Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2012, 2

Молочный брат

стихи

Леонтьев Александр Юрьевич родился в 1970 году в Ленинграде. Автор шести поэтических книг и сборника эссе “Секреты Полишинеля” (2007), а также многочисленных публикаций в журналах и альманахах. Переводил В. Вордсворта, Р.-М. Рильке, А. Рембо и других поэтов. Участник нескольких международных поэтических фестивалей, лауреат премии журнала “Звезда” (2003) и премии “Двуречье” (2007). Живет в Санкт-Петербурге.




*     *

 *


Олегу Дозморову

 
Мороз — и Заячьего острова
Со Стрелки воспалённый вид,
И желтизна собора вострого,
И крест, что ангелом увит, —
Стоишь тут со своею драмою,
Не жалуясь, не голося.
Жизнь развернулась панорамою
Прекрасной — и раскрыта вся.

В том плиточном, разбитом мраморе
Между гранитных берегов
Движенье и дыханье замерли —
Не сделать и пяти шагов.
Фасады и сады от крепости
Надёжно так удалены,
Что не представить пущей крепости
И не вообразить весны.

Во льду размолотом, расколотом,
Но твёрдо вставшем на дыбы,
Фарватер, не объятый холодом,
Невы чернеется, судьбы.
Кто знает, может, наше поприще
Подобный намечает путь
И каждому потом пробьёт ещё,
Продышит сверху что-нибудь.


 

Самсон в Петергофе

Нелепо! — забрили не льва, а Самсона.
И так ему голым стоять нерезонно
И пасть раздирать — среди косм
Живых, водяных, уподобясь Гераклу,
Такому же — кто это? — горе-мираклю.
Косметика да микрокосм.

Про руки мы знаем того брадобрея.
Пусть брение сделают, пуще добрея
Пред неким расейским врагом.
Парик ему, что ли, приварят, подростку?
Бородку в Небраске подбросят неброску?
Постой, дорогой, и на том.

Итак, реставрация. Без просвещенья.
И впустят в Каскад без, опять же, смущенья.
Со львом, но и без бороды.
Пусть стриженый, бритый — какая ж тут сила! —
Вовсю фонтанирует. Что им Далила.
Скинхеды повсюду млады.

Но что ж за победы с таким куафёром!
Сусальным, безусым покроется флёром
Фигура неведомо чья.
И будет истомной красой восторгаться
Любой иностранный турист-папараццо,
Болвана засняв у ручья.

Он мальчик брюссельский, но наоборотный,
Не ротный Толстого — кумир инородный.
Гламурная, в общем, модель.
Забрили — и выставят радостно снова,
Бессильного, статного — словом, такого,
Чтоб шведы грозили отсель.
 
 

Бульвар

Прямолинейна аллея бульвара…
Жёлто-багровый огонь пожара
Заживо всех обступает, хотя
Мало кто чувствует, как же он жжётся,
В руки даётся, но не остаётся —
И не останется годы спустя.

Нет убеждений, особенно твёрдых.
Племя тинейджеров на скейтбордах
Скачет с поребрика на тротуар…
Да, завела меня далековато
Эта аллея, которой когда-то
Шёл я, не зная ещё про пожар.

 
Память подводит: себя ли мы помним
В том неприкаянном и влюблённом
Мальчике, нёсшем подружкин портфель;
В девочке той, чей портфель до подъезда
Мальчик таскал… Время вышло, а место —
Вот оно... Въяве, в моей голове ль?

Да и зачем вспоминается это?
Мальчика нет, и девочки нету.
Рай полыхает вокруг, словно ад,
Острыми кронами клёнов над нами.
Я пятипалыми их языками
В пламя бездымное полностью взят.

Разве мы думали, чуяли, знали —
В школе, в пропахшем потом спортзале,
В пионерлагере, детском саду, —
Чем завершится прогулка в аллее,
Делающейся вдали всё алее:
Кажется, я никогда не дойду.

 
 

Капитолийская волчица

Под животом, как сталактиты скал,
Цветут сосцы, и сталагмиты Рема
И Ромула вершат её оскал —
В проёме вольном римского ярема.

Младенцев рослых варварский восторг,
Как при этрусках (время их смололо).
Я ваш молочный брат, меня исторг
Из той же ночи мастер Поллайоло!

Когда б — с беззубой нижнею десной,
с пустою прямотою постамента —
Волчица обаяла мир дневной…

Но к Тибру вынес ту корзинку Нил,
Дождавшись в человечестве момента…
Второй здесь Джованнино, он крестил.

Неаполь

Фуникулёр туда, где молоко
Везувия сбежало, нас поднимет —
Амфитеатр Неаполя легко
Ступени волн, спускаясь к ним, обнимет.

Любая высота полуслепа.
Кто это — альбатрос? иная птица?
Поставлена скалою на попа
Морской водой надкушенная пицца.

Простор и ветер. Клодтовских коней
Здесь не застал наш сумрачный Евгений,
Уйдя от петербургских вьюжных дней,
Упоем южным восхищённый гений.

Не лучший ли тебе мемориал
Не в нашей Лавре, а вот эти лавры —
В том городе, в котором умирал,
Аничкова моста полукентавры?

Пора обратно… В подземельный сон?
Но юноши упорны, кони дики…
Пускай же и полночный аквилон
Смиряют ослепительные блики.
 
 

Распутье

Катил я как-то, несмотря на тьму,
Вдоль трассы из Сперлонги в Террачину.
Свернул велосипед мой не туда.
Рок — только совпаденья. Ни к чему
Вообще искать событию причину.
Вела дорога в Рим. Вот это да!

Не все ведут… Но эта — в самый раз.
Не зря же Аппий Клавдий Цек старался.
До Малой Азии, Эллады довела б.
Стояла ночь. И надобен сейчас
Отель — не Вечный город. Потерялся.
Да и за час езды слегка ослаб.

По Аппиевой, древней… Но, увы,
Иной был поворот туристу нужен.
Одни индусы подле парников,
Плантации какие-то да рвы.
В гостинице уже, пожалуй, ужин…
И чичероне нет для дураков.

Где автохтоны? Эллин, иудей,
Латинянин, этруск, осман — вы где же?
Пришлось вернуться всё-таки назад,
К развилке. Не такой уж я злодей,
Чтоб не спросить у тьмы: “Камо грядеши?”
И ночь мне приоткрыла звёздный сад.

Сиял ошую месяц. От него
Дрожало море… И сомненье “где ж я?”
Рассеялось. Так вот он, верный путь.
Пусть Древний Рим готовит торжество —
Улиссова держаться побережья,
Домой уж доберёмся как-нибудь.

И точно. Четверть часа — и огни
Ковчега засверкали из-за пиний.
Там кров и хлеб с насущной ветчиной.
Чужие ли, мои… Сошлись все дни
На перепутье Аппиевых линий.
Итак, я на Итаке. Все со мной.
 
 

Поле Чудес

Был бы не более страшен,
Ясен бы — что за краса!
Басен, кренящихся башен
Миру нужны чудеса.

Разве Зиждитель во мраке
Столь же бывал нерадив?
Див не хватает зеваке,
Всё б ему — чуть искривив.

Точно бы рухнула… Папы
Вскинулись: где эскулапы? —
Старческий пыл теребя.

Перед печалью земною
Твёрдость нужны с прямизною.
И укрепили тебя.

 

 

 

 

*     *

 *

Шавка забрешет, забрезжит авто,
Всшипнут под шинами лужи.
Некто, пока он ещё не никто,
Слушает то, что снаружи.

Ливню ночному не скажешь: утри
Слёзы… Ему всё равно ведь.
Лучше не слышать того, что внутри.
Жизнь — ни к чему не готовить.

Спят… Но извлечь их оттуда — пустяк!
Спящих… И старорежимный
Бабушкин маятник тикает так,
Точно доволен пружиной.

Нет, ни к чему не готовить... Не ждать,
Вслушаться в дождь… Но и эта
Тишь неуёмная, шумная гладь —
Вся в ожиданье рассвета…

Ломко шуршит за окошком вода,
Почве всё пьётся и пьётся…
Сердце моё замирает, когда
Чувствую, как оно бьётся.

Версия для печати