Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2012, 12

След гвоздя

рассказ

Матизен Виктор Эдуардович родился в 1949 году в Ленинграде. Окончил мехмат Новосибирского университета и киноведческий факультет ВГИКа. Автор математических исследований, многочисленных публикаций по вопросам кино и книги рассказов о школе “Жизнь шкрабов” (М., 2006). Президент Гильдии киноведов и кинокритиков с 2003 по 2011 год. В 2009 году исключен из Союза кинематографистов России за критику руководства. В настоящее время — кинообозреватель “Новых Известий” и преподаватель математики. Живет в Москве.

 

 

Давным-давно, в памятные мало кому времена, один ученик принес в школу привезенный отцом из-за границы альбом абстрактной живописи и на перемене показал одноклассникам. Те, никогда не видавшие ничего подобного, столпились и стали разглядывать картинки. Прозвенел звонок, и на урок пришел студент, подменявший заболевшую математичку. Взглянув на кружок по изучению живописи, он произнес фразу из популярного тогда фильма Элема Климова “Добро пожаловать, или Посторонним вход запрещен”, который по недосмотру цензуры был выпущен на экраны:

— А чё это вы тут делаете, а?!

Ему показали обложку с “Черным супрематическим квадратом”.

— Нравится? — полюбопытствовал студент.

— Интересно. Только этот вот квадрат — ерунда какая-то. Пишут про него так, как будто это “Последний день Помпеи”. А ведь эдак каждый может намалевать! — сказал ученик, который принес альбом.

— Каждый может, да не каждый догадается, — заметил студент, почесав в затылке. — И не каждый посмеет выставить. А Малевич посмел. Да еще, поди, в правильный момент...

— А если бы он выставил черный круг? — вдруг спросил второй ученик.

— Круг?! — Студент призадумался еще на секунду. — От круга, может, еще больше шума было бы. Порочный круг. Роковой круг. Заколдованный круг. Круг судьбы. Круг ада. Сколько об этом понаписать можно — жуть берет…

— Так это что же, если любую фиговину выставить в подходящее время в подходящем месте и понасочинять всякой фигни, ее будут считать произведением искусства? — удивился первый ученик.

— Попробуйте на досуге, — сказал студент, приподняв правую бровь в знак того, что оценил формулировку. — А сейчас нарисуйте квадрат, впишите в него круг, перечеркните накрест диагоналями, впишите в один из образовавшихся криволинейных треугольников еще один круг и скажите мне, во сколько раз его радиус меньше радиуса первого круга. Поняли задачу?

 

— Давай, что ли, в самом деле попробуем? — сказал первый ученик второму после уроков. — Только вешать где? В картинной галерее нам это шиш сойдет...

— Чем тебе тут плохо? — Второй обвел взглядом стены кабинета литературы, где висели портреты классиков.

— А повесим что? — спросил первый.

— Был бы гвоздь, а что повесить — найдется, — ответил второй.

— Еле выпросил, — сказал первый, вернувшись из кабинета труда с гвоздем и молотком. — Кажись, у них уже и гвозди кончились. Как в фильме “Коммунист”, который на днях по телику показывали.

— Враг вступает в город, пленных не щадя, — оттого что в кузнице не было гвоздя, — вспомнил второй. — Ты повыше вбивай. А то спионерят будущее произведение искусства. Залезь вон на стул и давай…

Стул в кабинете был один — учительский. Первый ученик постелил на сиденье черновик, встал на него и забил гвоздь по соседству с портретом Маяковского, официальный титул которого, Великий Поэт Социалистической Революции, был сокращен старшеклассниками до ВПСР по аналогии с бытовавшим тетраграмматоном ВПЗР[1], обозначавшим Льва Толстого, портрет которого висел неподалеку.

— Знаешь что? — сказал второй. — Присобачим еще табличку с надписью типа “Гвоздь мироздания”, чтоб как в музее.

— А текст присочинить? — поинтересовался первый, спрыгнув со стула.

— Обойдемся. Нароем вечером еще несколько стишков про гвозди, и все будет в ажуре.

— Не вставят нам за такое?

— Неужели ты не готов на жертвы ради искусства? — спросил второй.

 

Увидев в своем кабинете толпу учеников, разглядывавших подвешенные на нитке листки, заслуженная учительница Полина Виленовна Капличная по прозвищу Капля подошла поближе и заметила в стене гвоздь, к которому была прикреплена нитка с бумажками. Чуть ниже красовалась табличка с надписью: “Гвоздь мироздания. Неизвестный художник ХХ века. Железо. 1982 г.”. Сделав медальное лицо, она спросила тоном Макбета, завидевшего призрак Банко:

— Кто это сделал?!

— Я. — Первый подавил предательское желание сказать “мы”.

Второй деликатно промолчал.

— А ну-ка дай сюда эти бумажки!

Первый отцепил листки и подал учительнице. Та пробежала глазами стих о кошмарных последствиях нехватки гвоздя в кузнице, потом о людях, из которых можно было бы делать самые крепкие в мире гвозди, затем про того, кого прибили гвоздями к кресту (религиозная пропаганда вызвала у нее негодующий возглас), и дальше наткнулась на нижеследующие строки:

 

Сдав все экзамены, она

к себе в субботу пригласила друга.

Был вечер, и закупорена туго

была бутылка красного вина.



А воскресенье началось с дождя,

и гость, на цыпочках прокравшись между

скрипучих стульев, снял свою одежду

с непрочно в стену вбитого гвоздя.

 

Дочитав стихотворение до конца, Капля так побагровела, что классу показалось, будто в дверь заглянул дворник Кондратий с явным намерением ее хватить, и страшным голосом спросила:

— Это ты написал?!

— Я?! — поразился первый ученик.

— А кто же?! — спросила Капля.

— Ну, Бродский, — поколебавшись, ответил ученик.

— Кто?!

Кондратий протянул когтистые руки к самому сердцу учительницы.

— Мало того, что ты устроил это хулиганство с гвоздем, ты еще посмел повесить рядом с портретом великого поэта социалистической революции непристойные вирши тунеядца и антисоветчика! Ты за эти художества ответишь! Ровно через пять минут я вернусь от директора, и чтоб к моему возвращению ничего тут не было! — отЧеКанила учительница.

 

Ученик опять сходил в кабинет труда, вернулся с длинным гвоздодером, сковырнул едва приклеенную табличку и, привстав на цыпочки, выдернул гвоздь. На пол просыпалась упомянутая Бродским струйка штукатурки, а в стене осталась небольшая дырка с облупленными краями. Вернувшаяся от директора Капля бросила беглый взгляд на место происшествия, не обратив на нее должного внимания.

 

— А ты, гад, почему не сознался?! — спросил первый ученик второго после уроков.

— Это еще зачем? Чтобы вместо одной жертвы искусства было две? — изумился второй.

— А если бы я сказал, что мы вместе это делали?

— Ты бы не сказал.

— Почему ты так думаешь?!

— Не умеешь ты играть в патриотическую игру “стук-стук”, — сказал второй.

— А ты умеешь?

— Я этого не говорил.

— Я бы с тобой в разведку не пошел, — заметил первый.

— Я бы со мной тоже не пошел, — признался второй. — Да и зачем мне в разведку?

 

Придя назавтра в свой кабинет, Полина Виленовна застала у стены сборище учеников из другого класса. В центре полукруга стоял второй ученик и пересказывал описанное выше с добавлением красочных деталей, рисующих его выдающуюся роль в истории.

 

Разогнав несанкционированное мероприятие, Капля вызвала первого ученика.

— Я тебе что сказала? — спросила она, с трудом сдерживая пар. — А ты что сделал?!

— Вы сказали все убрать. Я и убрал.

— Ты что из себя деревянную голову строишь? Сделай как было! Чтобы никаких дырок не осталось!

 

Первый ученик отправился к школьному завхозу. Тот выдал ему засохшую кисть и ржавый шпатель, зачерпнул краем жестяной банки немного шпатлевки из мешка, для вида порылся в поисках остатков краски, которые два года назад израсходовал на пристройку к даче, и, скосив глаза в сторону, развел руками.

 

— У завхоза краски нет, — сказал ученик на другой день.

— А мне какое дело?! — сказала Капля. — Или мне родителей в школу вызывать? Иди и купи!

 

В тот же день, ведя урок о послереволюционной поэзии Маяковского, она прочла вслух выдержку из его разговора с солнцем: “Светить — и никаких гвоздей!”, после чего долго не могла успокоить класс, полегший на парты от хохота.

 

— Гони бабки на краску, — сказал первый ученик второму после урока. — А то чего я один отдуваться буду?!

 

Назавтра, когда хозяйки не было в кабинете, второй ученик привел к дырке от гвоздя новую экскурсию и взял с каждого по двугривенному. Два рубля он оставил себе, а два отдал товарищу. Тот купил в магазине кисть и банку краски за рубль девяносто, сверив ее цвет с заблаговременно отколупнутым от края дырки кусочком старого покрытия, на сдачу выпил стакан газировки с сиропом и вернулся в школу, чтобы заделать дырку, а на следующее утро, когда шпатлевка высохла, закрасил поверхность.

 

После уроков первого ученика вызвали на малый педсовет, состоявший из директора, Капли, а также профорга, парторга и комсорга школы, которых читавшие в самиздате Толкиена называли орками. Перед заседанием директор сказал:

— Я, Полина Виленовна, в вашей литературе (Каплю слегка передернуло) не силен. В политике подкован — знаю, что этот ваш (Каплю передернуло сильнее) Бродский — тунеядец и антисоветчик. Что хулиганство — понимаю. Но вот парнографии — не вижу. Три раза прочел — где парнография? Ну, было там между ними что-то, раз он ночь у нее провел, а утром оделся. Потом она в ванной лежит, а он на ключ от ее квартиры старается не смотреть — что ж тут такого? Стесняется, значит, парень…

— Неужели вам непонятно, на что здесь намекает слово “ключ”?! И не просто “ключ”, а “припахивающий потом ключ”? Вы же мужчина, неужели я, женщина, должна вам это объяснять?!

— Мы с вами не мужчина и не женщина, мы — педагоги. Ключ — значит ключ. А пахнет — потому что в руках держали. Не все же руки духами спрыскивают!

— Никакой это не ключ, как вы не понимаете! Это… это то самое, чем детей делают! — выговорила учительница и покраснела так же густо, как волк в анекдоте про Красную Шапочку.

— Простите, Полина Виленовна, у меня самого двое детей, и я знаю, чем и как их делают, — с достоинством заметил директор. — Так что давайте не уточнять. Предлагаю не выносить эту тему на педсовет. Тут и сам не заметишь, как в парнографию впадешь!

 

— Значить, так... — сказал директор, открывая совещание. — Ты, значить, не только сознательно испортил школьное имущество, ты еще устроил хулиганскую акцию! Знаешь, чем это тебе грозит?

— Отвечай: сам на это пошел или тебя подучили?! — присоединился к допросу парторг.

— Сам, — сказал первый ученик, снова подавив острое желание сдать второго.

— Врешь! — сказал парторг. — Не мог ты сам такого удумать! Надо же — вбить в стену гвоздь и приклеить подпись, как будто это картина Репина! Иностранные голоса слушаешь?!

— Нет.

— А с этими так называемыми абсраксионистами — водишься?

— Нет.

— Вирши тунеядца Бродского где взял?

— Слышал.

— От кого?

— Не помню.

— Ты других за дураков не держи! Стишок он помнит, а от кого слышал — не помнит! Смотри, комсомольский билет на стол положишь... — предупредил комсорг.

— Не положу.

— Это как?!

— Я не комсомолец, — пояснил ученик, и на несколько секунд наступила заключительная сцена из комедии Гоголя “Ревизор”.

— Думаешь, если так, то мы на тебя управы не найдем? — нарушил молчание директор. — Ничего, прочтешь свою выпускную характеристику — увидишь. А теперь закрой за собой дверь с той стороны!

 

На следующий день Виленовна обнаружила у стены новую толпу с экскурсоводом. На месте дыры от гвоздя красовалось пятно, чуть более темное, чем окружающая краска.

— Ты что, издеваешься?! — спросила она первого ученика, положив руку на левую грудь. — Ты чем закрасил это место?!

— Да я специально образец взял, чтобы такую же купить!

— Кому интересно, что ты взял? Пошел за другой краской!

 

Все время, пока первый ученик был занят поисками требуемого колера, Капля выгоняла из кабинета экскурсии, а однажды даже соскребла указкой наклейку с надписью: “Пятно обыкновенное. Закрашенный след гвоздя. Штукатурка, масло. 1982”. Экскурсовод между тем повысил плату и стал брать с достигших шестнадцати лет по сорок копеек, включив в свой концертный номер стихотворение Бродского.

 

— Нет уже такой краски, — сказал первый ученик через три дня.

— Как это нет?!

— В магазине говорят — это финская партия была. Жуткий дефицит. Все расхватали, а больше не завозили. И неизвестно, завезут ли.

— Если нельзя перекрасить пятно под цвет класса, можно перекрасить класс под цвет пятна, — подсказал второй ученик.

Класс заржал, как стадо лошадей Пржевальского, изображение которого украшало синие обложки школьных тетрадей.

— Тогда кабинет будет выделяться, — хихикнули девочки. — Пусть всю школу перекрасит!

Ржание класса перешло в рыдание. Полина Виленовна представила, что будет говорить завроно Марья Алексеевна, и в полной растерянности потребовала:

— Тогда перевесь на это место портрет Маяковского!

Первый ученик сходил за молотком, покосился на стул с восседавшей на нем Виленовной, собрал стопку учебников, встал на них, извлек из кармана гвоздь, вколотил в центр пятна, взял портрет с сине-зеленым лицом отравленного ипритом солдата Первой мировой войны и спросил:

— Полина Виленовна, а ничего, что это тот самый гвоздь?

Класс взвыл. Капля переполнила чашу своего терпения и разрыдалась, как юная институтка, распределенная в спецшколу, где ученики с ходу отослали ее на три буквы. От неожиданности первый ученик забыл, на чем стоит, и покачнулся. Стопка учебников разъехалась, и он вместе с молотком и портретом грохнулся на пол. Не столько от удара, сколько от обиды у него брызнули слезы. Испуганная перспективой отвечать за производственную травму, учительница бросилась к нему, схватила под мышки, но смогла приподнять ровно настолько, что он встал на колени.

— “Живая композиция” с картины Рембрандта “Возвращение блудного сына”, — громко прокомментировал второй ученик, планируя еще раз повысить таксу за рассказ о концептуальном произведении и закончить его парой строф из песенки Новеллы Матвеевой, напетой ему симпатичной экскурсанткой из параллельного класса:

 

Теченье дней, шелестенье лет,

Туман, ветер и дождь.

А в доме события — страшнее нет:

Из стенки вынули гвоздь.



Когда же и след от гвоздя исчез

Под кистью старого маляра,

Всем было довольно того, что след

Гвоздя был виден вчера.

 

Еще немного подумав, он заменил старого маляра на юного и дом на школу, а вместо “туман, ветер и дождь” решил было вставить “тоска, мутотень и вождь”, но вовремя вспомнил внимательные глаза с официального фотопортрета на стене школьного актового зала и отказался от своего намерения.



[1] Ироническая аббревиатура выражения «Великий писатель земли русской», впервые употребленного Тургеневым.

 

Версия для печати