Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2012, 11

ДЕТСКОЕ ЧТЕНИЕ С ПАВЛОМ КРЮЧКОВЫМ

«Азбуки». Глаголь Добро Есть (ч. 1)

 

За азбуку без слов! За просто азбуку от а-бэ-вэ-
гэ-дэ до э-ю-я. Что значит — «кто заказывает
музыку?»! Здесь все, что есть, заказываю я.

Анатолий Найман, «Азбука»

 

Б сказала:
— Слушай, А,
Побежим
Искать слова!...

     Александр Шибаев,
     «Озорные буквы»

 

В 1987 году, на ранней заре «перестройки», столичное издательство «Просвещение» выпустило миллионным тиражом и седьмым изданием знаменитый советский «Букварь». Тот самый, синенький, с андреевским портретом вождя. В предисловии, начинающемся приветливым обращением «дорогой друг», сообщалось, что скоро-де «ты напишешь самые дорогие и близкие для всех нас слова: мама, Родина, Ленин».

До сих пор не могу понять, что им такого папа сделал.

Здесь все было вполне наглядно и удобно: слоги, прописи, картинки и некоторое количество прозы-поэзии, — как классической, так и на первый взгляд анонимной. Доложу вам, что иные стихи в этом букваре звучат сегодня как-то угрюмо-комично. Например, предлагая заучить «три десятка с лишком букв», кои должны стать «ключами ко всем хорошим книжкам», маленькому читателю за это пообещали оказаться однажды «и на морях и на седых вершинах»:

 

Найдешь ты храбрости пример

В своей любимой книжке.

Увидишь весь СССР,

Всю Землю с этой вышки.

 

Тебе чудесные края

Откроет путь от «А» до «Я».

 

Разумеется, советскому малышу было невдомек, что границы предполагаемых краев — суть пограничные вышки по контуру одной шестой. И не более того.

Некоторым буквам здесь были посвящены отдельные стихотворения. Вот на 107-й странице, ближе, как говорится, к концу алфавита, сообщалось:

 

Букв немало мы узнали,

Добрались до буквы Ц.

Есть слова, где Ц — в начале,

Есть слова, где Ц — в конце[19].

 

Ну просто трататец какой-то, как говаривал мой школьный учитель по труду.

В предыдущих изданиях (перестроечный букварь вышел под «общей литературной редакцией академика АПН С. В. Михалкова») ностальгическая для многих книжка заканчивалась довольно милым стихотворением не то С. Прокофьевой, не то Г. Сапгира:

 

…И дорогому букварю я говорю:

— Благодарю!

Ты книга первая моя!

Теперь читать умею я!

На свете много книжек есть,

Все книжки я могу прочесть[20].

 

Ну не все, конечно. До «всех» надо было некоторое время еще подождать.

 

Слова «букварь» и «азбука» (в значении учебного пособия для обучения грамоте) — синонимичны. Но вот с какого момента азбука начала становиться искусством, частью детской литературы, и прежде всего — поэзии, в какие стороны она развивалась?

Увы, даже авторитетное издание 1974 года — «От азбуки Ивана Федорова до современного букваря: (1574 — 1974)»[21] не дает четкого ответа на этот вопрос.

И все-таки: в какой же момент методологическое побраталось с прекрасным?

В моем самом раннем детстве это случилось, наверное, когда мне доверили полистать (чистыми руками и без никаких карандашей!) толстые гизовские книги 1940 — 1950 годов выпуска. Это были, помню, переводы разных древних народных эпосов, «Витязь в тигровой шкуре» Руставели, «Анна Каренина» и тому подобные фолианты, оставшиеся от книжника-деда. Вообще-то поначалу на стопках этих книг я попросту сидел за обедом, так как без них не доставал до столешницы. Вероятно, специального, высокого детского стульчика, похожего на современное спортивное судейское место, у нас в тогдашнем обиходе попросту не было.

Удивительно, но самым интересным в этих книгах стали для меня не прекрасные иллюстрации великих художников, не Фаворский с Леонидом Пастернаком и Лансере, — но исключительно массивные буквицы, которыми открывались главы. Они были украшены причудливыми орнаментами, увиты лианами, мне вспоминаются и какие-то диковинные мифологические фигурки, плотно вплетенные во все это богатство.

Лучше других запомнилась буква «Д», — я даже решил для себя, что это бывшая «А», с которой случилось какое-то невероятное приключение.

Эти две буквы я сразу выучил накрепко.

А вот Маршак с его «Веселой азбукой про все на свете», с аистом и дятлом, который «жил в дупле пустом, дуб долбил как долотом», появился в моей читательской судьбе гораздо позже.

 

Сто десять лет тому назад в Санкт-Петербурге и Киеве вышло «Руководство к преподаванию по азбуке-картинке» опытного методиста и педагога Г. С. Левицкого. «Повторите с дитятей десять раз названия букв, и он не будет помнить ни одной — и только рассмотрите с ним десять картин, и он расскажет вам все их до одной, со всею их подробностию. Как рассматривание картин, так и беседы по ним ведутся дитятею с удовольствием. На другой, третий день он с таким же удовольствием будет рассматривать картины. Он не спешит к игрушкам. Таким образом, душою его в это время владеют картины!»

Стало быть, в моем случае «картинами» стали причудливо-нарядные буквицы.

Вскоре после того как Левицкий выпустил «Руководство к преподаванию…», знаменитый «мирискусник» Александр Бенуа приступил к эскизам своей будущей «Азбуки в картинах».

Работа длилась два года, и осенью 1904-го невероятно дорогое чудо книжной графики (ценою аж в 3 рубля!) вышло в издании «Экспедицiи Заготовленiя Государственныхъ Бумагъ»[22].

Помимо создания и расширения ассоциативных связей между конкретной буквой и персонажами, представляющими ее на всем пространстве страницы, помимо обращения к воображению своего маленького читателя-зрителя, Бенуа обратился еще и к звуку.

Среди рабочих материалов «Азбуки» сохранился заготовленный автором словник: очевидно, именно записанные в нем слова должны были представлять в будущем издании буквы русского алфавита.

Так вот, для самой первой буквы алфавита не пригодились ни «Аполлон», ни «Ангел».

И заготовленная для буквы «Б» «Буря» — тоже не подошла.

«Азбуку» открывают «Арапъ» (причем театральный, стоящий с обнаженной саблею на подмостках и совсем не страшный) и жутковатая «Баба-Яга» (летящая в ступе над косматыми деревьями, под которыми тесно прижались друг к другу перепуганные сестренка с братишкой).

Очевидно, стараясь помочь ребенку в запоминании изображенной буквы, Бенуа подыскивал еще и такие слова, где она могла бы употребляться дважды. Нетрудно представить, как папы и мамы предвоенных, предреволюционных и еще вполне мирных лет рассматривали эти дивно изукрашенные страницы, усадив детей к себе на колени.

И повторяли вместе с ними вслух, хором: «Аап!», «Ба-ба-Я-га!»

Иногда Бенуа помещал на картине сразу два слова на одну букву («Городъ — Генералъ»), а для подкрепления рисовал дополнительные предметы, тоже начинающиеся на «Г»: гаубица, гренадер, госпиталь.

Но если вы подумаете, что город, генерал и весь сопутствующий им антураж в «Азбуке» были настоящие, «взрослые», то крепко ошибетесь.

В 1958 году, откликаясь на похвалы своей давней, уже почти забытой в России книжке, Бенуа писал одному из Кукрыниксов (А. Соколову, в семье которого «Азбуку» бережно хранили): «Спасибо за добрые слова об └Азбуке”. Но неужели, пройдя через три (!) поколения, книжка не истерлась вконец?! К сожалению, я был бы в таком случае лишен удовольствия заменить истрепанную новым экземпляром, ибо сам не владею ни единым, а гостит у меня экземпляр одной из моих дочерей — одной из тех девочек, которые фигурируют в └Городе—Генерале”, в └Маме” и └Бай-бай” (последнее иллюстрировало букву «Й». — П. К.[23].

Ну конечно же «Город — Генерал» изображал события в детской комнате: братья и сестры увлеченно играют в войну.

«Генерал» — это старший брат, он на деревянной лошадке, в генеральском костюме, с саблей в руке. Игрушечный «Город» выстроен на полу перед младшим. У крепостной стены — игрушечная гаубица и полк солдатиков-гренадеров. А у окна на столике — игрушечный госпиталь, возле которого хлопочут младшая и старшая сестры. На маленьком флагштоке — красное на белом: медицинский крест.

Кстати, в «Маме» тоже идет игра — в дочки-матери (девочка понарошку кормит свою куклу). Принцип отождествления, так свойственный детям, срабатывал мгновенно.

Конечно, в своей гениальной «Азбуке» Александр Бенуа ловил всех зайцев, что называется, за все хвосты. Это и книга-театр (каждая страница тут — словно картинка из волшебного фонаря). И книга сказок: «Волшебник — Великан», «Карлик», «Рыцари», «Шуты». И музей истории с географией («Египет»). И привычная связь с Библией («Иона»). Имеется даже мягкая, шутливая полемика с тогдашними морализаторами детства (вглядываясь в некоторые картины, родители, думаю, ее вполне замечали).

В своей книге Александр Николаевич Бенуа был полностью на стороне детей.

Завершая приложенное к факсимильному переизданию «Азбуки» обширное исследование о художнике и о его своеобразном проекте-манифесте, заметив, что именно от этой «Азбуки» и пошли побеги, воплотившиеся в детских книгах Мстислава Добужинского и Владимира Конашевича, Н. М. Васильева процитировала фрагменты из дореволюционной статьи Александра Бенуа «Кое-что о елке».

Оказывается, размышляя в той давней статье о будущем детской книги, отталкиваясь от собственного эстетического и даже семейного опыта, от реакции публики на его «Азбуку», Александр Николаевич принялся мечтать, что называется, вслух.

Он мечтал, чтобы эта будущая книга смогла научить ребенка «схватывать, ценить и любить образы внешнего мира», сумела «выучить живой линии и живым краскам»; он употребил такой оборот, как «духовная пища», которая бы не губила, но культивировала в детях «самые драгоценные черты: способность ясно улыбаться и безумно увлекаться».

«Тогда только, — написал Бенуа, — подрастет у нас то нужное поколение, которое вместе с благородными мечтаниями воспитает в себе и ту яркость и бодрость духа, которые более необходимы для культуры, нежели самые умные умы и ученые слова»[24].

…Думаю, даже в самом страшном сне А. Н. не смог бы и вообразить, что именно и каким языком написано сегодня в сотнях и тысячах учебно-методических пособий и ученых трудов, призванных обслуживать и укреплять многообразную систему дошкольного образования в современной России. О детской и семейной психологии тоже пожалуй что умолчу. Впрочем, на фоне общей картины, с которой я немного знаком, пространство для радости и надежды все-таки остается. В конце концов, у нас есть выдающийся детский психолог — замечательная Юлия Борисовна Гиппенрейтер, и не она одна[25].

…Но мы забежали вперед. И для того чтобы в следующий раз мне было легче сразу перейти к азбукам, замешенным на современном сочетании ритмов и звуков, передвинусь ненадолго в совсем стародавние времена, когда Александру Бенуа стукнуло аккурат два года от роду. Ибо без всемирно известного писателя, который осенью 1872 года выпустил свой авторский букварь, свою «толстовскую └Азбуку”», нам не обойтись.

Да, действительно, ровно сто сорок лет тому назад, опираясь на более чем десятилетний опыт существования яснополянской крестьянской школы, вольно или невольно встраиваясь в идеологию знаменитой уваровской триады, на которую возлагались последние надежды на фоне окончательного выветривания православной атмосферы в образовании, Толстой сложил свое легендарное четырехкнижие для школьников того времени. «Цель книги, — разъяснял он в одном из писем, — служить руководству при обучении чтению, письму, грамматике, славянскому языку и арифметике для русских учеников... и представить ряд хороших статей, написанных хорошим языком...»

Статьи статьями (об обоснованности включения в «Азбуку» некоторых из них много спорили). Толстовская «Азбука» оказалась, представим себе, первым демократическим учебником по чтению, основанным на слуховом методе. И все это при четкой сверхзадаче: обновление духовно-нравственного воспитания детей. Здесь я с удовольствием отсылаю читателя к интереснейшей статье Л. Мумриковой (которая, кстати, много писала и о других русских «Азбуках», главным образом о воспитательном их значении), размещенной на портале «БОГОСЛОВ.RU»[26]. Стереоскопический портрет этой и последующей за нею «Новой азбуки» Льва Толстого (1874 — 1875) представлен тут в своей полноте. Интересно, что, создавая для детишек свои учебные книги, Л. Н. еще не успел взяться за переписывание Евангелия, отрицание таинств и догматов Церкви, еще не глумился над евхаристией. Словом, до трактата «Критика догматического богословия» оставалось еще три-четыре года, поэтому в молитвах и текстах из Священного Писания, помещенных в толстовские буквари, никакого авторского вмешательства не было.

В советские годы обе эти азбуки для детей не издавались. Но издательство «Детская литература» все-таки пару-тройку раз выпускало нарядные толстовские книжицы под несколько лукавым названием «Азбука. Страницы из └Азбуки”» (одна из последних вышла в Ленинградском отделении «ДЛ» в 1990-м).

А иначе откуда бы я знал рассказы и басни о мальчике Филиппке, Льве и Собачке, Ученом сыне и гениально минималистском «Люби, Ваня, Машу»? Правда, я очень боялся пересказанной Толстым индийской были «Слон». Это о том, как животное наступило на своего хозяина, который тут же и помер, а жена принесла и бросила под ноги чудовищному символу священной мудрости своих малолетних детушек:

«— Слон! Ты убил их отца, убей и их.

Слон посмотрел на детей, взял хоботом старшего, потихоньку поднял его и посадил себе на шею. И слон стал слушаться этого мальчика и работать на него».

Такие дела. Вообще Лев Николаевич настрогал для русских дитятей более шестисот произведений. Такую выработку трудно себе представить, как, впрочем, и то, что до бесконечных маршаковских слонов оставалось еще более полувека. В том числе — и до моего любимого, который и сегодня мирно дремлет в знаменитой «Веселой азбуке про все на свете», впервые опубликованной в ленинградском «ЧИЖе».

 

Спит спокойно старый слон —

Стоя спать умеет он[27].



[17]Запутанность (англ. entanglement) — квантово-механическое явление, при котором квантовые состояния двух или большего числа объектов оказываются взаимозависимыми. Такая взаимозависимость сохраняется, даже если эти объекты разнесены в пространстве за пределы любых известных взаимодействий, что находится в логическом противоречии с принципом локальности (близкодействия).

[18] В психологической теории привязанностей наряду с нормальной, «безопасной привязанностью», обеспечивающей ребенку (и взрослому) незыблемую уверенность в любви и поддержке близких и создающей возможности для развития и личностного роста, выделяют типы «небезопасных привязанностей», когда опыт депривации и страх утраты заставляют человека либо избегать близких отношений, либо, напротив, цепляться за них, все силы расходуя на поддержание и сохранение связи.

[19] Именно так авторы букваря, товарищи Горецкий, Кирюшкин и Шанько, обошлись (по-научному «использовали») с длинным «азбучным» стихотворением Леонида Дьяконова: «Букв немало мы узнали, / Добрались до буквы Ц. / Есть слова, где Ц — в начале, / Где в середке, где в конце. / Цепь, цветок и цифра — тут / Ц в начале все прочтут. / А в словах Отец, боец / Ц мы пишем под конец…» И т. д.

Интересно, как к такому использованию отнесся сам Л. В. Дьяконов (1908 — 1995), автор известной повести «Олень — золотые рога»?

[20] В выходных данных Прокофьеву и Сапгира представили среди авторов издания именно как «писателей» букваря; эти две фамилии идут здесь сразу за группой авторов-«методистов». Дознаться, кому же именно принадлежат стихотворные строчки, без которых не обходится ни один сценарий какого-нибудь школьного праздника чтения (в интернете этих сценариев — навалом, и в каждом помещен сей стишок), нам, увы, не удалось.

[21] Составители: Богданов В. П., Карпюк Г. В. Авторы текста: Горецкий В. Г., Карпюк Г. В. Художники: Богданов В. П., Смирнов Е. Е. Фотограф: Белоус Д. В. М., «Просвещение», 1974.

[22] В 1990 году этот шедевр книжной графики был переиздан факсимильно с приложением сопроводительной статьи Н. М. Васильевой (М., «Книга»). Опираясь на архивные документы, письма, эскизы и т. п., исследовательница скрупулезно проследила весь путь «Азбуки» к тогдашнему читателю.

[23] См.: «Александр Бенуа размышляет…» М., «Советский художник», 1968, стр. 671.

[24] «Речь», 1908, 25 декабря.

[25] А применительно к сегодняшнему «азбучному» разговору мне непременно хотелось бы вспомнить и о многочисленных трудах заслуженного учителя РФ, выдающейся просветительницы, трудившейся в знаменитой 175-й московской школе, — Валентине Волиной. Вспомнить ее бесконечные «Азбуковедения», «Веселые грамматики», «Путешествия по буквам» и в особенности — великолепный, не раз переизданный «Праздник букваря», который задумывался поначалу как рабочий материал для учителя младших классов. «Почему бы не использовать на уроках рифмованные упражнения, грамматические сказки? — писала Волина во вступлении к этой богатой книге. — Ведь дети так чутки к слову, к образу, им все интересно. Почему бы не проводить устный или наглядный этимологический анализ слов? Иногда сведения из истории слова помогают учителю объяснить и лексическое значение изучаемых слов. Вообще при изучении слов, правил хорошо использовать и слух, и зрение, и руку (т. е. письмо). Стихотворная форма словарного материала (веселые стихи, рифмованные упражнения, правила в стихах и т. д.) благотворно влияет на выработку оптимального темпа и ритма речи, исподволь развивая интерес к стихам, поэзии, русской речи, языку». Одна из ее книг, между прочим, называлась «Как стать хорошим».

Валентина Васильевна умерла в 2000 году.

[26] См. <http://www.bogoslov.ru/text/1448259.html>.

[27] Прошу прощения, но это я цитирую по сборнику, выпущенному уже в 1966 году. В самой первой журнальной публикации 1939 года букве «С» соответствовало иное двустишие: «Сторож свеклу дал слону, / Слон просил еще одну». Примите, как говорится, и проч.

Версия для печати