Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2012, 7

Кто оплачет ворона?

Волос Андрей Германович — писатель. Родился в 1955 году. Окончил Московский институт нефтехимической и газовой промышленности им. А. М. Губкина. Лауреат Государственной премии РФ (2000), премий «Антибукер» (1998) и «Москва — Пенне» (1998). Постоянный автор журнала. Живет в Москве.

Первоначальный замысел настоящей статьи возник в процессе подготовки докладов к научным конференциям "The Russian Factor In Central Asian Culture" в Исламском университете Дели (Jamia Millia Islamia) и "Русское слово в межкультурном контексте" в Делийском Университете, состоявшимся в феврале 2012 года. Автор выражает искреннюю признательность их организаторам – проф. Рашми Дорайсвами (Rashmi Doraiswamy) и проф. Ранджане Саксене (Ranjana Saxena).

 

1

 

В начале мая 1997 года я провел несколько дней в штабе мотострелковой бригады Министерства обороны Республики Таджикистан.

Штаб располагался на окраине города Ходжента — так издревле озвучивает его русский язык. Если написать «Худжанд», это будет чуть ближе к истинному звучанию, но все же не так, как на самом деле, поскольку у нас нет буквы, означающей слитное звонкое произнесение «дж».

Штаб занимал территорию примерно с футбольное поле. По периметру его огораживал крепкий забор. Внутри — плац и несколько небольших зданий, выжелченных крепким азиатским солнцем: казарма, столовая, кое-какие службы. И собственно штаб, одна из пыльных комнат которого являлась кабинетом комбрига.

Сам он был щеголеватым полковником лет тридцати пяти — русский, родом из Воронежа. Еще год назад нес службу в чине майора 201-й дивизии МО РФ, дислоцированной в Душанбе. Перейдя из российской армии в таджикскую, вспрыгнул сразу на две ступени карьерной лестницы.

Дел у комбрига хватало. Помимо тех, что являлись его служебными обязанностями, было еще почти столько же совсем иных: его должность, позволявшая в принципе поднять «в ружье» целую бригаду, делала полковника одним из самых авторитетных людей Худжанда.

Поэтому мы то и дело срывались с места и мчались на очередную «стрелку». Речь всегда шла о вещах существенных — как правило, о деньгах. Иногда нас ждала одна сторона бизнес-конфликта — с жалобой на вторую, иногда сразу обе. Стороны желали восстановления справедливости. Меня в дела не посвящали, я ловил обрывки разговоров краем уха. Было понятно, что у комбрига просили суда и защиты, обращаться же за таковыми в какое-либо иное место считали делом бессмысленным. Если не опасным. Перед встречей комбриг никогда не забывал переодеться в спортивный костюм.

Вероятно, все это он делал не совсем бесплатно. Денег в бригаде не было. Жалованье не платили. Чтобы залить в бак уазика десять литров бензина (из тех трехлитровых банок, которыми торговали на перекрестках веселые подростки с папиросками), комбриг вызывал к себе начфина. Того долго искали и в конце концов вынимали откуда-то пьяным. Честно глядя на командира, начфин выворачивал карманы своей капитанской формы, потом долго гремел ключами, чтобы продемонстрировать угрюмую пустоту сейфа...

Между тем время было неспокойное: совсем рядом, буквально за парой горных хребтов, моджахеды Ахмад-шаха Масуда сдерживали вооруженные отряды талибов, рвущихся к границам Таджикистана. Талибы хотели перенести афганскую войну на территорию бывшего Советского Союза, который в свое время — и совсем недавно — капитально в ней проучаствовал на их собственной территории. В самом Таджикистане война (жестокая, беспощадная, кровопролитная, но оставшаяся почти неведомой миру)[1] только-только утихла. Воспоминания о ней были куда как свежи: и мирные люди, и бывшие боевики говорили о том будущем, которое могло наступить, если Ахмад-шах даст слабину, с опаской и отвращением.

— А если все-таки? — спрашивал я. В одном кармане лежал диктофон, в другом блокнот, однако я давно усвоил, что комбриги не любят письменных и звуковых свидетельств, а потому полагался на память. — Если все-таки прорвутся, сколько продержится бригада?

Комбриг щурился на солнце, валившееся в не обремененное занавесками окно.

— Двадцать минут, — отвечал он, пожав плечами. — Двадцать пять — от силы.

Его ответ меня озадачивал.

— Что, правда? А сколько в бригаде всего? — Я крутил ладонью, имея в виду как матчасть, так и людские ресурсы, которые должны победно хлынуть навстречу противнику. — Сколько всего выйдет?

Комбриг снова щурился — теперь уже на меня.

— Я знаю, сколько точно не выйдет, — отвечал он по-военному четко. — Двадцать шесть бэтээров и вся танковая рота. Потому что для них — ни солярки, ни аккумуляторов. А по факту, может, и больше.

Мы помолчали.

— Ладно, поехали, — вздохнул комбриг, беря со стола фуражку с неправдоподобно красиво загнутой тульей. — Надо там поговорить кое с кем...

Я был готов.

Оставалось только шагнуть за порог, и в принципе мы могли бы сделать это молча. Однако, вероятно, мои вопросы и его ответы бросили на действительность некий новый свет, не столько проясняющий дело, сколько показывающий, насколько оно запутанно.

Поэтому комбриг расстроенно вздохнул и пробормотал, как будто недоумевая:

— Вот занесло-то, ядрена копоть! И куда, спрашивается, лезли?!

И посмотрел на меня так, как будто именно я должен был ответить на его вопрос.

Но в ту пору я, кажется, над этим еще не задумывался.

 

2

 

Через три года Россия может отметить трехсотлетие начала экспедиций князя Александра Бековича-Черкасского.

До этих событий русские люди тоже отваживались пускаться в азиатские странствования. Но они делали это на свой страх и риск. А экспедиции Бековича знаменовали собой первые государственные намерения России овладеть землями и богатствами Средней Азии.

В ту пору Петр I, чьи преобразования, как известно, касались буквально всех областей российской жизни, вел активную политику на Западе. Открыть морской торговый путь в страны Запада было невозможно без победы в войне со Швецией. В 1709 году Полтавское сражение переломило ход войны. Россия окончательно закрепилась на Балтике, в северных портах.

Можно было повернуться к Востоку — он тоже представлял собой немалый интерес для державы. Потенциально это был огромный рынок для русских товаров. Из Хивы и Бухарии приходили в Астрахань караваны, азиаты везли на продажу свое и закупались тем, что пользовалось спросом на родине. В России их не обижали: они платили положенные сборы и торговали более или менее свободно. Однако русским купцам было бы гораздо выгоднее самим продвигать свои товары на Восток. Но для этого требовались знания чужеземных условий, дорог, рынков, обычаев и, самое главное, такая же, как у пришлых бухарцев и хивинцев, уверенность в собственной безопасности.

Петр думал о перспективах торговли в Средней Азии. Однако Хива и Бухария были всего лишь воротами к тем пространствам, за которыми лежала баснословная Индия.

В числе прочих наказов Бековичу предписывалось попытаться склонить как хивинского, так и бухарского ханов в русское подданство, построить несколько крепостей, а также предпринять кое-какие мелочи, касавшиеся посылок лазутчиков в Индостан.

Особо при этом подчеркивалось: «Вышеописанному командиру накрепко смотреть, чтоб с обывателями земли ласково и без тягости обходился»[2]. Лично у меня есть определенные сомнения в том, что эта фраза в жизни значила именно то, что на бумаге.

Бекович совершил три экспедиции (в 1715, 1716 и 1717 годах). Все они подробно рассмотрены в литературе, в том числе и в самое последнее время[3]. Первая позволила Бековичу составить достоверную карту восточного берега Каспия. Во время второго похода на его берегах было построено несколько крепостей.

Третий, сухопутный, оказался самым тяжелым и полным лишений. Отряд Бековича выступил из Гурьева-городка. За 65 дней совершил переход и, потеряв на пустынно-безжизненном плато Устюрт четверть своего состава, оказался у порога Хивы.

Первоначально отряд Бековича состоял из казаков (500 гребенских, 1500 яицких), астраханских российских дворян, мурз и нагайских татар (500 человек), эскадрона охотников из шведских пленных и двух пехотных рот. Кроме того, в него входили артиллерийские офицеры, несколько пушек с обслугой и до двухсот купцов с товарами. Немалая сила — больше трех тысяч.

Некий калмык Кашка покинул Бековича на полпути, опередил его и, прибежав в Хиву, настроил хана против русских.

Хан собрал тридцать четыре тысячи войска, слух же пустил о ста[4].

Бекович расположил основные силы отряда, оказавшегося в урочище Карагач, тылом к реке, по всем правилам военного искусства огородив стоянку собственным обозом.

Выпустив тучу стрел, конные уступали место пешим, рассчитывавшим прорваться в лагерь. Но следовал залп картечи, и поле очищалось, если не считать тел убитых. Все новые штурмовые отряды беспорядочными толпами притекали к лагерю Бековича. Неустанный бой продолжался до вечера.

Так было и на другой день. И днем позже. Хивинцы прежде не встречали такого сопротивления. И не верили, что горстка «урусов» устоит против всей их рати.

Однако «урусы» устояли, проявив неслыханную доблесть и мужество.

Тогда в лагерь явились парламентарии. Они объявили, что хан желает мириться: как выяснилось, он вообще категорически против войны, нападение произошло без его ведома. И намерен строго наказать виновных.

В знак искренности хивинцы целовали Коран, Бекович присягнул на кресте. Мир был согласован и подтвержден. Хан принимал русского посла очень ласково и уверял в дружбе. Прием закончился общим пиром. Русские музыканты играли полковую музыку.

Затем все вместе двинулись в столицу.

Когда до Хивы оставалось полдня пути, хан предложил русскому начальнику разделить свой отряд, чтобы развести подразделения по разным частям пригорода. Звучало разумно: в противном случае хивинцы не смогли бы обеспечить всех продовольствием и фуражом.

Бекович, в распоряжении которого было пятьсот человек конвоя, послал соответствующее приказание майору Франкенбергу, руководившему остальной, большей частью отряда. Предчувствуя подвох, швед (немец) Франкенберг воспротивился. Бекович приказал снова — с тем же успехом. Однако на третий раз Франкенберг был вынужден подчиниться: разделил отряд на пять частей и позволил развести их по разным селениям.

Бекович отпустил с ханскими чиновниками и большую часть собственного конвоя. Не успел он после этого сойти с коня, как началось повальное избиение...

Князя зарубили на глазах хана. Большую часть его сподвижников постигла та же участь. В Россию вернулись только те, кто оставался в построенных на берегу Каспийского моря укреплениях. Все в целом для тогдашней России представляло собой очень значительное и горестное событие — иначе не сохранилась бы поговорка: «Погиб, как Бекович».

В российской историографии стало общим местом рассуждение о доблести русских первопроходцев и о коварстве, вероломстве и жестокости хивинцев...

Однако можно посмотреть на эти события и под несколько иным углом зрения.

Дело в том, что одна из главных задач, которую ставил Петр перед экспедицией Бековича, была воистину стратегической. Следовало выяснить: на самом ли деле злонамеренные хивинцы, вырыв новое русло, заставили Амударью впадать не в Каспийское, а в Аральское море? (Надо сказать, что даже на составленных значительно позже картах XVIII века Амударья упрямо впадает именно в Каспий. На самом деле ничего такого и в помине не было — точнее, было именно в помине, мерцающем во тьме веков.)

Если дело обстояло именно так (а оно именно так и обстояло), Бекович должен был вернуть реку на положенное ей место: дабы русские получили возможность следовать в Среднюю Азию и Индию морским путем прямо из Астрахани, через Каспийское море и по Амударье, избегая тем самым всех тягот и опасностей пути сухопутного.

Встав на пороге Хивы, князь оказался именно там, где его требования — зарыть все каналы, орошавшие многочисленные оазисы, и отвести Амударью в прежнее русло — имели уже вполне реальный смысл: вот она Амударья, вот он Арал, куда река течет по воле злоумышленников, вот Каспий, куда она должна впасть, сделавшись удобным путем для купцов. Или, как минимум, для новых экспедиций.

Очень вероятно, что калмыку Кашке было легко настроить хана против русских — достаточно было рассказать ему об этих планах.

И очень легко представить себя на месте сатрапа Ширгазы.

Хорошенькое дело! Ты сидишь себе во дворце и мирно правишь волею Аллаха врученной тебе страной. Как вдруг выясняется, что к тебе идет войско русских! Одной из целей которых является разрушение твоих каналов! То есть, если смотреть в суть вещей, превращение всей твоей цветущей, орошаемой страны в пустыню — именно в такую жгучую, безжизненную пустыню, в которой Бекович потерял четверть своего отряда.

В Азии есть поговорка: не земля родит, а вода. Если сказать даже не хану, а простому дехканину, что некие пришлецы желают засыпать его арыки, чтобы вода — основа тамошнего существования — утекла в другое место, он бросит кетмень и возьмется за топор...

Что же касается жестокости, то, конечно, хан Ширгазы в ней преуспевал: руки рубил направо-налево, скидывал непокорных с крепостной стены, бросал в вонючие ямы, морил голодом, сажал на кол.

Однако не следует забывать, что и для Петра все вышеупомянутое являлось если не любимыми развлечениями, то обыденным делом. Искавший пути в Европу император рубил не только окна. Чуть поскрести, царь оказывался сущим азиатом: колы, на которых погибали русские люди, и выставленные на всеобщее обозрение столбы, увенчанные тележными колесами с привязанными к ним руками, ногами и головами казненных, с очевидностью доказывали важность правосудия и были таким же символом эпохи, как европейские костюмы и бритые лица.

 

3

 

После трагического завершения экспедиции Бековича в Петербурге не забыли о Средней Азии. Однако, серьезно обжегшись, уже не предпринимали такого рода «наскоков» — с мыслью перепрыгнуть через степь и сразу прорваться в некие сказочные области.

Одно из сообщений, описывающих обстоятельства походов Бековича, заканчивается словами: «И хотя начатая экспедиция не имела желаемого окончания, но послужила, однако ж, предметом к заведению Оренбургской губернии»[5].

Действительно, в этом крае, вплотную граничащем с чужой степью, началось развитие торговли и производств. Были построены гостиный и меновой дворы с лавками для купцов, учреждена Оренбургская ярмарка. Чтобы получить соответствующие привилегии, азиатские купцы записывались в оренбургское купечество.

В скором времени Оренбург стал своеобразным плацдармом для продвижения России на восток и юг. Именно отсюда отправлялись туда послы, экспедиции и купеческие караваны. Мало-помалу город становился не только торговой, но и военной столицей края.

Императрица Анна Иоанновна приняла в подданство сначала Малую киргиз-кайсацкую орду, а затем и Среднюю (так в ту пору назывались казахские роды, кочевавшие по большей части той территории, что ныне именуется Казахстаном, сам же народ — казахами). Позже, в 1818 году, в состав Российской империи вошел и Старший жуз.

Просившиеся в русское подданство киргиз-кайсацкие ханы преследовали сугубо личные интересы. Что же касается самих киргиз-кайсаков, то они зачастую даже не были осведомлены о том, что с некоторых пор стали подданными России, и продолжали совершать набеги и разорять пограничное население. Поэтому для защиты от своих новых подданных российским властям приходилось возводить все новые опорные пункты, усиливая так называемые «линии» — линии укреплений. В 1840-е годы крепости строятся по всей Средней Азии — от Каспия до владений Китая. В 1854 году начал строиться город Верный (ныне Алма-Ата) — уже очень далеко от прежних российских границ. То есть Россия продвигалась в Среднюю Азию, но продвигалась медленно. Примерно так распространяется торфяной пожар: он не стремительно охватывает новые области, а почти незаметно тлеет, при этом неуклонно пробираясь все дальше.

Одним из важных побудительных мотивов этого движения была, в частности, та опасность, которую представляла военная, политическая и торговая экспансия Великобритании. Англичане заканчивали колонизацию Индии и уже искали новые области приложения сил. Им удалось вытеснить русские товары с афганского рынка, а к концу 20-х годов XIX века добиться резкого ослабления российского влияния в Персии. Теперь Средняя Азия становилась тем полем, на котором разворачивалась борьба между двумя колониальными державами.

Российские предприниматели требовали от правительства содействия: создания опорных пунктов на восточном берегу Каспия, открытия судоходства по Амударье, обеспечения безопасности русской торговли в ханствах, обеспечения для русских купцов равных прав с местными торговцами на рынках Бухары, Коканда и Хивы. В Оренбурге и Омске формировались торговые караваны, направлявшиеся в ханства. С караванами правительство посылало образованных офицеров и горных инженеров, в задачи которых входил сбор всесторонней информации о путях передвижения, судоходных реках, полезных ископаемых, особенно драгоценных металлах и камнях, об экономике и внутриполитическом состоянии того или иного ханства и тому подобное.

Ради поддержки российской промышленности и торговли правительство империи пыталось установить с ханствами дипломатические отношения и обменяться полномочными представителями. Понятно, что итогом во всех случаях должно было явиться признание вассальной зависимости от России. Эпоха колониальных завоеваний наполняла слова «хорошо» и «плохо» своим смыслом, и было бы неверным полагать, что для России эти смыслы были иными, чем для Британской короны.

К концу 50-х годов XIX века все было готово для того, чтобы Россия окончательно наложила руку на государства Средней Азии. Завершился период разведывательных экспедиций, дипломатических переговоров, более или менее случайных военных походов против того или иного города, той или иной среднеазиатской крепости.

Механизм завоевания запустило поражение в Крымской войне (1853 — 1856) между Россией и коалицией в составе Британской, Французской, Османской империй и Сардинского королевства.

По условиям унизительного Парижского мирного договора Россия вернула Османской империи все захваченные земли в южной Бессарабии и на Кавказе. России запрещалось иметь военный флот в Черном море. Россия прекратила военное строительство на Балтийском море и многое другое.

Поражение понизило статус страны на международной арене и в каком-то смысле закрыло дальнейший путь в Европу. Именно после этого Россия чрезвычайно активизировала свои действия в Средней Азии.

В 1864 году началось стремительное проникновение российских войск и порядков в сердце Средней Азии.

 

4

 

Современный российский историк Е. А. Глущенко[6] справедливо отмечает, что колониальные империи создавались вовсе не по заранее продуманным планам. Напротив, имперские границы раздвигались так же, как и в прежние времена, — отвагой и решительностью первопроходцев, которые, как правило, делали это без соизволения центральных властей. Более того, власти, хорошо знавшие и международное положение, и собственное финансовое состояние, категорически не желали расширения имперской территории. Однако в итоге оказывались  вынужденными принимать территориальные приращения.

Самым своевольным российским конкистадором эпохи среднеазиатских завоеваний был Михаил Григорьевич Черняев. Известный военный публицист и ученый А. Е. Снесарев писал: «Разницы между Ермаком и Черняевым нет никакой»[7].

На долю М. Г. Черняева выпало начать «героический» период завоевания и освоения русского Туркестана. Самым значительным делом его жизни стал штурм и взятие в 1865 году самого крупного города Средней Азии — Ташкента, ставшего столицей русского Туркестана.

Последовавшая за этим более чем двадцатилетняя эпоха завоевания Средней Азии представляла собой цепь драматических событий. Наверняка она включала волнующие примеры доблести, отваги, мужества, стойкости — как с одной, так и с другой стороны. И разумеется, примеры предательства, трусости, жадности — без каких не обходится ни одна война. Можно только пожалеть, что завоевание Азии, найдя некоторое отражение в живописи, обошло стороной русскую литературу. Кавказу в этом смысле повезло больше...

Возможно, одним из самых ярких и страшных событий этой эпохи стало одно из последних — а именно взятие в 1881 году русскими войсками под командованием другого конкистадора, генерала М. Д. Скобелева, туркменской крепости Геок-Тепе. Первая попытка штурма, состоявшаяся за два года до этого, окончилась неудачей и поражением. Туркмены отчаянно защищались и во второй раз. Однако все же не прошло и двух недель, как крепость была взята. Операция оказалась самой кровавой в истории завоевания Средней Азии — из тридцати тысяч, находившихся в крепости к началу штурма, погибло около восьми. Среди них было немало женщин и детей. Русские потеряли убитыми 4 офицеров и 55 солдат. Желая при этом как можно чувствительнее наказать непокорный народ, Скобелев дал войскам три дня на разграбление крепости.

 

Теке ядрами была покрыта;

Все захвачены были места,

Генерал Скобелев дал свободу

Трое суток в Геок-Тепе погулять.

 

Мы гуляли три денечка,

Про то знают небеса;

Заплакали мусульманские жены,

Зарыдала вся неверная орда[8].

 

5

 

Итогом эпохи стал полный передел политической карты края.

Земли, отторгнутые от Бухарского эмирата, были выделены в отдельный округ. После взятия Хивы и заключения мирного договора значительная ее часть была аннексирована и тоже вошла в соответствующий административный округ. Кокандское ханство сохраняло формальную независимость, подобно Бухаре и Хиве, до 1875 года. Однако вопиюще беззаконное правление хана Худояра, возмущение местных жителей, непрекращающийся хаос и нападения восставших на районы, уже включенные в состав Российской империи, вынудили российские власти вмешаться. В итоге Кокандское ханство было вообще ликвидировано как государство, а его земли образовали Ферганскую область.

Взятие штурмом Геок-Тепе и присоединение Ашхабада позволило создать Закаспийскую область, в состав которой вскоре был включен Мерв, а затем и Кушка. В 1895 году в состав империи вошел Памир.

Относительную независимость и статус отдельных государств сохранили только Бухарский эмират и Хивинское ханство. Насчет них в России шла нескончаемая дискуссия: верно ли принятое решение, не следует ли и эти территории сделать полноценно российскими, как поступили с Кокандом. Этого не произошло, оба государства остались такими же, какими были до российского завоевания Туркестана, — то есть осколками азиатского средневековья, для которого течение времени не имеет существенного значения. Чтобы убедиться в этом, достаточно сначала прочесть книгу Арминия Вамбери о его путешествии[9] (он побывал в обоих ханствах в 1863 году), а потом Садриддина Айни — «Рабы» или «Бухара»[10], где речь идет уже о начале XX века: сходство поразительное.

Русско-английская разграничительная комиссия окончательно установила, что государственная граница России проходит по реке Пяндж.

На этом российские приобретения в Средней Азии закончились. Достигнув Амударьи и Пянджа, азиатские границы России оставались неизменными вплоть до 1917 года и были затем унаследованы СССР.

 

6

 

Завоевывая все новые и новые пространства, российские власти были вынуждены заниматься их реорганизацией — и делали это сразу, по мере присоединения территорий.

Тема царской, дореволюционной реорганизации Средней Азии совершенно неохватна, а потому лучше всего отослать читателя к фундаментальным источникам, которые разбирают ее более или менее подробно[11].

Скажем только, что реорганизация коснулась всех сфер жизни.

Постепенное проведение земельно-водной и налоговой реформ, перепись населения, строительство городов и железных дорог, проникновение в Среднюю Азию (по крайней мере, в ее сравнительно легко доступные регионы) европейской цивилизации, заведение школ и училищ европейского типа, строительство новых предприятий, развитие производств — все это положительно сказывалось на местной жизни.

Принципиально важно, что с самого начала населению давали понять: русская администрация не собирается ломать сложившийся уклад. Устранив ханскую тиранию военной силой, она дает возможность организовать самоуправление — в рамках, очерченных для всего государства в целом.

Сопротивление этому оказывалось главным образом со стороны мусульманских священнослужителей (в силу консервативности церкви как таковой) и ханских чиновников, терявших реальную власть и связанные с ней привилегии.

Столицей Туркестанского генерал-губернаторства (или Туркестана, как, собственно говоря, и называлась в ту пору вся входящая в российские границы Средняя Азия) был определен Ташкент. Тогда его население составляло около 80 тысяч жителей.

Город стремительно развивался и уже к 1872 — 1873 годам располагал необходимым набором признаков цивилизованности. Ташкентцы посылали детей в школы и училища; читали книги в библиотеках; ходили на концерты и спектакли; при необходимости лечились (имелся госпиталь на 415 коек и аптека); ели и пили в кафе, ресторанах, трактирах, винных погребках и кабаках; шили одежду у местных портных (три портняжные мастерские и одна золотошвейная); чинили и покупали часы и ювелирные изделия (два часовщика и один ювелир); приобретали предметы мужского и дамского туалета в модных магазинах; в любой момент могли взять извозчика или сфотографироваться у профессиональных фотографов и, воспользовавшись услугами регулярной почты, послать отлично выполненные фотографии родным и знакомым. Они читали две газеты, печатавшиеся здесь же, строили дома из обожженного кирпича, который поступал со вновь выстроенного завода, ели хлеб из муки с новой водяной мельницы европейского типа. Заработали новый кожевенный завод, шелкомотальная и две ткацкие фабрики... и так далее, и так далее.

В 1901 году в Ташкенте появилась конка, а с постройкой электростанции в 1911-м — пошел настоящий трамвай. Телефонизация началась в 1892 году. Вдобавок к уже имевшейся Закаспийской железной дороге в 1906 году была пущена вторая: Оренбург — Ташкент. Город притягивал население — в 1910 году в нем проживало уже более 200 тысяч жителей.

Другие города края развивались примерно так же: сначала изолированный военный лагерь, затем небольшой, но построенный по плану русский городок. Такие городки возникли рядом с древними среднеазиатскими городами. Самарканд стал вторым после Ташкента по количеству русских: в 1908 году в нем жило около 11 тысяч человек (при общем населении около 80 тысяч). Более 7 тысяч русских проживало в 1911 году в Новом Маргилане (Скобелеве) — городе, основанном специально для русских, построенном на довольно большом удалении (16 километров) от азиатского Маргилана. Однако и там очень скоро появилось несколько тысяч новых жителей из числа коренного населения. Практически русским был главный город Семиреченской области Верный (Алма-Ата) — в нем при общем населении 35 тысяч человек в 1911 году русских жителей насчитывалось 26 тысяч. В других среднеазиатских городах русских поселенцев было немного, однако окончание строительства Закаспийской железной дороги, развитие Среднеазиатской железной дороги (Самарканд — Андижанская, Оренбург — Ташкентская линии) повлекло за собой заметный приток русских в города Туркестана.

Появление в крае нескольких десятков тысяч русских войск, чиновников и торговцев оказало значительное влияние на жизнь всего населения. Стена, отделявшая полусонный, замкнутый мирок Средней Азии от шумного мира европейской цивилизации, проломилась. Были упразднены поборы, самоуправство и бесчинство чиновников, жуткие казни — от отрубания рук до побивания камнями.

Не пытаясь ввести какие-либо запреты и какие-либо новации в сферу религиозно-духовной жизни местного населения, завоеватели ненавязчиво демонстрировали иной, свой собственный образ жизни, разительно отличавшийся от мусульманского, при котором человек самым серьезным образом связан установлениями ислама и шариата. К русским людям, к тем новым ценностям, что они несли с собой, естественным, ненасильственным образом тяготело значительное число молодежи, представители разных слоев общества, вообще все те, кому претили требования местного мусульманского домостроя. В их материальном быту происходили крупные перемены, прямо или косвенно увеличивавшие число тех, кому русское присутствие в Средней Азии приносило очевидные выгоды.

 

7

 

Вообще говоря, многие народы Средней Азии считали свое новое положение не только терпимым, но и значительно более крепким и спокойным, чем прежнее. Так, например, прежде никто в Средней Азии, двинувшись в дорогу, не был гарантирован не только от грабежа, но и от потери личной свободы: туркменские племена жили преимущественно разбоем и набегами — аламаном, а невольничьи рынки исправно действовали в Хиве, Бухаре и Коканде. После разгрома туркменских племен и организации Закаспийской области вековечная угроза была упразднена. Памирские таджики были вынуждены терпеть гнет и средневековые притеснения со стороны афганцев: присоединение Памира к России, дислокация там русских войск и установление границы по реке Пяндж радикально изменили их жизнь в лучшую сторону.

Тем не менее масштабные преобразования, предпринимаемые в Средней Азии, не могли проходить совсем гладко. Но все же первые серьезные возмущения случились только в 1892 году — более чем через четверть века после начала военной русской экспансии.

В Ташкенте началась эпидемия холеры, возникшая в старой, перенаселенной и неблагоустроенной части города.

Администрация, как ей и было положено, попыталась установить санитарные правила, которые бы препятствовали распространению болезни.  В частности, они предусматривали медицинский осмотр тел умерших. Кроме того, из гигиенических соображений были закрыты 12 старых кладбищ в черте города.

Своевременно принятые меры, разумные на взгляд русского человека, были по сути шаблонными карантинными мероприятиями, какие предпринимались повсюду в России при возникновении чумной или холерной эпидемии. Однако в Ташкенте они решительно воспрепятствовали насущному, неукоснительному, коренящемуся в глубинах мусульманского сознания требованию — похоронить умершего в день смерти. Большое число трупов, требующих осмотра, недостаток медперсонала, отдаленность доступных кладбищ — все это задерживало похороны, шло вперекор обычаю, выглядело нарочито кощунственно, исходило от инородцев и в конце концов вызвало крайнее недовольство мусульман.

В результате скоротечного бунта погибло около ста человек. Шестьдесят участников мятежа предстали перед военным судом. Двадцать пять человек были оправданы, восемь приговорены к повешению, остальных приговорили к тюрьме и ссылке. Позже генерал-губернатор барон А. Б. Вревский помиловал осужденных, заменив виселицу тюремным заключением.

На примере ташкентского бунта легко убедиться, как важно было администрации понимать традиции местного населения и не затрагивать основы его привычного существования.

 

До того времени, когда Средняя Азия, уже как часть России, начала переживать все беды и радости неуклонно приближающейся революции, возмущения здесь происходили считаные разы и вовлекали очень ограниченный круг населения — прежних ханских чиновников и тех, кто был подвержен идеям исламского освобождения.

Первые серьезные события протестного характера были связаны уже с революционной ситуацией 1905 года. Осенью в Ташкенте состоялся многолюдный митинг, в результате разгона которого погибло несколько человек. Беспорядки продолжались около года: рабочие бастовали, солдаты саперных и железнодорожных батальонов отказывались повиноваться командованию.  В бунтующих солдат стреляли, были убитые и раненые. Расстрелы не останавливали солдат. Была предпринята попытка захватить Ташкентскую крепость, в которой находились воинские казармы.

Значительным был мятеж в июне 1906 года в Закаспийской области, где из повиновения вышли солдаты стрелкового батальона. Они предъявили своему командованию ультиматум, требуя вернуть из штрафной роты трех товарищей, а также улучшить условия содержания. Мятеж был подавлен, более 500 рядовых были преданы военному суду.

Важно отметить, что коренные жители Средней Азии почти не участвовали в этой «войне кафиров» («войне неверных»). Но эти события не могли оставить их равнодушными. Авторитет русской администрации совсем недавно казался непоколебимым. Однако то, что Россия потерпела поражение в войне с Японией, а Белый царь, чьи войска когда-то легко разгромили армии всех среднеазиатских ханов, с трудом наводит порядок в собственной стране, не могло прибавить ему веса.

 

Дальше — больше. Первая мировая война, ставшая одной из главных причин далеко идущих последствий, круто изменивших не только судьбу России, но и значительной части мира, вызвала в Средней Азии несколько кровавых восстаний.

Война несла с собой многочисленные тяготы экономического характера — рост цен, реквизиции предметов повседневного пользования для нужд воюющей армии, необходимость содержать военнопленных и беженцев из западных губерний.

Коренные жители Туркестана были освобождены от воинской службы. Вместо этого они облагались дополнительными налогами и должны были обрабатывать земельные наделы тех русских крестьян из числа переселенцев, что уходили в армию.

В июне 1916 года по царскому указу началась мобилизация коренных жителей инородческих окраин на тыловые работы.

Это стало последней каплей. Восстание началось в Ходженте и, набирая силу, покатилось по областям и уездам, охватив преимущественно мусульманские территории с населением примерно в 10 миллионов человек.

Правительство приняло соответствующие меры...

В течение полугода в Средней Азии и Казахстане происходила локальная гражданская война, ставшая фактически прелюдией Гражданской войны в России 1918 — 1921 годов. Она заложила основу развернувшегося здесь после революции басмачества. И успела, как тогда, наверное, казалось, продемонстрировать весь диапазон возможной жестокости: с одной стороны, дикие погромы, безжалостные и жестокие убийства, изнасилования, пленения, с другой — применение пулеметов, артиллерии, тотальное разрушение мятежных кишлаков.

Однако то, что происходило в Средней Азии до революции, не идет ни в какое сравнение с тем, что началось после.

 

8

 

Пятнадцатого ноября 1917 года в Ташкенте открыл работу III съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Он принял декларацию, провозгласившую установление советской власти на всей территории Туркестанского края. Высшим исполнительным органом был объявлен Совет народных комиссаров. Представители коренного населения не вошли в состав краевого Совета. Зато большевики, многие месяцы стремившиеся завоевать инициативу, вместе с левыми эсерами составили на съезде абсолютное большинство и скоро узурпировали власть, поскольку избавиться от попутчиков — это уже было дело техники.

Органы Советов в Средней Азии формировались преимущественно из русского населения. Коренные жители принимали в них незначительное участие. Советы создавались в крупных городах, там, где исторически сложилась сильная царская администрация. Реально деятельность советской власти не распространялась далее крупных железнодорожных узлов.

Установление советской власти в среднеазиатском регионе не могло осуществиться на пустом месте без предшествовавшего ему длительного исторического процесса модернизации Туркестана. Советская власть продолжила эту модернизацию, но совершенно иными способами, с привлечением совсем иных средств. Следствием стало развитие басмаческого движения, несопоставимого по масштабности и охвату населения с тем, что было прежде.

До Октябрьской революции оно имело преимущественно бытовой, криминальный характер и не имело религиозно-политической окраски. После 1917 года это движение обрело совсем иное политическое звучание и другой масштаб.

Тем не менее большевики неоднократно вспоминали события 1915 — 1916 годов, обвиняя царский режим в зверствах по отношению к местному населению и пытаясь — на их фоне — идеализировать свою собственную роль в регионе.

 

9

 

Советские историки освещали установление советской власти в Средней Азии исключительно с положительных сторон. Идеологические догмы и жесткая цензура препятствовали обнародованию данных о крупномасштабном советском терроре, о различных бесчинствах по отношению к широким слоям местного населения.

Рассекреченные в постсоветский период архивные фонды позволяют восстановить истинную картину взаимоотношений местных жителей с новой властью[12].

В 1921 году полномочный представитель РСФСР в Бухарской Народной Советской Республике Юренев был вынужден признать, что злоупотребления и насилие, чинимые местными властями по отношению к населению, аналогичны насилию эмирских деспотических правителей.

Один из ответственных работников Среднеазиатского бюро ЦК РКП(б) писал, что местное население крайне озлоблено политикой Советов в регионе. В частности, волну недовольства вызывают массовые расстрелы мирных жителей, а также разрушения и грабежи кишлаков частями Красной армии. «Обыкновенно в поредевшие ряды басмачей вербовалось пострадавшее от военных действий население из разрушенных нами кишлаков, и мы сами являлись поставщиками этого басмачества».

Другой руководитель был уверен, что одна из причин басмаческого движения состоит в том, что политика террора не носит так называемого «адресного характера», то есть, говоря простым языком, направлена не только против крупных руководителей басмаческих отрядов, но и против мусульман Средней Азии в целом. Фактически этот член Революционного военного совета в 1921 году обвинил руководство Туркестанского фронта в геноциде по отношению к мирным жителям. В одном из докладов он писал: «За три года борьбы с басмачеством сводки доносят об уничтожении до 300 тысяч басмачей (большая цифра как раз падает на первые годы), в то же время басмаческие шайки никогда не превышали 15 тысяч. Следовательно, мы имеем систематическое уничтожение трудового дехканства, а не ликвидацию басмачества».

Расстрелы мирных жителей, грабежи и уничтожение кишлаков осуществлялись не без ведома высшего советского руководства. Так, в письме от 18 октября 1922 года полномочный представитель РСФСР в Бухарской республике Фонштейн писал командующему фронтом Шорину, что если басмаческие отряды в районе Восточной Бухары в ближайшее время не сдадут оружие, следует начать сжигать кишлаки дотла и угонять скот.

Председатель Чрезвычайной тройки ГПУ по Самаркандской области Сергазиев признавал, что части Красной армии при первых же боевых столкновениях с басмаческими отрядами не удержались от соблазна и стали грабить, оскорбляя религиозные и национальные чувства населения, чем способствовали развитию басмачества. С другой стороны, он предлагал создавать концентрационные лагеря и отправлять туда родственников руководителей басмаческих отрядов. Сергазиев также выступал за организацию карательных экспедиций с широкими властными полномочиями, которые, в случае надобности, использовали бы террористические акты для устрашения населения. «По всей Самаркандской области должен быть проведен с участием возможно большего количества красноармейских частей военный террор, не останавливавшийся перед сожжением целых кишлаков, кои будут признаны гнездами басмачей».

К лету 1922 года отношения между органами советской власти и широкими слоями жителей Самаркандской области достигли такой напряженности, что даже этот деятель ГПУ был вынужден выступить за ослабление террора. Он потребовал, чтобы все дела о самочинных расстрелах были немедленно переданы в Революционные военные трибуналы для срочного разбора, а также рекомендовал командованию Самаркандских войск издать указ о недопустимости таких расстрелов в будущем. По его мысли, расстрелы следует использовать в качестве крайней меры по отношению к наиболее опасным руководителям крупнейших басмаческих отрядов. Мелкие курбаши и рядовые джигиты должны были подпадать под амнистию.

Важным элементом политики красного террора в Средней Азии стал институт заложничества, широко использовавшийся во время Гражданской войны по всей России. Придерживаясь партизанской тактики, басмачи уходили от открытых столкновений. Заложничество позволяло советским властям либо вызывать их на открытый бой, либо заставить капитулировать из опасений за жизнь своих близких родственников.

Вот, например, как выглядел один из указов председателя Совета Бухары Ходжаева, захватившего в одном из рейдов 60 заложников из числа близких родственников басмачей: «Если главари в течение 15 дней явятся с повинной, сложат оружие, то будут помилованы, если нет — через 15 дней конфискуется их имущество, если и после этого они будут продолжать активные выступления, заложники будут расстреляны». (Характерно, что, когда в Восточную Бухару приехал известный турецкий политический деятель Энвер-паша, объединивший часть бухарского басмачества, Ходжаев во время секретных переговоров заявил ему о своей поддержке. В начале 20-х годов представители коренного населения, занимавшие даже самые ответственные посты, при первой возможности предавали советскую власть и вступали в сговор с басмачами.)

Показательна судьба некоего курбаши Бахрама. Он заявил о своем желании распустить свой отряд, добровольно сдаться и перейти на сторону советской власти. Командующий штабом Самаркандских войск Снитко не стал брать Бахрама под стражу, предоставив ему право свободного передвижения. Однако через несколько дней Бахрам пропал из расположения части. Чтобы вернуть курбаши Бахрама и реабилитироваться в глазах командования, Снитко захватил заложников из числа его близких родственников, а после того как Бахрам по истечении объявленного срока не вернулся, казнил сразу 12 человек. Каков же был эффект всего мероприятия, когда вскоре выяснилось, что на самом деле Бахрам не сбежал из штаба Самаркандских войск, а был похищен и насильно увезен собственным сотником!..

В силу особенной важности тесных, обширных кровнородственных связей в Средней Азии заложничество вызывало особую ненависть.

Не меньший вред советской власти принесло и ее отношение к традиционным религиозным верованиям.

Еще в 1920 году ЦК РКП(б) отправил в Среднеазиатское бюро РКП(б) циркулярное письмо, в котором подчеркивалось, что в борьбе с исламским вероучением необходимо учитывать сложившуюся веками специфику региона и избегать так называемых «перегибов», чтобы не настроить против себя широкие слои мусульманского населения. Циркуляр предписывал «бороться не прямым отрицанием религии, а ее подтачиванием посредством распространения грамоты, открытием школ, клубов, читален». Возможно, если бы эти указания возымели действие, политика советской власти хотя бы отчасти была похожа на царскую.

Но этого не случилось. Массовая ликвидация мечетей и медресе, уничтожение системы вакуфного землевладения[13], роспуск традиционных шариатских судов, осквернение исламского культа в целом, удар по традиционному общественному устройству рассматривались мусульманами как личное оскорбление. Все это привело к всплеску антисоветских выступлений. Вступавшие в басмаческие отряды для борьбы с советской властью именовались воинами Аллаха. Духовные лидеры подчеркивали, что газават есть священный долг каждого мусульманина, а в случае гибели на поле сражения обещали освобождение от всех грехов и услады рая.

В основу басмаческой идеологии ложились принципы защиты исламских ценностей и традиционного уклада жизни.

 

Советская историография обошла стороной вопрос, связанный с материально-техническим состоянием частей Красной армии. Между тем серьезнейшие административно-хозяйственные нарушения командующих областными штабами и недостаточность финансирования красноармейских частей тоже повлияли (хоть и косвенно) на развитие басмачества.

Например, в начале марта 1922 года командующий штабом Ферганских войск Врачев обратился к председателю Среднеазиатского бюро ЦК РКП(б) Гусеву с настоятельной просьбой оказать срочную финансовую помощь.  В противном случае, заявлял он, придется грабить население. Гусев ответил, что денег нет, а грабежи и мародерство по отношению к местному населению следует считать недопустимыми.

Жизнь оказалась сильнее указаний Гусева. Но систематические грабежи кишлачного населения тоже не помогли улучшить положение подчиненных Врачеву отрядов, и вскоре оно дошло до катастрофического. Начальник Особого отдела Туркфронта, проводивший ревизию частей Врачева, писал: «Констатируется наличие определенного разложения, с каждым днем усугубляемого и грозящего тяжелыми последствиями. В 5-й стрелковой бригаде поголовное пьянство, грабежи, бандитский разгул достигли своего апогея. Высшее руководство потеряло всякий авторитет, распустилось окончательно. Штаб занят спекуляцией, на казенные суммы <...> ведет роскошный образ жизни. В то же время части голодуют, конский состав гибнет».

Похожая ситуация складывалась не только в Фергане. Недостаточность снабжения приводила к тому, что вопрос: грабить или не грабить местное население? — даже не обсуждался. Большинство красноармейцев было просто вынуждено заниматься мародерством и бандитизмом. Психологически надломленные, голодные, страдающие от эпидемий, умирающие из-за отсутствия медикаментов, лишенные элементарных бытовых условий, бойцы Красной армии совершали систематические набеги на кишлаки. Если же учесть, что многие отряды, задействованные в борьбе с басмачеством, формировались из амнистированных уголовных элементов, становится понятно, почему красноармейцы грабили местное население с особой жестокостью. Коренные жители, в свою очередь, отвечали тем, что пополняли басмаческие отряды...

Вот, например, какие сведения приводил ответственный политический работник Хидыралиев на секретном совещании со Сталиным и Троцким в Москве в июне 1923 года: «Характерен случай, когда к военным представителям советской власти явились представители населения района, где развито басмачество. Они заявили, что знают укромное место, где сейчас спят  20 пьяных басмачей: давайте их накроем. Однако комиссар потребовал, чтобы предварительно было уплачено 10 тыс. рублей красноармейцам. Изумленные жители ушли, перед тем единодушно подписав и оставив комиссару заявление насчет басмачей. Комиссар тут же передает это заявление брату главаря указанной ими басмаческой шайки». В результате все подписавшие заявление были поголовно вырезаны, а их дома сожжены басмачами.

Кроме всего прочего, в начале 20-х годов советская власть ввела непосильный продовольственный налог. Результатом стал массовый голод и недовольство не только коренного населения, но и проживавших в Средней Азии русских. На этом фоне продовольственное снабжение большинства басмаческих отрядов выглядело несравненно лучше, чем частей Красной армии, — не говоря уж о кишлачном населении. Поэтому вступление жителей в басмаческие отряды было связано в том числе и со стремлением решить продовольственные проблемы, защититься от голодной смерти.

Басмаческое движение являлось острой реакцией среднеазиатского населения на политику советской власти и затянулось на многие годы.

Последним событием басмаческой эпохи стало нашествие банды Ибрагим-бека. В марте 1931 года, когда он вторгся с территории Афганистана в пределы Советского Таджикистана, численность отряда составляла около 1200 человек[14]. Развернув массовую агитацию, ему удалось пополнить отряд. Наибольшая его численность составила почти три тысячи.

Однако регулярные части Красной армии вскоре разгромили банду, а сам Ибрагим-бек попал в плен. Это положило конец массовому басмаческому движению в Средней Азии.

 

10

 

Так уж получилось, что моя семья, начиная с моих дедов и бабушек, приняла участие в тех процессах, которые можно называть последним этапом значительного влияния России на Среднюю Азию.

Мой дед со стороны матери, Воропаев Иван Константинович, приехал в Таджикистан в 1930-м.

Уроженец Орловской губернии (1898 г. р., село Нижняя Любовша Ливенского уезда), он еще мальчиком трудился в хозяйстве отца. В семье было двенадцать душ. Вот что сам он отмечает в автобиографии, написанной в конце 50-х годов и хранящейся в моем личном архиве: «Бедность семьи была настолько велика, что никогда не ели свой собственный хлеб вдоволь и не далее начала декабря месяца».

В восемнадцать лет уезжает работать на рудник. Участвует в забастовочном движении за сокращение рабочего дня, улучшение снабжения рабочих продовольствием.

С 1918-го три года отдает военной службе — сначала простым стрелком, потом санитаром. Его выбирают секретарем местного отделения профсоюза медработников. В 1921 году Иван Константинович избирается в члены Ливенского городского Совета депутатов трудящихся.

В 1923 году Ливенский уком партии проводит отбор трудящейся молодежи для учебы на рабочих факультетах, и с 1 сентября 1923 года он — учащийся Елецкого рабфака.

Учебу совмещает с профсоюзной и советской работой: член уездного правления профсоюза «Медсантруд», член Елецкого горсовета.

По окончании рабфака в 1926 году для продолжения образования он направлен в Кубанский сельскохозяйственный институт.

По окончании сельхозинститута (февраль 1930 года) оказывается в распоряжении Главного хлопкового комитета (Ташкент), откуда получает направление в Таджикскую ССР.

Работу начал 1 марта 1930 года с должности участкового агронома Сарай-Камарского района, разделенного на семь участков. С 1 августа он уже районный агроном — то есть отвечает не за один участок, а за все семь. А с 1 января 1931 года, когда эти семь участков вместе с принадлежащим им инвентарем, оборудованием и техникой сливаются с «трактороцентром», образовав в итоге Сарай-Камарскую МТС, становится ее главным агрономом.

Карьерный рост влечет за собой повышение общественного статуса: в начале 1931 года Воропаев избран членом президиума райисполкома.

«С первого момента работы в Таджикской ССР, — пишет он в автобиографии, — вся моя трудовая деятельность была направлена и сосредоточена на укреплении и создании авторитета молодой Советской власти в республике».

 

В те годы его трудовая деятельность проходила в пределах Вахшской долины — обширной межгорной долины по среднему и нижнему течению реки Вахш. Сливаясь с Пянджем, Вахш дает начало Амударье, одной из крупнейших рек Средней Азии.

В глубокой древности долина орошалась многочисленными каналами[15], но монгольское нашествие смело ирригационные сооружения[16]. В итоге цветущая Вахшская долина превратилась в дикую, заросшую непролазными тугаями пустошь.

В 1928 году начала действовать Комплексная советско-германская экспедиция под руководством Н. П. Горбунова[17]. Первоначально планировалось, что она проведет географические и топографо-геодезические изыскания, но затем круг задач был значительно расширен. Наряду со многими другими в него вошли социально-экономические и географические проблемы. Общее руководство  экспедицией осуществлял поистине звездный совет — академики В. Л. Комаров, А. Е. Ферсман, С. Ф. Ольденбург и В. В. Бартольд.

По итогам ее работы было, в частности, сделано справедливое заключение о том, что Вахшская долина (в случае восстановления оросительной системы и благодаря именно что египетской жаре), как никакое иное место на территории СССР, подходит для выращивания египетского хлопчатника тонковолокнистых сортов.

Не так много времени прошло со времен Первой мировой войны, когда почти полное прекращение импорта хлопка вызвало кризис в военной промышленности царской России: СССР нужно было получить хлопковую независимость.

Несколькими годами позже, в апреле 1933 года, итоги экспедиции обсуждались на Первой конференции по изучению производительных сил Таджикистана[18].

К тому времени уже был создан схематический проект строительства ирригационной системы и освоения долины. В конце 1933 года был сдан в эксплуатацию магистральный Вахшский канал, а в 1936-м году строительство в целом было завершено. Понятно, что одновременно со строительством шло заселение и освоение подготовленных к орошению земель.

Надо сказать, Вахшская долина стала буквально топонимическим памятником большевистского и коммунистического руководства. Ничуть не обинуясь, оно не щадило своих имен, давая все новые и новые названия городам и поселкам. Об этом свидетельствуют старые географические карты. В числе районных центров: Куйбышевабад, Кагановичабад, Микоянабад, Молотовабад, Кировабад. Среди кишлаков и поселков — имени Ворошилова, Ворошиловабад, имени Кирова, имени Чапаева, имени Сталина (два), Тельмановский, имени Карла Маркса и т. д.

Не миновало это поветрие и Сарай-Камара: в 1931 году кишлак был переименован в честь деятеля революции 1905 года в Бауманабад, в 1936 году стал Кировабадом, а с 1953 года и по настоящее время называется городом Пянджем.

 

Вахшстрой был одним из гигантов первого пятилетнего плана. О социалистических преобразованиях в Вахшской долине написан знаменитый в свое время роман Бруно Ясенского «Человек меняет кожу» (1933). Чуть позже имя писателя пополнило списки врагов народа. Есть авторитетное мнение, что автор проник в психологию чекиста слишком глубоко, чтобы выжить[19].

План был принят в 1928 году на период с 1929-го по 1933-й и выполнен годом раньше.

В результате его реализации в СССР возник целый ряд гигантских транспортных и промышленных сооружений: Турксиб, ДнепроГЭС, металлургические заводы в Магнитогорске, Липецке, Челябинске, Новокузнецке, Норильске — и Уралмаш, и тракторные заводы в Волгограде, и еще, и еще.

Только в 1930-м — в год приезда Ивана Константиновича Воропаева в  Таджикистан — в СССР было развернуто строительство около 1500 объектов.

Всюду требовались рабочие руки.

Рук хватало — почти одновременно со невиданным размахом строительства началась коллективизация, приведшая к разорению крестьянских хозяйств, голоду и бегству миллионов крестьян из мест их проживания. Идти им было некуда, кроме как на новые стройки.

В Вахшскую долину потянулись эшелоны спецпереселенцев. Первыми прибыли раскулаченные в конце тридцатых — дальневосточные корейцы. В начале Великой Отечественной войны — немцы Поволжья. В 1944-м — крымские татары, греки с юга Украины и даже небольшая группа голландцев — население двух голландских хуторов, существовавших на Украине с конца XVIII века. В 1945-м — болгары из Бессарабии. В начале пятидесятых переселили маленькое племя с гор Памира — язгулемцев — и горных таджиков из Куляба. Вряд ли стоит рассказывать, в каких условиях оказывались все эти пришлецы — не в лучших, чем на Колыме или в Коми: жара, малярия, пендинская язва и иные прелести азиатской жизни мало чем уступали морозам и гнусу.

Автобиография моего деда довольно подробно рассказывает о его работе в Вахшской долине. Но ни о переселенцах, ни о спецпереселенцах дед не упоминает. Стремление снискать славу писателя или хотя бы даже памятливого мемуариста было ему совершенно чуждо. Кроме того, должно быть, жизнь научила, что это просто-напросто опасно: писать «просто так» — о том, что не касается тебя напрямую и не имеет исключительно практического, лапидарного характера. Дед брался за перо только в случае конкретной надобности: означить адрес на почтовом конверте или составить автобиографию — чтобы обратиться в соответствующее учреждение с просьбой предоставить ему, честному работнику сельского хозяйства Таджикистана, немало сделавшему в республике на поприще развития хлопководства, персональную пенсию[20].

Рассказ о тех временах оставил Александр Трушнович. Судьба его складывалась самым причудливым образом. Солдат австрийской армии, перешедший на сторону России; один из немногих оставшихся в живых добровольцев Первой Сербской добровольческой дивизии русской армии, сформированной из военнопленных славян; офицер Корниловского ударного полка; сельский врач, переживший вместе с кубанскими станицами и «расказачивание», и НЭП, и коллективизацию, и «голодомор».

Ища способ покинуть Советский Союз, он оказался в Вахшской долине в надежде уйти дальше — в Афганистан. К счастью, он вскоре получил письмо из польского консульства с вызовом в Москву и уже в январе 1934 года вместе с семьей покинул СССР как югославский подданный в числе примерно двухсот семей других югославов — им позволили выехать в надежде, что в знак благодарности король Александр решит установить с Советским Союзом дипломатические отношения. Этого, впрочем, не случилось.

Что касается самого Трушновича, то 13 апреля 1954 года в Западном Берлине его, на тот момент председателя Комитета помощи русским беженцам, похитили советские агенты. Как выяснилось позже, он оказал активное сопротивление и на советскую сторону был доставлен уже «без признаков жизни». Факт похищения и убийства Трушновича был признан пресс-бюро Службы внешней разведки только после распада СССР. В 1992 году его сыну Ярославу были возвращены найденные у покойного бумаги, переданы копии медицинского освидетельствования и справки о захоронении.

Но книга воспоминаний осталась. И вот что он там пишет:

«В Баку, ожидая переправы через Каспий, стояли табором тысячи крестьян. <...> они пешком, на подводах, караванами перебирались в неизвестные русским места с непривычным климатом, где жили незнакомые им люди и царила малярия. <...> Весной, когда горные дороги стали проходимы, в Таджикистан снова хлынули потоки украинских и русских крестьян. Большинство шло пешком, голодные, больные, с детьми. Не все дошли до цели. Но дошедшие облегченно вздыхали; то, что творилось на Украине, оправдывало трудности пути. Целые деревни снимались там с насиженных мест, оставляя стариков и прощаясь с ними, как с покойниками. Здесь же почти для всех находилась работа: советская власть готовила подступы к Индии. Строились дороги стратегического значения, например от Куляба до Калай-Хума и дальше на Хорог. Создавались новые поселения и совхозы. <...> Больше всего бежало сюда с Украины, но немало и из Западной Сибири, где тоже был голод. Были даже из Олонецкой области, с Дальнего Востока, из Закавказья — со всех концов России. <...> Были немцы-колонисты, много татар. Были возницы-осетины, добравшиеся сюда с телегами и лошадьми»[21].

Из автобиографии Ивана Константиновича:

«Посевная кампания весны 1931 года протекала в наиболее тяжелом и напряженном состоянии потому, что на тракторах в основном сидели трактористы из молодежи местных колхозов, зимою подготовленные. В работе они допускали множество беспричинного простоя тракторов, с одной стороны, с другой — появление басмаческих банд и борьба с ними, как раз в период проведения посевной кампании, создавали у местного населения излишнее нервирование, беспокойство, боязнь и отвлечение от работ посевной...»

А вот снова из книги Трушновича:

«Новизна всего окружающего, своеобразие быта и нравов, языка и типов людей пленили и загипнотизировали нас. Но ненадолго. Спокойную песню Востока уже перебивало тарахтение социализма. В мечетях, превращенных в клубы и чайханы, уже висела борода Маркса. Колхозы добрались и сюда и расползлись вдоль границ Афганистана. Нас сразу захлестнула знакомая колхозная муть.

В этих субтропических краях зимой и весной идут почти беспрерывные дожди. Раньше тут сеяли рис, разводили хлопок, пшеницу на богарах — неполивных землях по склонам гор. Это отвечало местным требованиям, потому что горная Бухара была труднодоступна и не могла рассчитывать на подвоз сельскохозяйственных продуктов.

Советская власть запретила рис, зато невероятно расширила посевы хлопка. Рис, посеянный на клочке земли непослушным дехканином, уничтожали. Богарную пшеницу отбирали, и крестьяне получали хлеб в обмен на хлопок. Зависимость человека от куска хлеба проводили последовательно и здесь. Часть хлеба увозили верблюжьими караванами для снабжения рабочего Таджикистана.

Раньше часть хлопка крестьяне употребляли на собственные нужды, главным образом для халатов и одеял. Теперь это строго запрещалось. Милиция ходила по домам и под плач и крики женщин распарывала новые халаты и одеяла. <...>

Полуфеодальный и полудикий Афганистан по сравнению с Советским Союзом был для людей землей обетованной. Туда уходили не только местные жители, но и сотни русских. <...>

<...> С начала коллективизации из нашего района туда уже ушла половина жителей. <...> Были и совсем пустые кишлаки. Раскулачивали так, как повсюду. В тюрьме на шестьдесят человек постоянно находилось до трехсот заключенных.

Как-то пригнали жителей целого кишлака, пробиравшихся из отдаленного района к границе. Милиционеры гнали их шестьдесят километров без отдыха, местами бегом. В тюремном дворе все до одного попадали на землю. Мы оказали им посильную медицинскую помощь. Все они были избиты камчами, ноги были изранены, один потерял зрение от удара прикладом. Два старика умерли в пути, ночью их привезли в тюрьму и там же закопали. Расстреливали каждую неделю, иногда ежедневно. Местное ГПУ в Кулябе „обслуживало” шесть районов и занималось „закордонной работой”. В течение года там сменилось три начальника.

Народ уходил в горы, собирался в отряды басмачей, совершал налеты. Русских рабочих и медиков они обычно не трогали, зато с коммунистами, особенно со своими, расправлялись свирепо. В апреле 1931 года под начальством Ибрагим-бека из Афганистана перешло около 7000 вооруженных, бежавших туда раньше дехкан. При поддержке местного населения они заняли чуть ли не всю горную Бухару. Подоспевшие воинские части подавили восстание: они были лучше вооружены и качественно превосходили басмачей. Среди восставших были и русские крестьяне, и интеллигенты. Начальником одного из отрядов был русский техник из Куляба, в том же отряде был русский бухгалтер. Оба ушли до этого в Афганистан и вернулись с Ибрагим-беком»[22].

В общем, Александр Трушнович и Иван Воропаев были в одно и то же время в одних и тех же местах.

Кто знает, может быть, и встречались.

 

Дед написал автобиографию, и уже много лет она хранится в семейном архиве. Я не раз читал ее. Она убедительна — от каждой страницы веет жарой, запахом хлопковой пыли, потом и пороховой гарью. Нет никаких сомнений в том, что дед — а тогда еще молодой сильный мужчина — сутками пропадал на хлопковых полях, без устали занимался посевной, уборочной, семенами, тракторами, трактористами... Он честно делил воду, заслужив почетное прозвище «катта мираб» — то есть «самый главный поливальщик». Много лет он работал примерно на одном месте, а в 1951 году его назначили начальником и главным агрономом Сталинабадского облуправления хлопководства.

Когда он вышел на пенсию, я никогда не видел его без дела. Обычно дед копался в палисаднике (во дворе городского дома) или в саду (в российском понимании — на даче). Если не там, то чинил обувь — имелся для этого соответствующий сапожный инструментарий, ныне трудно воображаемый. Если не обувь — тогда возился в сарае (так называлась подвальная ячейка, чрезвычайно захламленная на сторонний взгляд). Он умел все — и возвращал к жизни простые человеческие вещи. Единственная известная мне проблема возникла у него при ремонте электрического утюга. Дед разобрал его, скрутил воедино все имеющиеся провода, так же аккуратно и экономно замотал изолентой, затем собрал и включил в сеть...

Когда-то я попытался осветить его жизнь в рассказе «Веревочка». Теперь мне ясно, что в ту пору я мало знал. Плохо понимал, как она складывалась на самом деле.

Надо сказать, что, написав автобиографию, дед так и не получил персональной пенсии, ради которой он это делал.

Персональную пенсию получила бабушка.

Сама она даже несколько стеснялась этого. Потому что бабушка, конечно, тоже работала — и как работала! Приходилось и по ночам, потому что, как известно, Сталин имел привычку ложиться под утро, а пока горел свет в его кабинете, все партийные комитеты всей огромной страны должны были осмысленно бодрствовать, невзирая на все и всяческие часовые пояса.

И дело было не в сумме: благодаря тому, что дед всю жизнь получал хорошие оклады жалования, его простая пенсия и так составляла возможный максимум — 120 рублей. А бабушкина персональная — всего 80.

Дело было в значимости заслуг. В каком-то смысле — в значимости прошедшей жизни. «Персональная пенсия» — само название вызывало уважение. Кроме того, к персональной пенсии прикладывался пакет льгот. Персональные пенсионеры (и члены их семей, к которым, соответственно, был причислен дедушка) платили за жилье и коммунальные услуги вдвое меньше, а излишнюю площадь оплачивали, в отличие от прочих, в одинарном, а не тройном размере; персональные пенсионеры имели преимущественное право на специализированную медицинскую помощь, и лекарства для них стоили в 5 раз дешевле, чем для всех прочих категорий граждан[23].

Конечно, бабушка честно делила с мужем все тяготы тогдашней жизни — а их и в самом деле хватало. Но все-таки работа ее была не то что у деда: всегда бумажная, кабинетная; всю жизнь она провела то на профсоюзных, то на партийных постах, не поднимаясь, впрочем, выше должности инструктора — сначала в разных райкомах, а затем в Душанбинском горкоме.

Хотя, конечно, никакие «но» здесь не уместны. Ибо именно так была устроена советская жизнь. Мало ли кто там занимался тонковолокнистым «египтянином»! А вот бабушка работала в партийных органах и потому получила персональную пенсию по справедливости — по честной и полной справедливости той жизни.

Думаю, дед это понимал. А ничего другого не понимал. Или не хотел понимать. Я не знаю. У человека избирательное зрение, избирательный слух, избирательная память. Он не хочет видеть, слышать и знать ничего такого, что может выбить фундамент смысла из-под его жизни.

Поэтому события 1956 года — ХХ съезд КПСС (14 — 25 февраля) и прозвучавший на нем доклад Н. С. Хрущева «О культе личности и его последствиях» — произвели на Ивана Константиновича чрезвычайно тяжелое впечатление.

Доклад был закрытым. Его не печатали в газетах, однако он был распространен по всем партячейкам страны, так что дед, несомненно, был в курсе происходящего. Для широкой публики в конце июня этого же года опубликовали «смягченный» вариант доклада в качестве постановления Президиума ЦК, которое заодно определяло рамки допустимой критики сталинизма.

По словам моей мамы, дедушка несколько дней сидел за столом, обхватив голову руками, «весь черный». Он то читал, что было сказано в докладе, то возвращался к каким-то передовицам из недавних газет. Одно не сходилось с другим. Не вязалось. Коренным образом противоречило друг другу. Но и то и другое было правдой. Что из того, что одна «Правда» была напечатана вчера, а другая сегодня?! Сам-то он оставался прежним! И жизнь его уже сложилась так, как она сложилась!.. И что ему теперь было со всем этим делать?

Он очевидно и серьезно страдал — два пласта знаний должны были как-то уместиться в его голове, но они не желали этого делать. Он опять читал одно... потом другое... тряс головой... снова первое... за ним второе...

И так несколько дней.

Теперь это называется — когнитивный диссонанс.

Я не однажды слышал о подобном. Многие рассказывали, как переживали нечто подобное. Если не они сами, то их родители.

Но много было и тех, кто ничего похожего не переживал. У них не случалось когнитивного диссонанса, поскольку доклад Хрущева ни на что не раскрывал им глаза. Они и без доклада все знали. Даже гораздо больше знали.  И правда — доклад Хрущева едва приподнял самый краешек тяжелой завесы.

Кого было больше — первых или вторых, — неведомо. Надо думать, хватало и тех и этих.

Теперь я думаю, что, наверное, дед искренне считал все написанное в газете «Правда» настоящей правдой. Наверное, он и на самом деле видел  в обитателях Вахшской долины врагов народа. То есть, в итоге, своих личных врагов — ведь он, как ни крути, был из народа.

 

11

 

Еще относительно недавно казалось, что Средняя Азия окаменела вместе со всем Советским Союзом: сколько бы ни прошло лет, все всегда будет оставаться таким, как было и есть — и по духу и по форме. Мысль о будущем распаде могла появиться только в очень смелых и хорошо знающих историю умах.

Однако в середине 80-х титаническая хоромина зашаталась, а уже в 1991 году крепкие обручи, стягивавшие пространство и саму жизнь, полопались. Все то, что они с железной натугой сдерживали, покатилось в разные стороны, не помышляя о новом соединении...

У комбрига, с которого я начал, был водитель — сержант по имени Мирзо. Примерно одних с командиром лет, он служил по контракту, за деньги. Мне было интересно знать о нем буквально все — в особенности ту часть его жизни, когда он, прежде чем пойти в регулярную армию, четыре года воевал под началом одного из таджикских полевых командиров. Сказано: не спрашивай — и тебе не солгут. Я молчал, а если Мирзо сам начинал что-нибудь вспоминать, играл ленивое нежелание слушать его россказни: хмыкал, качал головой и даже выказывал некоторое недоверие.

Мирзо горячился, и мои простые уловки позволяли его разговорить.

Несколько дней нам довелось провести вместе — обычно на скамье в тени карагача близ казармы или в машине, дожидаясь, когда комбриг завершит свои дела и, вернувшись, сообщит, что нужно с кем-то там перекинуться словечком. И я многое узнал о сержанте.

В частности, Мирзо сожалел о распаде Союза. После 1991 года жизнь повернулась к нему не самой светлой своей стороной, бросила в войну, показала столько зла и несчастья, что его советское прошлое — прошлое простого водителя, мирно жившего и работавшего в одном из колхозов Гиссарской долины, — стало выглядеть баснословным, сказочным временем.

Как жизнь повернулась к нему, так он ее и понял. Понял, что все происходит из-за денег. И что честных нет, а есть только те, кто соблюдает или не соблюдает определенные правила. Первых он склонен был если не прощать, то терпеть. Вторые вызывали у него гнев и ненависть. Сам он был беден: ни черта себе не навоевал, а зарплату в бригаде, как я уже говорил, часто и подолгу задерживали.

«Эх, — говорил Мирзо, — пока Союз не восстановится, порядка не будет!»

И с горечью махал рукой.

Я молчал, никак не реагируя.

«Знаешь, как я жил, когда был Союз?» — настаивал он.

Я пожимал плечами — эка, мол, вспомнил. Была, дескать, у собаки хата...

Мирзо не отступал от своего желания поведать, как жил при Союзе. Горячась, он рассказывал, что ездил на бензовозе.

Я понимающе кивал. Тема бензина была больной, как я уже говорил, в 1997 году в Худжанде его можно было купить только трехлитровыми банками на перекрестках, но и на это ни у Мирзо, ни у комбрига обычно не находилось денег. (К счастью, все прочее стоило сущие гроши. Мы могли даже позволить себе потребовать в какой-нибудь забегаловке жареного кайраккумского сазана: разумеется, его подавали не целиком, а шкворчащими, сочащимися соком кусками, ибо кайраккумские сазаны вырастают до таких величин, что кости у них как у добрых баранов.)

«Знаешь, сколько при Союзе было бензина?!» — яростно настаивал Мирзо.

По его словам, при Союзе бензина было очень много. Ну просто навалом. Мирзо заливал его на нефтебазе в свой бензовоз и развозил по разным участкам колхоза. Потом возвращался на нефтебазу, чтобы пополнить запас в цистерне. Понятное дело, что бензин строго учитывался: хоть при Союзе его было ужасно много, но все же не настолько, чтобы вовсе не считать. При Союзе всему был счет, поэтому если в цистерне после развоза по каким-то причинам оставалось больше, чем должно было оказаться, Мирзо заезжал на речку, чтобы вылить лишний.

«Вот сколько было! — с горечью повторял он. И снова: — Нет, братан, пока прежний Союз не восстановится, ничего хорошего не будет!»

С тех пор прошло пятнадцать лет. Союз не восстановился. Комбрига уволили из таджикской армии. Он давным-давно покинул Худжанд и живет, кажется, в Воронеже.

 

12

 

Советская власть победила потому, что она — в отличие даже от власти царской, тоже не медом мазанной, — оказалась куда более решительной, жесткой, нетерпимой и безжалостной.

Она всегда перла совершенно против шерсти. И побеждала во всех сферах. Или объявляла, что побеждает во всех сферах. Проверить было невозможно: во всех сферах она всегда являлась единственным игроком.

То, что советская власть произвела мощную реформацию огромной страны, — это факт.

То, что идеи коммунизма в советском изводе, распространяемые советскими методами, не смогли сцементировать многочисленные кирпичи, из которых была когда-то это страна сложена, — тоже факт и тоже несомненный.

Второй факт тем более печален, что распад Союза мгновенно обессмыслил те невероятные жертвы, лишения и завоевания, к которым власть вынудила несколько поколений советских людей.

Или не обессмыслил? Ведь почти все из того, что в широком спектре деяний советской власти в Средней Азии можно назвать «хорошим», осталось на месте — заводы, фабрики, водохранилища, освоенная Вахшская долина, после веков запустения вновь превратившаяся в жемчужину края, и еще многое, многое другое.

И все равно Средняя Азия никогда не простит советской власти то, что в широком спектре ее деяний несомненно можно назвать «плохим». И всегда, что теперь ни делай, будет ассоциировать это «плохое» с Россией, с русскими.

Всегда теперь местные политики, историки, учителя, честно вспоминая прошлое или лукавя, чтобы выкрасить его в удобные им цвета, будут указывать на Россию не как на страну, начавшую и фактически проведшую преобразования на огромной территории Средней Азии, а как на прямую виновницу многочисленных несчастий и человеческих жертв, хозяйственных перекосов, административных нелепиц — и  т. д.  и  т. п.

Никогда уже не потянутся среднеазиатские народы под руку большого и сильного государства. Времена не те — они теперь сами с усами. Ведь у них свои заводы, горно-обогатительные комбинаты, шахты, фабрики. (В Худжанде одна из них — серьезная, градообразующая, возведенная, понятное дело, при советской власти, — огорожена забором. Прилегающая к проходной часть этого забора построена из красивого булыжника. Думаю, до сих пор этот булыжник хранит праздничную мозаичную надпись на русском языке: «Городу Ленинабаду 2500 лет».) Теперь даже у кочевников есть то, чем они не могли похвастаться прежде: большие города.

Кроме того, Российское государство сегодня, отчаянно стараясь показаться сильным, только распугивает соседей, что могли бы стать его друзьями или даже подопечными...

Триста лет назад Бекович-Черкасский возглавил экспедицию русских первопроходцев в Хиву.

Триста лет — легендарный срок жизни ворона.

Если бы речь шла о какой-нибудь суетливой бестолковой птахе вроде воробья, ничего не стоило бы брякнуть: сдох воробей.

Но ворон! — ворон может только почить.

Ворон почил.

Конец эпохи свершился.



[1] См.: Б у ш к о в  В. И., М и к у л ь с к и й  Д. В. Анатомия гражданской войны в Таджикистане. Этно-социальные процессы и политическая борьба, 1992 — 1995. Институт этнологии и антропологии РАН. Институт практического востоковедения.  М., 1996.

[2] Б е з г и н  И. Г. Князя Бековича-Черкасского экспедиция в Хиву и посольства флота поручика Кожина и мурзы Тевкелева в Индию к Великому Моголу (1714 — 1717 гг.). Библиографическая монография. СПб., типография Р. Голике, 1891. Цит. по: <http://militera.lib.ru>.

[3] См.: Г о л о в а н о в  В. Я. Завоевание Индии. — «Новый мир», 2010, № 3.

[4] См.: А б а з а  К. К. Завоевание Туркестана. М., «Кучково поле», 2008.

[5] «Редкое и достопамятное известие, о бывшей из России в Великую Татарию экспедиции, под имянем Посольства». СПб., типография Вейтбрехта и Шнора, 1777.  Цит. по: «Сайт города Кунграда» <http://kungrad.com>.

[6] См.: Г л у щ е н к о  Е. А. Россия в Средней Азии. Завоевания и преобразования. М., «Центрполиграф», 2010.

[7] С н е с а р е в  А. Е. Индия как главный фактор в среднеазиатском вопросе. СПб., типография А. С. Суворина, 1906, стр. 18.

[8] «Осада и штурм текинской крепости Геок-Тепе». СПб., издание редакции журнала «Чтение для солдат», 1882. Цит. по: <http://rus-turk.livejournal.com/76964.html>.

[9] См.: В а м б е р и  А р м и н и й. Путешествие по Средней Азии. М., «Восточная литература», 2003.

[10] А й н и  С а д р и д д и н. Собрание сочинений в 6 томах. М., «Художественная литература», 1975.

[11] См., например: Г л у щ е н к о  Е. А. Указ. соч.

[12] См.: Ш е в ч е н к о  Д. В. Басмаческое движение. Политические процессы и вооруженная борьба в Средней Азии. 1917 — 1931 гг. Диссертация на соискание уч. ст. канд. ист. наук. Иркутский государственный педагогический университет. На правах рукописи. Иркутск, 2006. Дальнейший рассказ о басмаческом движении основан на этом источнике. Цитаты в гл. 9 также взяты из диссертации Шевченко.

[13] «Вакуф (по-арабски вакф, множ. вукуф; дословно — установление надзора) — термин мусульманского права, означающий имущество неотчуждаемое, изъятое из гражданского оборота, не могущее быть предметом частной собственности» (Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. 1890 — 1907). Чаще всего вакуфные земли принадлежали мусульманскому духовенству.

[14] Некоторые источники (см. далее: Т р у ш н о в и ч  А. Р.) называют значительно большие, но менее достоверные цифры.

[15] См.: Б а р т о л ь д  В. В. К истории орошения Туркестана. — Соч. В 8-ми томах.  Т. 3. М., 1965.

[16] См.: Б а р т о л ь д  В. В. Туркестан в эпоху монгольского нашествия. — Соч. Т. 1. М., 1963.

[17] См.: Л у к н и ц к и й  П. Н. Путешествия по Памиру. М., «Молодая гвардия», 1955.

[18] В скором времени многие видные ученые, принимавшие в ней участие, были вычеркнуты не только из науки, но и из жизни: руководитель экспедиции академик, непременный секретарь АН СССР Н. П. Горбунов (1892 — 1938, расстрелян), академик АН СССР, АН УССР и ВАСХНИЛ Н. В. Вавилов (1887 — 1943, умер в саратовской тюрьме), член-корр. АН СССР, действительный член ВАСХНИЛ  В. Г. Глушков (1883 — 1937, расстрелян)...

[19] См.: Т а р с к и й  В. Л. Дневники. Библиотека Музея и Общественного центра им. Андрея Сахарова. Цит. по <http://www.sakharov-center.ru>.

[20] Надо сказать, что, несмотря на относительную экзотичность для него этого занятия — письма, почерк у него был просто каллиграфический: ясный, четкий, с той равнорослостью и стройностью рядов, что свидетельствует как о точном глазомере, так и о твердости руки, со скромными завитушками заглавных букв и необязательными вывертами хвостиков — в общем, реликт неких дореволюционных писарских представлений о красоте и художественности.

[21] Т р у ш н о в и ч  А. Р. Воспоминания корниловца: 1914 — 1934. Москва — Франкфурт, «Посев», 2004, стр. 299.

[22] Т р у ш н о в и ч  А. Р. Указ. соч., стр. 302 — 303.

[23] Постановление Совета министров СССР № 1475 от 14 ноября 1956 г.

Версия для печати