонятно: помогло, нет. Общий свинец в башке оставался. Паша обреченно шагнул на эскалатор, под бесконечно махровый низ какого-то ордена из мозаики, тоскуя, что битый час придется болтаться в грохочущих тоннелях, с головой-то. Он пытался отвлечь себя, цеплялся за все вокруг.

Вот у подножия эскалатора, в своем скворечнике, дежурная — служивая старушка — говорит в телефонную трубку, черную-эбонитовую-сороковых, с грубым шнуром. Как странно, что эти аппараты не меняют, и как прекрасно, что не меняют. Можно представить, что дежурная говорит с сороковыми годами. А когда по телику показывают Путина или остальных, то столы уставлены белыми дисковыми телефонами семидесятых. (На очень редкие вопросы журналистов отвечают про “современную электронную начинку”.) Прекрасно тоже.

На Новодевичьем есть надгробие: гранитный маршал связи говорит в гранитную трубку, гранитный провод которой уходит, пожалуй что, в вечность.

Паша посидел на станции, куда с фронтовым бомбовым воем врывались поезда, унимая свою голову. А интересны эти старинные вагоны с “архитектурными излишествами”, подкрашенные нарядно, как яблоньки, и с какой-то совершенно невагонной ручкой двери в финале. Им может быть и тридцать и шестьдесят. Почему так? — ведь, скажем, самолет очень быстро стареет, становится устало-серым, с неясными темнотами у турбин, похожими на призрачные усы старших школьников. А эти вагоны выпадают из времени. Может, все дело в том, что их просто таскают, усилие им незнакомо, жизнь на поверхности, на просторах — незнакома...

К пронзительно синему вечеру “семинар региональных менеджеров” (первая его часть) кончился. Не оставаясь на банкет, ибо не было как-то сил, Паша вызвонил Игоря, и они вместе поехали в “гостиницу”, благоразумно расположенную невдалеке от Шереметьева-1. Копеечная общага (в “АРТавиа” она громко именовалась ведомственной, хотя, как стало ясно из вывесок, принадлежала другому ведомству) оказалась слишком копеечной, дышала сырой разрухой и горелыми тряпками, а в душевой по швам меж кафелем носились сороконожки, и Игорь скабрезно шутил про зэков.

Чайник победно пел.

— А зато весело, — заявил Игорь.

Ни о спокойном общении, ни о сне не приходилось думать, ибо в другом конце комнаты — семиместной! — расположились какие-то мужики, явно не имевшие отношения к “менеджерам из регионов” (а чтобы заселяться в стаде белых воротничков, стоило, вероятно, задержаться на банкет). Мужики в меру, как-то скрыто выпивали, внешне скорее просто багровели, громыхали хохотом и резали чесночную колбасу.

Паша выдохся, устал. Подумывал укрыться с головой от жирно припорошенной пылью лампочки и провалиться — и завтра автобус на семинар аж в восемь утра... Игорь тоже начал раздражаться. У него это проявлялось, в частности, в том, что он начинал назойливо “докапываться” — внешне с вполне доброжелательным видом.

— А вы все летчики, да?

Мужики посмеялись. В том, что Игорь догадался, ничего удивительного-то и не было — по разговорам, но их, вероятно, позабавило дилетантское, расплывчатое “летчики”.

А Игорь вспомнил, по своей грандиозно смешной подготовке к филфаку, “ассоциативный словарь Караулова” (можно сказать, памятник эпохи: изданный в девяностых, то есть изданный так, как никогда не выпускали и не будут выпускать словари). В нем к слову “импотент” предлагалось две самые массовые ассоциации: “летчик” и “средних лет”. Вспомнив, усмехнулся. Будто это тайный козырь. Вслух спросил:

— А это нормально, что вы летчики и вы пьете?

Мужики посмеялись опять. Расхлябанные, не в масть, ответы лежали в диапазоне от “мы не пьем” до “нам завтра не в рейс”. Они уже с веселым интересом таращились на Игоря: мол, что это за фрукт такой. Но тот не успокаивался. Словесная дуэль продолжалась.

— А вот я сегодня, когда летел, прочитал в буклете, — начал Игорь заунывно, — что “АРТавиа” — единственный перевозчик, который гарантирует безопасность сто процентов. Что это подкрепляется в том числе особым контролем качества воздушного судна и высоким уровнем экипажа. Что многочисленные комиссии, включая медицинскую, перед каждым полетом...

Тут Павел с легкой меланхолией предположил, что их теперь побьют.

Но в комнате грохнуло.

Мужики валились от хохота — визжали панцирные сетки.

— “АРТавиа”!.. Сто процентов!.. Я умираю... Многочисленные комиссии... Ой, анекдот!..

— Сто процентов они гарантируют... Да ты сам понимаешь, какая это чушь? Да они только по ушам ездят... богатым дяденькам... Вот это они умеют, вот тут — сто процентов...

Самый рослый из мужиков, выставив ядреные ступни, говорил это так горячо, так серьезно, что Паша вынужден был завороженно кивать, — он только понял, что конфликта не будет. Мужики не смолкали. Наболело. Прорвало.

— Ты думаешь, если мы летаем, то мы не в курсе, что там делается, что ли?.. Нас, кстати, тоже учили всем этим штучкам, как что сказать, как убедить... Это гипноз фактически. Вы же знаете, как эта секта работает!

— Я — нет, — парировал Игорь. Протестный задор в нем сохранялся.

— А “особый контроль” качества — это же вообще пэ-цэ, — вмешался еще один, с пугающе близко посаженными глазами. — Мы же на гробах летаем! (Все посуровели.) Набрали в лизинг всякого металлолома... Из Средней Азии, из Казахстана в основном... Ребят, я в пятой компании летаю, если считать советский “Аэрофлот”, я такого состояния машин вообще не видел! Да мне страшно тумблерами щелкать в кабине, все на соплях...

— Ага, вы почитайте наш журнал отложенных неисправностей. Эта штука посильнее “Фауста” Гёте. Или удостоверение летной годности вэ-эс... Там откроешь перед полетом, е-мое, куда я сел, где мои вещи! То реверс, то спидометр... То гидравлика шасси... Даже бумажки — чистый цирк, ха, можно журналистам продать... когда кто-нибудь грохнется...

Особый, мрачный смех.

— Слушайте. — Паша приподнялся на кровати. Ему и правда стало интересно. — Мы с вами в ведомственной гостинице. (Пилоты снова заржали.) Сейчас идет семинар, приехали люди. Вы не можете не понимать, что мы можем иметь какое-то отношение к “АРТавиа”. — Паша запутался в оборотах. — Вы с нами, незнакомыми людьми, не боитесь вести такие разговоры?

В глазах у некоторых он увидел настороженность — у тех, кто и раньше помалкивал. Но активисты не испугались. Наоборот, даже агрессия появилась в голосе:

— А чего мне бояться? Чего мне терять? Да я бы сам к чертям уволился, меня звали на “Уральские линии” в Ебург, так эти же держат, уговаривают... Копейки же платят! Я, пилот первой категории, с такими часами (ну, с налетом)... Мне стыдно сказать, сколько я получаю, особенно в новом году! А обещали-то... А главное, такие деньжищи гребут!

Летчики так взволновались, что не унять. Они бухтели и возмущались, и это надолго.

— Ха, — откликнулся Игорь дурашливым голосом, — а ведь нам еще обратно лететь! Может, поездом, а, Паш?

Но Паша уже не отвечал на шутки, ибо спать ему хотелось — до полного отупения, и только лампочка тиранила и тиранила самый мозг.

 

 

(Окончание следует.)

Версия для печати