Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2012, 11

Наследник

повесть с купюрами

Яна Дубинянская родилась в Феодосии. Окончила Киевский национальный институт журналистики. Прозаик, автор книг “Н2О” (М., 2008), “Глобальное потепление” (М., 2009), “Письма полковнику” (М., 2011), “Сад камней” (М., 2011) и др. Живет в Киеве.

Купюры в тексте являются авторским приемом, не связанным со вступившим в силу Федеральным законом № 436-ФЗ “О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию”.

 

 

 

Cтарик полулежал, привалившись к таксофонной будке, и небо раскалывалось в его глазах.

Сначала по голубому побежали трещины, как по надбитой яичной скорлупе, затем они набрали формы, наполнились чем-то бледно-желтым, цвета перекаленного песка, эта субстанция перелилась через края и потекла вниз вязкими тяжелыми каплями. Все расползалось, рушилось, и уже навсегда.

А он мог только бессильно смотреть на это. Поминая, что некому теперь удержать, скрепить, склеить осколки, вернуть как было. И люди проходили мимо, не глядя вверх.

Когда Таня перебежала к нему через площадь, старик был уже мертв.

 

— Вижу, вы не верите. Я и сам не хотел верить, да и не поверил бы, если б это обнаружил, скажем, приятель близкого друга моего дяди, а не я сам. Но, увы, эта организация, не будем поминать ее имя всуе, выдает архивы только по личному запросу на руки конкретному гражданину. Иначе я с удовольствием отправил бы в их мрачные подвалы приятеля близкого друга дяди...

Собеседник криво ухмыляется, показывая, что улавливает тонкий юмор. Благосклонно кивает, дозволяя продолжение.

— Хотя вряд ли сей гипотетический субъект заметил бы то, что обнаружил я. Для этого нужно отдать много лет любимому делу... Вот вы коллекционируете что-нибудь? Картины или, может быть, книги?

— Бабки, — решает тоже пошутить собеседник. — И баб.

Приходится дождаться, пока он кончит ржать и снова будет способен слушать более-менее внимательно.

— Понимаете, эти боны еще до пожара в семьдесят четвертом оценивались на рынке в несколько десятков тысяч каждая. Я имею в виду, вы понимаете, никак не отечественные денежные знаки. Только представьте: власть, продержавшаяся в столице меньше четырех суток, успела отпечатать свою валюту, причем на приличном художественном уровне — это же беспрецедентный в истории...

История собеседника явно не интересует. Подробности следует опустить, а жаль.

— И вот я узнаю, что у гражданина Кацнельсона М. Я. при обыске в тридцать седьмом была обнаружена целая пачка!.. Я узнал их по краткому казенному описанию, это же дело моей жизни, понимаете? А эти... люди при исполнении, они их даже не изъяли, просто отметили в протоколе. Вот тогда я начал плотные изыскания. Подкатился к тете Циле... Вы не оцените моих усилий, вы же не знаете тетю Цилю. И в конце концов получил возможность глянуть одним глазком в бумаги Менделя Яковлевича. Мировой был дед: прошел лагеря, штрафбат, живым вернулся с войны...

Семейная хроника собеседника не интересует тоже. А его время дорого стоит, и он уже поглядывает на часы.

— И представьте себе: Мендель Яковлевич оставил завещание.

Правильное слово срабатывает. На свои массивные золотые часы с четырьмя циферблатами и странноватой надписью “Rollexx” собеседник больше не смотрит.

— Оказывается, у него сохранились эти банкноты, уж не знаю, каким образом, даже тетя Циля не знает. В середине восьмидесятых он положил их в банк...

Собеседник хихикает.

— Нет-нет, не в наш, а в швейцарский, ездил туда на конференцию и ухитрился вывезти, не декларируя, понятно, их ценность... В депозитный сейф, или как оно там у них называется. То есть под них еще идут какие-то проценты. А в пачке пятьдесят банкнот. В прессовом состоянии! Вы представляете себе?!

Теперь на милом интеллигентном лице собеседника имеется явный интерес, в глазах мучительным подсчетом прыгают перечеркнутые вертикально латинские буквы S, точь-в-точь как в новом американском мультфильме. Можно делать эффектный ход:

— И тогда я написал Диме. Вы же знаете Диму?

Значки доллара в глазах собеседника сменяются вопросительными знаками.

— Диму Протопопова?

Собеседник кивает. Диму Протопопова знают все.

Правда, не всем известны о нем столь интимные вещи:

— Внук. Единственный внук Кацнельсона, завещание составлено на его имя. И представляете, он мне ответил.

Пауза уместна, хоть и до последнего оставались сомнения. Наконец-то собеседник подает голос. Бросает скупую реплику сурового и немногословного человека дела:

— Что?

— Дима написал мне довольно длинное письмо. По электронной почте, у меня она есть, я вам говорил? Там было обо всем: о бонистике, о дедушке Менделе, о судьбах родины. Но, увы, он не ответил на мой единственный вопрос...

Теперь пауза носит чисто театральный, необязательный характер, но уже можно ее себе позволить.

— Получил — или не получил?

 

У Димы Протопопова в его двадцать четыре было больше врагов и завистников, чем у нормальных людей набирается к концу жизни знакомых вообще. С другой стороны, не со всеми своими завистниками и врагами он был знаком лично — это его знали все. Недруги называли Диму хамом, скопидомом, выскочкой и жидовской мордой — и были правы по всем пунктам. Этимологию Диминой фамилии они выводили не из священства, а из анатомии, смешно заменяя одну из многочисленных “п”; впрочем, намекали, что фамилия у него ненастоящая. Хотя на самом деле все было сложнее.

Дима был худ и нескладен, в быту заносчив и хмур, неприлично много матерился и никогда не давал в долг, хотя зарабатывал тоже, по слухам, неприлично много. Так что друзей у него практически не было.

Любили Диму только девушки и телекамера. И если относительно девушек враги завистливо кивали на размеры Диминого носа, то с камерой дело обстояло и вовсе непонятно.

Когда Дима Протопопов халтурки ради снялся в рекламе “ООО-Инвеста”, телезрители не только незарастающей тропой понесли туда свои денежки, подгоняемые инфляцией, но и, по многочисленным признаниям, даже остросоциальную программу “Объективная правда” включали ради этого ролика в рекламной паузе. На “Объективной правде” Протопопов трудился выпускающим редактором, о чем знали только самые преданные его враги и поклонницы, досматривавшие до титров. В кадре же Дима солировал на другой телепрограмме — в игре “Города”. “Города” показывали по пятницам сразу после программы “Время” — и в это время по всем городам и весям страны падала преступность и возрастала рождаемость, не говоря уже о познаниях в географии.

Игру в города, вернее, играть в них по телевизору Дима Протопопов придумал сам. Но если бы эта мысль пришла в голову кому-то другому, вряд ли что-нибудь получилось бы. Без Диминого телеобаяния (совершенно незаметного в жизни, во всяком случае мужчинам) экзотическая затея с телевизионной игрой, понятно, не имела бы никаких шансов.

В рекламе, все увереннее затоплявшей эфир, Дима мелькал время от времени и дальше, даже после того, как “ООО-Инвест” рухнул с большим шумом в прессе вместе со всеми деньгами вкладчиков. Кроме того, его фамилию можно было встретить в новом молодежном еженедельнике “Заря мажора” (где именно Протопопов провел сенсационное журналистское расследование дела “ООО-Инвеста”), а также в популярных газетах “Потустороннее в жизни” и “Невероятное о сексе”. Последнее издание его недруги читали с особенным вниманием, гадая, какие из описанных эпизодов и практик имели место в Диминой жизни, а где он беззастенчиво врет.

Протопопов носился с идеей открыть собственное средство массовой информации (колеблясь между телеканалом и глянцевым журналом по западному образцу), но денег ему все равно никто не давал. В личной беседе с потенциальными инвесторами Дима производил впечатление мрачного зарвавшегося юнца, по-ихнему фраера — каковым, по сути, и являлся.

Так или иначе, работал Дима много, за что был достоин как минимум уважения — но никто его особенно не уважал, причина указана выше. Куда он девал деньги, оставалось непонятным: девушки любили Диму так, за красивые глаза (глаза были и вправду большие, темно-бархатные и очень красивые, но на работе, не считая эфиров, Протопопов носил близорукие очки). Об уровне его доходов завистники и враги могли только догадываться, чем и занимались с переменным успехом.

А у Тани с Димой был роман. Давно, когда она только приехала в столицу и ничего не понимала в жизни.

 

— Я тебе не позволю!

— Ты мне что? — осведомилась Таня.

Ее жених осознал свою ошибку и попытался задним числом сменить стилистику:

— Танечка... не надо, я тебя прошу.

Но было поздно. Жених ей в этот раз попался столичный, с отдельной квартирой и недавно подаренным родителями пейджером, и поэтому ему многое воспрещалось, гораздо строже, чем предыдущему, из студенческой общаги. Чтобы не слишком наглел.

— Ты же не знаешь этих людей, — умоляюще сказал жених. — Мало ли чего они еще захотят.

— Не беспокойся, — снизошла Таня. — У меня своя голова на плечах. И нет возможности работать по блату у знакомых. Если б собирались кинуть, не заплатили бы аванс.

— Мало ли откуда у них деньги...

В общем, жених зарвался. И остался один в своей квартире с пейджером и без малейшей уверенности, увидит ли он Таню когда-нибудь еще.

А она, звонким цокотом сбежав вниз по лестнице, прямо от подъезда замахала рукой проезжающим мимо иномаркам. Таня уже зарабатывала достаточно, чтобы никогда и ни за что не ездить на метро.

Назвала водителю адрес и принялась глядеть на проплывающий в окне большой город, который хотела когда-то завоевать — и завоевала без проблем. И в нынешнюю авантюру ввязалась, понятно, не ради денег, а просто потому, что, если долго не ввязываться в авантюры, пропадает кураж и сбивается нормальный жизненный ритм.

Ее ждали. Прямо у входа под арку, потому что, объяснил ожидавший охранник в камуфляже, иначе она по-любому бы заблудилась. Больше он не сказал ничего, как Таня ни старалась его разговорить, — наверняка афганец, они все такие.

Они действительно черт-те сколько плутали внутренними дворами, обходя опрокинутые мусорные баки, распугивая бездомных кошек и робких бомжей. Но здесь, в столице, на Танин взгляд, даже такие вот трущобы выглядели куда позитивнее, чем главная улица ее родного города (сорок тысяч населения и закрытый в позапрошлом году завод). Там казалось, что пропало вообще все и уже навсегда. Здесь из любой трущобы уверенно находился выход.

И сейчас они тоже в конце концов куда-то вышли, она даже примерно запомнила дорогу.

— А дальше на второй этаж и там налево, — сказал ей афганец и остался охранять подъезд.

Изнутри он был традиционно расписан матами и буквами “С” в треугольных кавычках, но с тех пор, как Таня пришла в большую столичную журналистику, ведомая уверенной рукой Димы Протопопова, ее трудно было удивить и отпугнуть каким-либо интерьером. И правда: когда она прошла в самый конец левого крыла, напоровшись по дороге раз на детскую коляску и другой на лыжи, то сразу же уткнулась в кислотных цветов наклейку с ободранным краем:

МОДЕЛЬНОЕ АГЕНТСТВО “ОТ КУТЮРА”.

 

Танин жених, владелец, кроме прочего, шведской иномарки “вольво” в хорошем состоянии, провел в боковом переулке, откуда хорошо просматривалась арка, поглотившая Таню с афганцем, ровно два часа семнадцать минут. После чего его терпение исчерпалось, а беспокойство зашкалило. И он уже решительно распахнул дверцу автомобиля, когда из-под арки показалась Таня.

Очень странно — она была одета по-другому. А именно: в бирюзовые лосины и фиолетовый блейзер до пупа, а обута вообще в дикие босоножки на толстенной платформе. Но главное, она опиралась на руку джинсового блондина под два метра ростом! (Танин жених имел корректные метр семьдесят семь, по поводу чего никогда не комплексовал.) Они пошли по улице под ручку, и “вольво” двинула было следом — или прочь отсюда, он еще не решил, — когда вдруг заметил, что это вовсе не Таня.

Таня возникла в арочном проеме через три минуты. Тоже в бирюзовых лосинах и фиолетовом блейзере, которые сидели на ней, кстати, не в пример лучше, с той же прической хвостом и в таких же дымчатых очках. И тоже с блондином в “монтане”, правда, чуть пониже, и они демократично держались за руки. Вышли и направились в противоположную сторону.

Затем арка выпустила еще одну парочку, аналогичную по всем параметрам, но этого Танин жених уже не видел.

 

Бумажные деньги — самая философская вещь, какую придумало человечество. Ничто более точно не отражает мироздание во всей его относительности, непрочности и вместе с тем неуязвимости. Монета чеканится на века и благополучно переживает их, неуклонно возрастая в цене за счет древности и редкости, добавляемых временем к благородству металла. Нумизмат всегда в ладах со временем, оно играет на него и никогда — против.

Бонисту приходится быть философом. Он живет в зыбком, неверном мире, где нет ничего прочного — в том числе и времени. Ценность коллекции сцеплена с историческими коллизиями самым неоднозначным и причудливым образом. Сохранность ее напрямую зависит от беспощадного течения и превратностей прошедших лет. А сюрпризы непредсказуемы, как сама жизнь.

Чистая условность — наделять кусок бумаги ценностью золота. Любая бумажная валюта — результат договора между людьми, а любой договор рано или поздно будет нарушен. Меняется власть, обваливается экономика, проводится денежная реформа или перестает существовать страна — и вот у вас на руках вместо обеспеченной старости и будущего детей и внуков оказывается некоторое количество никчемной резаной бумаги. Ею можно оклеивать сортир или растапливать печь, и многие разоренные и отчаявшиеся во все времена поступали именно так. Не подозревая, что работают на меня, на ценность моей коллекции. Проходит время, и разрозненные купюры, не доставшиеся огню и режущим предметам, подвальной сырости и крысиным зубам, снова обретают цену, куда более высокую, чем их первоначальный номинал.

Если монета — по сути скульптура, маленький барельеф, то бона — прихотливый графический лист, и мало какая графика может сравниться с ней по совершенству замысла и исполнения. Во все времена человеческая сущность противилась противоестественному феномену покупательной способности простой бумаги — и всеми силами наделяла бумажные деньги художественной ценностью.

Податливо гнутся прозрачные пластиковые листы альбома. Кредитный билет 1872-го с портретом великого князя Дмитрия — не самая редкая бона, но очень выразительная: этот полуповорот головы, этот надменный взгляд. В подписи управляющего Анникина есть что-то дерзкое, почти хулиганское: угловатое летящее “а”, размашистый завиток. Тоже недорогая, но любимая моя “катенька” — екатерининская сотня, на которой у государыни трогательный, едва ли не смущенный девичий вид. А вот истинная драгоценность — облигация семнадцатого: сохранность так себе, оторван уголок и рядом два чернильных пятнышка, — но это та самая, из уничтоженного тиража, с красноречивой опечаткой в имени Дзержинского…

А это откуда в моем альбоме?!. Видимо, сунул машинально между листами еще тогда, когда ездил к тете Циле. Тьфу ты. Немедленно убрать.

Несерьезно маленький бумажный квадратик с шестью издевательскими нулями, дикое лилово-зеленое подобие примитивнейшего дизайна — профанация самой сути бумажных денег. Сто процентов, так называемые “купонокарбованцы”, тьфу ты, не выговоришь, а в народе просто фантики, не продержатся долго, равно как и так называемая страна, где их отпечатали. Но обретут ли они от этого в будущем коллекционную ценность? Сильно сомневаюсь.

Бонисты — хранители самого мироздания, по договору с вечностью условно облеченного в форму таких нежных и бренных на первый взгляд банкнот. Но есть в бумажных деньгах неодолимая сила, это они, а не рукописи, по-настоящему не горят и не пропадают в сырых подвалах. Рано или поздно самыми извилистыми и невероятными путями они все-таки приходят в мою коллекцию.

И возможно, именно поэтому до сих пор не рухнул с концами столь же непрочный и условный мир.

 

У Димы Протопопова надрывалась мобила. Денег на ней почти не оставалось, и Дима страдал, раздумывая, брать или не брать. Конечно, все-таки ответил — и конечно же это оказался не спонсор, а ровно наоборот.

— Нет, — бросил отрывисто, без мата: по мобиле Дима всегда был предельно краток. — Может, завтра. Звони.

Ответной реплики он не дослушал.

Надо было что-то делать. В качестве “чего-то” Дима набрал номер спонсора и снова услышал про “вне зоны”. Вообще-то зона по спонсору плакала давно, и Дима знал, когда соглашался, его неоднократно предупреждали, что этот запросто может кинуть, — но почему, <… … …>, именно сейчас?!

Последнюю фразу он выговорил вслух без купюр, как раз когда вошла секретарша Лиля со шлейфом запаха “Нескафе”. Приняла на свой счет и попятилась за дверь.

Сегодня у Димы Протопопова еще была секретарша, был свеженабранный штат журналистов, операторов и видеоинженеров, был менеджмент и был проект. Проект по его собственной, крутой и революционной идее. Ну да, общими контурами она несколько напоминала увиденное когда-то в гостях у Шурки на его коллекционной кассете программ Би-би-си, которую тот, лоснясь и раздуваясь, крутил по видику в избранном кругу, — но в нашей стране до такого пока не додумался ни-кто! И не додумается ближайших лет пятнадцать, Дима мог поручиться, у него на такие штуки имелся безошибочный нюх. Короче, надо было что-то делать для спасения проекта, и Дима понятия не имел — что.

Позвонил телефон на столе, и Протопопов со зверским наслаждением рванул трубку: кто бы то ни оказался, он попал. По обычному, особенно офисному, телефону Дима краток не был.

Попала Анжеличка, Димина актуальная. Выслушав неизбежное хорошо если на треть, она что-то невразумительно прорыдала и бросила трубку. Коза, с ненавистью подумал Дима. Немного нежности ей — посреди рабочего дня!..

Кроме всего прочего, у него был сегодня вечером эфир “Городов”. Несколько секунд Протопопов с наслаждением смаковал иллюзорную возможность положить с прибором на эти <… … …> “Города” и не явиться в прямой эфир. И дома по телику полюбоваться на заставку, которой они будут лихорадочно крыть.

Послышался короткий бабий перевизг, и ворвалась Элла с подводками. У Эллы, старой полковой лошади и бывшего диктора Центрального телевидения, было хобби — растаптывать на скаку хрупкую Лилю, особенно если та оказывала сопротивление. Но подводки Дима и вправду требовал показать как только, так сразу, и Элла умчалась победительницей.

Черкая зеленой пастой теплые, подкрученные по краям новенькие компьютерные распечатки, Дима на мгновение позабыл обо всем — и представил, как это будет, и офигел от собственной крутизны. Вся же, вся абсолютно, оптом, страна подсядет, влипнет намертво, станет смотреть не отрываясь, как “Рабыню Изауру”! И набавлять громкость, и бегать в туалет в рекламную паузу, и на следующее утро взахлеб обсуждать в транспорте, в очередях и на работе: кто, с кем, каким образом и за кого. Куда там драным и уже, честно говоря, примелькавшимся до оскомины “Городам”…

Спонсор прохлаждался вне зоны. О чем пока не знали журналисты, операторы и видеоинженеры, не знал менеджмент и даже секретарша Лиля. А дуры и кретины, позавчера прошедшие кастинг, — тем более.

Сегодня у Димы был первый съемочный день. И съемки, <… … …>, должны начаться!!! — несмотря ни на что.

Мобила взорвалась в его руках, и Дима ответил сразу, машинально, не раздумывая.

— Ты идешь?! — гаркнул Цырик.

Протопопов отозвался предельно кратко:

— Иду.

Но никуда не пошел. Поскольку в ту минуту, когда Дима швырял в пасть раскрытому дипломату стопки нужных и ненужных распечаток, в кармане его летнего кашемирового пальто завибрировал пейджер.

Сообщение, как всегда, <… …>, прошло максимум до половины. Но этой половины — четверти, трети? — Протопопову хватило.

Он стоял посреди кабинета, читал пейджер и думал. Пока не заглянула с каким-то идиотским вопросом Лиля, на которой можно было сорваться и оторваться, вырываясь заодно из мертвого ступора.

А текст был буквально такой:

ОТДАЙ ПОЖАЛЕЕШ ВЕДЬ КАЦНЕЛЬСОН СУКА ЖИДО

 

В редакцию Таня забежала в нарушение контракта, пока рабочие монтировали пэтээску, операторы курили в теньке, рыба в линзах отошла к таксофону звонить, а симпатичный Антон пообещал, что не выдаст.

Никаких особенных дел у нее в редакции не было, но жениху все же удалось раскачать ее нервы на предмет опасности авантюры, и Таня хотела показаться народу: сегодня с утра она еще жива — на случай, если что.

Народу, понятное дело, в такую рань не оказалось. Громоздились на столе расчерченные от руки макеты вчерашних полос: ответсек Пал Семеныч не признавал компьютеров, держал у себя пачку фломастеров и считал колонки в строках, а не в тысячах знаков — и никогда, кстати, не ошибался. Принтер был завален распечатками приколов из Интернета, которыми админы Вася и Жорик каждый раз его загружали четко под сдачу номера, вызывая нецензурные вопли новостийщиков со второй полосы; когда неторопливый струйник справлялся с задачей, ни новости, ни приколы уже никому не были нужны. Они обильно устилали подоконник, весь в сигаретном пепле и в кольцах от кофейных кружек. Танина была с лягушкой “Никогда не сдавайся”. Не мылась она тоже никогда.

Таня выглянула в окно. Рыба еще не вернулась, операторы подозрительно сгрудились в кружок за углом, а симпатичный Антон слонялся туда-сюда, периодически попадая в солнечные квадраты между домами, и тогда ярко вспыхивала мобилка — он крутил ее то на пальце, то на запястье. Антон успел рассказать Тане, что учится в строительном ПТУ, а город, откуда он приехал, назывался чуть ли не Задрючинск, точнее она не запомнила. Но в новенькой “монтане”, со стильной стрижкой и фирменным телефоном Антон выглядел так, что полюбоваться на него было бы полезно и Таниному жениху, и всей редакции.

Мобилку им вообще-то выдали одну на двоих, с правом трех звонков. Но юноша возрадовался настолько, что Таня и не претендовала.

Тем временем в коридоре хлопнула дверь, и появился Кирилл. Репортер Кира был Танин давний враг и завистник, уверенный, что ее до сих пор ведет по карьерной линии незримая рука Димы Протопопова, с которым он, кстати, вместе учился на журфаке (она сама, если уж на то пошло, после восьми классов и педтехникума в родном городке не училась нигде и не собиралась). Недавно Кирилла, а не Таню, назначили делать еженедельную полосу расследований и сенсаций, и он весьма пакостно торжествовал. Но как свидетель, если что, годился.

— Салют, — сказала Таня на опережение. — Поработать пришел?

— Поработать, — мрачно бросил Кира. — Однако ты вырядилась, подруга. По кофейку?

Таня не отказалась. На мышьяк у Кирилла ни в жизнь не хватило бы духу.

Сидя на подоконнике и прихлебывая из душительницы-лягушки, Таня демонстративно следила взглядом за симпатичным Антоном. Хоть бы голову догадался поднять, дурачок.

Но Кирилл сообразил и так:

— Твой, что ли?

— Да, — рассеянно бросила Таня. — Сейчас убегаю. Хорошо, что с тобой пересеклись. У тебя ничего новенького?

Она подставлялась сознательно, потому что ее задание, сопряженное с данной авантюрой, было одобрено Главным, и Кира мог засунуть свою начальничью самодеятельность очень и очень далеко.

— Есть пара идей, — начал было Кирилл, но не повелся — умный, сволочь. — Ладно, я сам. А ты подумай на будущее: может, копнешь опять ту свою темку любимую, помнишь, с которой ты к нам пришла? Про твоих, как их там… нумизматов?

Это был точный и точечный удар. И зря она думала, что он забыл.

Таня поставила чашку и спрыгнула с подоконника.

Кирилл смотрел насмешливо и злобно.

— Бонистов, — все-таки поправила она. — Нет. Я за эту тему больше не возьмусь.

— Почему это? — издевательски осведомился Кира.

И Таня сказала почему.

 

Больше всего это напоминает собрание тайного ордена, скрытое от глаз непосвященных. Аналогия, возможно, поверхностная и декоративная, но более точной не найти все равно.

Аллея парка запятнана солнцем, под ногами шуршит мелкий гравий и потрескивают первые сухие листочки, тонкий намек на приближение осени. Нахальные голуби толпятся на пути, лишь в самый последний момент соизволяя отойти в сторонку. Голубей кормит маленький мальчик, рассыпая из пластмассового ведерка крошки хлеба, наполняющие его доверху. Его бабушка на ближайшей скамейке периодически покрикивает поверх книжки “Марианна и герцог” с роковой брюнеткой на обложке. Рядом в новой польской коляске спит младенец, его длинноногая мамаша неприлично долго щебечет по мобильному телефону.

Дальше следуют несколько лавочек с шахматистами. Эти тоже образуют подобие тайного ордена, хоть и заметно ниже рангом, вроде гильдии ремесленников против дворянского собрания. Многие меня знают и приветствуют со старомодной шахматной вежливостью, спеша тут же вернуться в свою недоигранную партию, наивную модель настоящей игры.

Еще в этом парке издавна встречаются приверженцы однополой любви, “голубые”, как сейчас почему-то говорят. Раньше они маскировались, стараясь ничем себя не выдать, и было любопытно вычленить, отличить на глаз… Теперь эти существа носят пергидрольные локоны до плеч, качают серьгами в ушах и обжимаются тут же, на скамейках. Тьфу. Но от них все равно ничего не зависит в мироздании.

А вот и “барахолка” — так народ метко и язвительно окрестил место встреч коллекционеров антиквариата. Когда-то и они претендовали на тайную и высокую миссию хранителей памяти и времени — но не теперь, когда в ряды истинных ценителей истинных ценностей, простите мне шероховатый каламбур, влились мутным потоком случайные неудачники, стремящиеся подзалатать зияющие дыры своего жизненного краха продажей дедушкиных часов или прабабкиного лорнета. Так в подпольном цеху разбавляют хорошее вино подкрашенным сиропом с уксусом, и от вина остается одна этикетка. Они и сами это понимают. Здороваясь, виновато прячут глаза.

Меня обгоняет человечек в линялой китайской тенниске, его спортивная сумка топорщится квадратным краем, и я точно знаю, что там лежит кляссер с монетами. Нумизматы — отдельная каста, и нам с ними, в общем-то, нечего делить. Но, провожая такого взглядом, все же испытываешь странное чувство, сродни легкой, растворенной почти до прозрачного, смеси пренебрежения и зависти. Их мир линеен и прост, он движется от прошлого к будущему с той же неизбежностью, что и небесные тела по своим математически просчитанным орбитам. Я бы даже сказал, это идеальный мир. Задуманный кем-то красивый и точный прообраз; однако его проекция на объективную нашу реальность ушла от него очень и очень далеко. Настолько, что этот мир практически потерял жизнеспособность. Если бы не мы.

— Вас не было в прошлую пятницу, — обернувшись, с едва уловимым оттенком обвинения бросает нумизмат.

— Уезжал по делам.

По моему корректному тону становится понятно, по каким именно. Человечек в тенниске поспешно кивает и отходит к лавочкам, присоединяясь к группке таких же, как он.

Я прохожу еще несколько метров. Это здесь. И я пока один.

Присаживаюсь. Мимо проходят, держась за руки, парень с девушкой, красивые и глупые, как сама юность. Ноги девушки бесстыже обтянуты от сих до сих блестящим трико бирюзового цвета: новая мода, а называется “лосины”, прямо указывая на времена, когда облегающие штаны для военных шили и вправду из лосиной кожи. Не бывает ничего нового, возвращается все, выходит на который круг, и с каждым витком нарастает энтропия, повлиять на которую можем только мы. Не всегда. Отнюдь не всегда, увы.

Я уже вижу вдалеке Виталия Ильича. Киваю, делаю ладонью приветственный знак.

В этот момент девушка оборачивается и, кажется, принимает мое приветствие на свой счет. Улыбается в ответ. Ее лицо наполовину скрыто за большими дымчатыми очками, и все равно мне кажется, будто я где-то встречал ее раньше. Но даже если и так, не мог же я ее запомнить — такую глупую и молодую.

— Рад видеть в добром здравии, — с трогательной учтивостью здоровается Виталий Ильич, и легкий тремор в уголках губ выдает, насколько ему не терпится перейти к делу. — Принесли?

Я вынимаю альбом.

— Не пресс, — извиняюсь заранее, как требует того наша цеховая вежливость. — Но состояние хорошее, увидите.

— В прессовом этих бон, боюсь, и не осталось, — сочувственно говорит он. — Разве что в коллекции у Тронского, но он не продаст.

Вздыхаю с усмешкой:

— Трудно иметь дело с Тронским.

Все это слова, слова, слова. Они не значат ничего — и все-таки должны быть произнесены: чтобы сцепилось, сдвинулось, заработало, чтобы свершился ритуал. Когда коллекционная бона переходит из рук в руки, меняя владельца, происходит тот самый момент перераспределения и балансировки, позволяющий приблизить мир к равновесию. Разумеется, это мелочи, незаметные колебания — но даже и они могут попасть в резонанс и оказать решающее воздействие на могучие процессы, о которых большинство не догадывается вовсе, а полную их картину не представляет себе никто.

Виталий Ильич счастлив. Рассматривает новое приобретение, влюбленно щурясь на солнце сквозь близорукие очки. Я прячу полученную от него сумму в карман, не пересчитывая: наша миссия с годами вырабатывает великолепное презрение к деньгам как банальному средству платежа.

Тем временем подходят и другие, свои, проверенные люди. Здороваются, рассматривают новоприобретенную бону Виталия Ильича, высказывают суждения о ней и на общие темы.

— Вы слышали? — вдруг спрашивает один. — Они ее готовят. Уже скоро.

Порыв ветра гонит по гравию сухие листочки, кричат дети, шумит дорога за углом, и все эти звуки перемалывают, стирают в порошок, втягивают в себя то длинное слово, которое он только что произнес.

 

Танин жених не считал себя вправе потерять их из виду, и вскоре “вольво” начала сильно усложнять ему жизнь. Пришлось припарковаться в неположенном месте и сбежать, не дожидаясь неприятностей.

Таня и блондин успели уйти далеко, он еле догнал их, свесив набок пересохший язык. К счастью, в конце парка, возле клумбы, они уселись на лавочку, хорошо просматривавшуюся из-за живой изгороди. Конечно, на него, присевшего за кустиком, косились с явным подозрением, но Танин жених сделал вид, что вполне цивильно ищет оброненные ключи.

Блондин держал Таню за руку. Вернее, это она сжимала зачем-то пальцами руку блондина. Что-то ему говорила, длинное, без единой паузы на ответ. После чего они встали и снова пошли.

Кстати, жениха Тани звали Артем. Но ей не нравилось его имя.

Он как раз вылезал из-за изгороди, когда мимо, прямо по дорожке парка, прогрохотал микроавтобус, на трапециеобразной заднице которого маячила знакомая всей стране квадратная единица — эмблема телеканала. Выбравшись, Артем столкнулся лицом к лицу со старушкой, прошипевшей что-то возмущенное про совесть; не понял, относится это к телевизионщикам или к нему.

Он снова припустил бегом и догнал парочку в критическую минуту: они как раз садились в пойманную машину. Таня договаривалась с водилой — в знакомой и всегда возмущавшей жениха позе, изящно изогнув поясницу и выпятив задницу, что в этих ее диких босоножках и лосинах выглядело совсем уж запредельно. Договорилась, села назад, к блондину, и хлопнула дверцей. О том, чтобы вернуться к “вольво”, не было и речи. Как только они отъехали, Артем тоже бросился голосовать, но, конечно, потратил на это куда больше времени.

К счастью, у него была хорошая зрительная память, а впереди на дороге — не так уж много машин.

— Жэна? — понимающе спросил водитель кавказской национальности.

— Невеста, — честно сознался Артем.

— Зачэм тэбэ такой нэвэста? — прозвучал философский вопрос.

Артем не был уверен, что знает зачем.

Момент, когда они затормозили и вышли, он чуть было не пропустил. Выскочили буквально на ходу, потому что встать там было негде: участок дороги полукругом загромождали шестисотые мерсы и навороченные джипы. Кавказец не рискнул проделывать тот же трюк, и в результате Артему пришлось возвращаться метров на двести назад.

Но увидел он их, слава богу, сразу. Таня и блондин сидели за столиком в баре, у самой стеклянной стены, чем значительно облегчали ему задачу: он мог, почти не вызывая подозрений, слоняться по противоположной стороне улицы, пригибаясь за автопарком посетителей бара. Назывался бар, кстати, “Сто баксов”. Артем предположил, что это размер минимального счета, и с ненавистью уставился на блондина сквозь темноватое, возможно пуленепробиваемое стекло. Впрочем, пули под рукой у него все равно не было.

А события в баре развивались так.

Подошел официант. С ним долго и мило общалась Таня, а блондин напряженно глядел в окно, так что Артем счел правильным спрятаться за деревом. Затем, в ожидании заказа, блондин барабанил пальцами по столу, а Таня снова болтала, бурно, тоже не без нервов, жестикулируя. Им принесли по пиву; блондин облился. Затем выставили на стол кучу всякой еды, и Артем на расстоянии оценил счет: никак не меньше ста баксов. Будучи юношей из хорошей новорусской (а вернее, старой номенклатурной) семьи, он ориентировался в ценах.

Затем Таня поднялась и вышла, вероятно в туалет. Не было ее долго. Пришел официант, убрал посуду, пришел опять с кожаной папочкой. Блондин заглянул в нее и тут же захлопнул, словно школьница, которой подсунули порноснимок. Естественно, через пару секунд заглянул еще раз.

По улице прогромыхал троллейбус, и когда Артем снова увидел окно и столик, блондина за ним уже не оказалось. Секунды через две он вышел, воровато оглядываясь, из дверей бара, и ненавязчиво заспешил по улице прочь.

Кипеж поднялся через пару минут. Из бара выскочили официант и двое квадратномордых вышибал, огляделись по сторонам, заметили вдалеке блондина и ринулись в погоню. С оглушительной сиреной подрулил очередной мерс, остановился поперек дороги, из него высыпались, матерясь, многочисленные братки в черной коже, Артем и пересчитать их не успел. Он мучительно решал: бежать, куда все побежали, или остаться здесь, на посту? Ведь Таню он с тех самых пор не видел.

Нерешительность всю жизнь его подводила. Прошла куча времени, братки и вышибалы вернулись (судя по мрачным мордам, не поймав), а Таня так и не появилась. Не исключено, что она успела проскочить в те несколько минут, когда он отправился было догонять.

...За дворник “вольво” заткнули штрафную квитанцию, и Артем с наслаждением порвал ее в клочья, хотя обычно честно платил. Сел за руль и рванул с места, распугивая голубей.

Он ехал по вечернему уже городу и строил неубедительные планы мести, когда вдруг — именно вдруг, как здрасте! — заметил впереди Таню с ее блондином. Разумется, стоило прибавить скорость, когда они нырнули в одну из многочисленных темных арок, ведущих во внутренние дворы. Хорошо, что наблюдательный Артем успел заметить ориентир: припаркованный рядом лунно-белый в сумерках микроавтобус с единицей на заду и дверцах.

Когда он вбежал под арку, драка была уже в разгаре.

Трое или четверо — сосчитать снова не удалось — дубасили блондина, тот, Артем отдал должное, довольно внятно сопротивлялся. Таня стояла в сторонке, под стеной, и вопила на грани ультразвука: таких воплей за все полтора месяца знакомства он, жених, ни разу от нее не слышал.

А у Артема был, между прочим, второй юношеский разряд по самбо. Перебросив через плечо первого хулигана, он заломал руку второму, тут же с готовностью осевшему на землю, подступил к третьему, самому понятливому и потому испарившемуся на месте, и так практически по трупам геройски приблизился вплотную к блондину.

Тот посмотрел на неожиданного союзника неприятно сверху вниз и хрипловато выдохнул:

— Спасибо.

— Ей скажи спасибо, — огрызнулся Артем и обернулся.

Барышня под стеной перестала вопить и смотрела на него с явным интересом, сдвинув на лоб огромные очки. И это была вовсе не Таня.

 

Бомбу в машине обнаружил Шамиль, шофер Димы Протопопова, потому что она очень громко, демонстративно и нахально тикала. Впрочем, сам Дима наверняка не обратил бы внимания, и хорошо, что у него пока еще был шофер. А также служебная машина с логотипом на дверцах, которую, если честно, в случае чего было бы не слишком жалко.

Хуже, что пришлось ждать, пока приедут менты и минчеэсники, пока разминируют автомобиль и многократно допросят не только Шамиля (едва не задержанного по подозрению и лишь по Диминой протекции отделавшегося подпиской о невыезде), но и самого Диму. Спросили, нет ли у него врагов и завистиков, и он, на свою беду, взялся перечислять.

Руководить съемками пришлось параллельно допросу, дистанционно, по мобиле. Руководить пошагово и прицельно, поскольку сами эти идиоты не справлялись ни с чем. О том, в какие оно в итоге вылилось бабки, Протопопов старался не думать. К тому же у него все равно не было никаких, что пока удавалось скрывать.

Закончили далеко за полночь. Проводив ментов и отпустив Шамиля, поскольку ехать домой не имело смысла, вконец окосевший Дима потребовал в монтажку весь — слышите, <... ... ...>, весь! — отснятый за сегодня материал. И только собрался идти, как снова запиликал телефон, еще с утра переведенный, на радость грабителю с большой дороги, мобильному оператору, на пакет безлимитного кредита под проценты.

— Как там дедушкины денежки, Кацнельсон? — осведомился бархатный женский голос. — Те, из швейцарского банка? Ты же их бережешь, хранишь по всем пра...

Дима отключился, не дослушав и ничего не ответив. После чего долго и тупо стоял в пустом коридоре студии и, глядя в потухший телефон, подробно и громко выговаривал все, что ощущал по данному поводу. Не думал, нет: внятных мыслей у него не было ни одной. Кроме той, что следовало бы, наверное, все-таки рассказать ментам, но ее Дима отмел как невнятную. И вообще, по документам он всю жизнь был Протопопов, и совершенно не улыбалось ни с того ни с сего проходить в милицейских протоколах Кацнельсоном.

В монтажке он тоскливым взглядом окинул неровную башню из кассет в серых коробках, отпустил, не глядя, юную ассистентку, имени которой не помнил (да, у него пока еще была и ассистентка, и даже дежурный водила, чтоб отвезти ее домой), зарядил верхний бетакам и начал смотреть.

Временами Дима отчаянно матерился, поражаясь, как всегда, человеческой тупости и способности банальным браком вроде микрофона в кадре запороть отличный план; то и дело ставил на “стоп”, отматывал назад, отмечая себе в блокноте хронометраж нормальных кусков, по ходу расшифровывал вкратце особенно ударные синхроны. В принципе получилось гораздо лучше, чем он ожидал. Хоть и, конечно, в разы хуже, чем если бы он руководил съемками сам. Правда, пришлось бы находиться в нескольких местах одновременно, однако для Димы Протопопова не было ничего невозможного. На телевидении он мог все, особенно перед камерой. Подводки, кстати, придется писать завтра, после, <... ...>, бессонной ночи, <... ... ...>, с заплывшими глазами. Впрочем, он прекрасно знал, что камера любила его и таким.

А когда в кадр попадала Таня, Дима удовлетворенно улыбался. Таню он отследил еще на первом этапе кастинга и очень, очень хотел зарезать ее, <...>, чтоб знала.

Но не стал.

 

Пружинных кроватей в комнате, куда их запустили ночевать, было две, а вот матрас только один. Симпатичный Антон героически вызвался спать без матраса. У Тани была идея получше: пройтись по общаге и поискать. Может быть, где-то не заперта дверь и валяется лишний. Или попросить у кого-нибудь.

Общага стояла пустая и гулкая, как замок с привидениями. Все двери были закрыты намертво. Студенты на каникулах, прикинула Таня, вступительные экзамены везде закончились, так что абитура тоже съехала, а до начала учебного года еще далековато. Нет, но кто-то ведь должен был остаться! Если уже учишься в столице!!. какого, спрашивается, сматываться на лето в свой Задрючинск?!

Это у нее было личное. Таня в свое время тоже надеялась поступить на журфак, и даже прошла творческий конкурс, и на четыре сдала историю! — но срезали на сочинении, а тут как раз подвернулся Дима Протопопов... в похожей, кстати, общаге. Таня потом долго пыталась доискаться, что он там, собственно, делал, однако Дима каждый раз ухитрялся съехать на другое или, чаще, на секс.

Воспоминания Таню не на шутку разозлили. Очень надо!.. Если уж на то пошло, в комнате с единственным матрасом сидел сейчас Антон — и в самом деле весьма симпатичный.

По ассоциации она, конечно, вспомнила и о женихе, но тут из-за одной из дверей донеслись не то чтобы голоса, но явно какие-то звуки. Отследив по яркой полоске нужную дверь, Таня корректно постучала: все-таки второй час ночи, и она была готова к тому, что столь поздний визит не поймут. Хотя, с другой стороны, у студентов по-любому должна быть ночная жизнь...

Звуки за дверью вырубились мгновенно и внезапно, как электричество в ее родном городе во время веерных отключений. Ага, и свет тоже, только секундой позднее.

Не надо было так явно разжигать Танино любопытство.

Для проформы она постучала еще раз, а потом толкнула дверь и вошла: запереть не успели. Зато она успела увидеть в темном окне еще более темный силуэт, выпрыгнувший наружу с подоконника. Четвертый этаж! — ужаснулась было Таня, но решила, что там наверняка подходит к стене какая-нибудь крыша.

Гораздо больше ужасал запах: даже странно, что она его не унюхала еще в коридоре. В комнате давно и прочно угнездилась застарелая, оседлая бомжатня. Бомжей Таня не боялась, они сами были пуганые, что доказывало бегство через окно, а потому спокойно включила свет.

Матрасов тут валялось много. Но брать их явно не стоило.

Она уже собиралась выключить свет, развернуться и уйти, как вдруг увидела на одном из них, у стены, длинную неподвижную фигуру, до подбородка прикрытую общажным клетчатым одеялом. Выше одеяла топорщилась кустистая седая борода, смотрел в потолок заострившийся профиль. Труп.

Или живой?..

Таня смотрела, все никак не трогаясь с места, а в висках пульсировала и билась огромная раскаленная площадь, тогда ведь было такое жаркое лето — год назад, — и колючее дыхание в пересохшем горле, и нужно, необходимо добежать!.. и мертвый Мендель Яковлевич с расколотым небом в глазах. А может, он был еще жив, только она все равно не знала, что делать. А люди проходили мимо, чужие и равнодушные, лишь через целую вечность какой-то мужчина притормозил и согласился вызвать “скорую”.

Мендель Яковлевич был необыкновенный, потрясающий, фантастический старик. Это он по-настоящему (а никакой не Дима Протопопов!) укоренил ее в газете, рассказав о бонистах, их обычаях и тайнах гораздо больше, чем она догадалась у него спросить, глупая девчонка из провинции не с диктофоном даже, а с блокнотиком в руках. Мендель Яковлевич тоже был чужой в этом городе, приезжал не так часто по своим коллекционерским делам — и, случалось, звонил Тане, предлагал выпить чаю, и она всегда соглашалась, отменяя деловые встречи и разочаровывая женихов... И ее потом не один месяц трясло при мысли, что она никогда-никогда не узнает, зачем он звонил в тот день и что хотел сказать.

Таня сглотнула, сцепила зубы и на цыпочках подошла к бомжу. Наклонилась, полная решимости отогнуть край одеяла и отыскать на шее пульс. Услышала сиплое дыхание и мощную вонь перегара — или запахи все-таки не слышат, а унюхивают?.. Короче, тьфу.

...Симпатичный Антон лежал на матрасе и, как ей показалось, дрых без задних ног; ноги у него, кстати, оказались умеренно волосатые. “Монтана”, аккуратно сложенная, висела на спинке стула.

Но при Танином появлении он мгновенно подскочил в положение сидя, подтянул до пояса одеяло, точно такое же, как у бомжа, и с надеждой спросил:

— Нашла?

— Двигайся, — сказала Таня. Для долгих разговоров она слишком устала.

— Чего? — обалдело спросил симпатичный Антон.

— Двигайся, говорю, к стенке. Я худая и не храплю.

— А...

Он оглядывался по сторонам, кругообразно мотая головой, и Таня без труда отследила его несформулированную мысль:

— Думаешь, у них и здесь камеры? Вряд ли. И вообще я выключаю свет.

Лосины и блейзер “от кутюра” (хотя, скорее, с челночного рынка) она сняла и повесила на тот же стул уже в темноте.

 

— Отпечатали давно, только не рискуют пока вводить, — говорит старик Тронский, сам Тронский, легенда отечественной бонистики. — Я по своим каналам достал образцы. Странно, я думал, вы в курсе, раз только что оттуда.

— Я ездил совсем по другому вопросу.

Рассматриваю разноцветные купюры скорее из вежливости, но не могу не отдать должное: да, это уже похоже на деньги. Портреты наших общих князей и малоизвестных национальных деятелей, на обороте архитектурные памятники, угловатая подпись директора их нацбанка — забавная фамилия. Неплохая графика, правильная на ощупь бумага, пристойная защита. Возвращаю боны Тронскому, он бережно прячет их в альбом. Значит, у них там все-таки страна. Если, конечно, рискнут ввести в обращение эти... гривни, гривны?

— Кстати, что вы думаете о нашей грядущей деноминации? — спрашивает он.

— Ну это пока еще только проекты... Или у вас уже тоже есть образцы?

Старик Тронский любит, когда ему льстят, все это любят. А мне кое-что от него нужно.

— Вы мне льстите, я не всемогущ. — Редко кому удается увидеть его улыбку. — Но деноминация неизбежна, и мы должны быть готовы.

— Безусловно.

Предупреждение Тронского — это уже не смутные слухи, шелестящие сухими листьями по аллеям парка. Старик знает, о чем говорит: в мире бонистики он знает абсолютно все. Собственно, именно поэтому я и пришел к нему. И, откровенно говоря, сейчас я не слишком расположен и готов обсуждать судьбы мироздания.

— Вацлав Казимирович, — перехожу наконец к делу. — Я пришел просить вашей экспертной оценки.

— Вы? — Своим подчеркнутым удивлением он возвращает, как мяч в игре, мою недавнюю лесть.

— Боюсь, это вопрос из области, в которой сам я малокомпетентен... Сколько может стоить сейчас вот эта бона? В удовлетворительном состоянии, — на всякий случай уточняю я.

Даже эту скверную фотографию дилетантского рисунка удалось раздобыть с величайшим трудом, через посредничество знакомого букиниста. (Тоже, замечу в скобках, каста, претендовавшая когда-то на тайное хранительство мира, но их время уходит под натиском компьютеров и уважительно именуемого с большой буквы Интернета: наступление только началось, но я уже вижу, к чему оно приведет в итоге.) Более точного и достоверного изображения просто нет; но нам, понимающим, достаточно.

Тронский молчит.

Но я готов с честью выдержать любую паузу.

— Она нисколько не будет стоить, — медленно чеканит старик. — Если вам кто-то предлагает, это стопроцентно фальшивка. После пожара в семьдесят четвертом таких бон нет на рынке.

— А в частных коллекциях?

Губы Тронского снова трогает улыбка. На этот раз такая, что даже я сам предпочел бы ее не видеть.

— В моей коллекции их нет.

Дальнейшие расспросы не имеют смысла. Если бы те боны где-то проявились, каким-либо образом вышли в оборот — старик бы знал. Впрочем, я так и думал. Но если оставалась ничтожная доля процента вероятности, что им удалось проскользнуть мимо меня, теперь ошибки и неточности быть не может. Нет сомнения, они до сих пор там, в персональной ячейке сейфа швейцарского банка, одного из немногих надежных мест в этом мире.

Или в руках у моего знаменитого на всю страну дальнего родственника, раздолбая и бабника Димы Протопопова.

Одно из двух.

Еще десять минут маловажных, ритуального толка разговоров, и я поднимаюсь. Благодарности, традиционное восхищение коллекцией, сожаление о редкости наших встреч, необязательные договоренности, прощание.

Я уже на лестничной площадке, хозяин закрывает за мной дверь, и тогда из-за стремительно сужающейся щели доносится ворчливое:

— Не понимаю. Чтобы я, Вацлав Тронский, охотился за сокровищами Менделя Кацнельсона?!

Запредельная концентрация сарказма в старческом голосе.

Спешу уйти.

 

— Пацаны, не мешайте, — попросил Дима Протопопов, и в голосе независимо от него проскользнула умоляющая нотка, за которую он себя тут же возненавидел. — Я же сказал: завтра. Я пойду, я работаю...

— Мы тоже работаем, — заверил браток.

Не верить ему не было оснований. Разговаривать с ним было бессмысленно. А главную глупость Дима уже бесповоротно совершил — когда согласился отойти.

Пэтээска с видеоинженерами, операторы с камерами, менеджмент с пейджерами, ассистентка, гримерша и верный Шамиль с машиной остались на площади, за углом, и Протопопов стремился туда всей душой, словно выпавший за борт к этому самому борту. Отойти он согласился, чтобы все эти прекрасные, замечательнейшие люди, пока еще работавшие на его проекте, не услышали разговора, о содержании которого Дима примерно догадался заранее. Но не предвидел, так сказать, градуса. И серьезности намерений.

От главного, громадного и жирного братка, бычары в черной коже, несло так, будто эту кожу покрасили, забыв обработать. А Дима был близок к обмороку и без того.

— Короче. Ты конкретно попал на бабки, — сообщил браток, дыхнув ему прямо в очки. — Папа ставит тебя на счетчик.

— Двести процентов в день, — уточнил браток помельче, шакалистый и наглый.

— Хоть триста, — огрызнулся Дима, — я тут при чем? Наезжайте на Климовича. Это он вам должен, <…>, и у вас есть все контакты! Или на Климовича вашему Папе слабо наехать? Я журналист, откуда деньги у меня лично?!

— Твои проблемы, — бросил жирный бычара философски.

— Ну, допустим, я попытаюсь его найти. — Дима героически старался не мямлить. — Вот, уже звоню!

Поскольку спонсор стопроцентно переселился во вне зоны на ПМЖ, о чем дышащий в ухо браток мог и услышать, номер Дима ткнул другой, соседний в адресной книжке. Пошли нескончаемые длинные гудки; вот коза.

— Алё? — отозвалась наконец коза индифферентно-томным голосом. Хотя, Дима знал точно, на ее навороченной мобиле стоял определитель номера.

— Это Дмитрий Протопопов, — с нажимом представился он. — Ко мне тут обратились по финансовому вопросу. Девушка, передайте вашему шефу, что Папа очень недоволен.

— Передам, — пискнула понятливая Анжеличка.

— Надеюсь, вопрос будет решен в ближайшее время, — внушительно сказал Дима и отключился, пока не ляпнула чего-нибудь. Обернулся. — А сейчас мне работать надо, пацаны! Я пошел.

— Фары сыми.

— Что?

Для разборок по понятиям Дима Протопопов все-таки был дремуче интеллигентен.

Мелкий браток подпрыгнул и ловко сдернул с Диминой переносицы очки. В то же мгновение жирный, превратившийся в расплывчатое зловонное пятно, двинулся странным образом, а дальше все потонуло в фейерверке искр. Мне же сейчас в кадр!!! — осознав происходящее, мучительно и молча простонал Дима.

К счастью, больше не били.

— Ты на счетчике, — внушительно повторил бычара. — Папа не фраер, так что не думай слинять. Ищи бабки.

Перед глазами летало разноцветное. В руку что-то ткнулось, Протопопов на ощупь догадался: очки. Чуть не сказал спасибо и громко выматерился, чтобы это скрыть.

— Продай тачку, — посоветовал, судя по писклявому голосу, шакалистый. — Или хату. Или бумажку из дедова наследства.

Чихнул, отъезжая, братковский БМВ.

Дима Протопопов медленно нацепил очки.

— Димочка! — ахнула гримерша. — Как вас угораздило? Как вы теперь?!.

Он подробно, тщательно выбирая наиболее действенные выражения, пояснил козе, что это ее, и только ее, работа и что непрофессионалов он в два счета выкинет <…> с проекта. Гримерша заткнулась и полезла в машину за своим косметическим набором, похожим на палитру импрессиониста. Через десять минут фиолетово-багровое закрасили толстым слоем штукатурки, но с растущей опухолью и глазом-щелкой ничего поделать было нельзя, и Дима надел одолженные у Шамиля узкие темные очки. Гримерша и ассистентка умоляющим хором пропели, что это стильно.

Нечто стильное во всем этом определенно имелось.

Вот-вот должны были подогнать участников шоу. И Таню. И <…> с ней.

— Пишем подводки, — рявкнул он.

 

Симпатичный Антон так стеснялся и краснел, что жалко было смотреть. Но если на него еще и не смотреть, понимала Таня, парню настанет полный абзац. Чего она ни разу не стремилась добиться. Таня вообще не разбрасывалась мужскими трупами, а если это получалось само собой, помимо ее воли, переживала искренне.

Сейчас она переживала за Артема, своего жениха. Надо прямо сейчас, пока не начались съемки, найти таксофонную будку и наговорить чего-нибудь ободряющего ему на пейджер.

— У тебя карточка есть?

Симпатичный Антон взметнулся, как флаг над башней, и выудил из карманов “монтаны” сразу штуки три:

— На. Только я не знаю, сколько там осталось. Одна почти пустая, кажется.

— Давай сюда, заодно проверю. Покарауль здесь, если придут, скажи, я скоро.

Исправный таксофон отыскался за три квартала, как раз когда Таня, налюбовавшись на вырванные с мясом трубки и забитые всякой гадостью щели, решила уже обломаться и дать жениху возможность понервничать, что само по себе полезно. Из трех карточек симпатичного Антона две оказались совершенно по нулям, а на третьей оставалось минуты полторы. Таня потратила их на препирательства с глухой диспетчершей пейджерной связи, и страшно было представить, какой текст получит Артем, если, конечно, вообще получит. Однако подкормленное чувство вины заткнулось, и Таня, бросив карточки веером на месте, зашагала обратно, готовая к новым свершениям и авантюрам.

Каковые не замедлили вырулить из-за угла ей навстречу.

На вид это был двухметровый самец гориллы в камуфляже, молодой для Афгана, однако в самый раз для только-только из Чечни: физиономия, во всяком случае, совершенно маньяческая. Таня искренне изумилась, когда он молвил хриплым, но почти человеческим голосом:

— Пошли.

— Извини, тороплюсь, — твердо сказала Таня, не останавливаясь и прикидывая на ходу, куда он теоретически может ее затащить и в какую сторону лучше смываться.

— К тебе разговор. У серьезного человека.

Удивительно, как ему удавалось выговаривать столько длинных слов: видимо, хорошая память. Самодеятельность в виде военной хитрости с его стороны исключалась абсолютно. К тому же он грамотно и намертво блокировал дорогу; Таня сделала по паре пробных шагов вправо-влево и вздохнула:

— Ну допустим. Где он там, этот человек?

— Пошли.

...Разговаривать в шестисотом мерсе мерзковатого цвета бордо Таня наотрез отказалась: перед отъездом в столицу она пообещала маме не садиться в чужие машины и слово держала до сих пор. Тогда серьезный человек в пиджаке под цвет тачки тяжело вылез наружу и повел ее в бар напротив. Заведение было тоже мерзковатое, прокуренное до состояния газовой камеры, но выпендриваться дальше Таня не решилась.

Камуфляжный маньяк-телохранитель остался при входе. Серьезный человек рухнул за столик, Таня присела тоже. Подрулил официант и принял заказ чисто на мигах: серьезного человека и его вкусы здесь явно знали.

Он не торопился. Тяжело пыхтя, вытер платком с неразборчивой монограммой мощную шею, на которой блеснула толстая цепь, высморкался туда же, оперся локтями на пискнувший стол и побарабанил короткими пальцами с двумя золотыми перстнями-печатками и одной обручалкой с брюликом. Часы “Rollexx” на его рыжеволосом запястье показывали девять тридцать пять; Таня рисковала опоздать на съемки. Впрочем, не исключено, что рисковала она гораздо большим.

— У меня к тебе разговор, — наконец весомо уронил он.

Она об этом в принципе уже знала. Но предусмотрительно кивнула.

— Триста баксов, — сказал серьезный человек.

Тут она не сдержалась и хихикнула. Собеседник среагировал мгновенно:

— Хорошо, пятьсот. Но не больше.

И надо было доходчиво объяснить ему сущность ошибки: в цензурных словах, ласково и без прямых издевательств, — но Таню разобрал смех, и она ничего не могла с этим поделать, хоть и знала, что со стороны ее хиханьки-хаханьки выглядят прямым поощрением. Но ей уже давным-давно не предлагали вот так, откровенно, суммой. Ладно еще когда она только приехала в столицу и выглядела полной дурой-провинциалкой в своих дырявых вареных джинсах...

Серьезный человек смотрел обескураженно. Таня нарывалась.

— Вы, наверное, не поняли... — наконец выдавила она между неостановимыми спазмами хохота. — Я не...

— Это ты не поняла. Пятьсот баксов, и ты приносишь мне информацию.

Таня проглотила последний смешок. Подняла глаза и, глуша подступающий страх, ляпнула на автомате:

— Вы из КГБ?

Серьезный человек не счел нужным комментировать подобную глупость, близкую к оскорблению. Глянул на свой “Rollexx” о четырех циферблатах: похоже, он куда-то опаздывал тоже, и это сближало. А может, все-таки попробовать послать? — с надеждой подумала Таня. По идее, съехать с темы было еще не поздно, не закатают же ее в асфальт лишь потому, что она посидела с этим, в бордовом пиджаке и с цепью в полпальца (про КГБ и вправду получилось не очень), за одним столиком... И ведь не сказать, чтобы она аж настолько жить не могла без авантюр.

Серьезному человеку принесли рюмку коньяку и блюдечко с селедкой. Тане — ничего, и это было обидно. Вздернув подбородок, она подцепила повелительным взглядом официанта и, пока не смылся, нагло заказала апельсиновый сок.

После чего отступать было уже, понятно, некуда.

— Я вас слушаю, — с вызовом заявила она.

— Короче, тема по одному фраеру. — Он хряпнул коньяку, занюхал селедкой и явно расслабился. — Ты его знаешь и щас увидишь, продюсер вашего долбаного телешоу. Димка Протопопов.

— Дима?..

Нельзя сказать, чтобы Таня выпала в осадок.

Таня растеклась по столику тонким слоем, рассыпалась каплями на непромокаемой скатерти и испарилась невидимыми струйками, смешавшись с продымленным ядовитым заменителем воздуха. Она не знала. Она понятия не имела, правда. Она не спрашивала, а никто не удосужился ей сказать.

И разумеется, тут же опрокинула локтем свой апельсиновый сок.

 

Артем ничего не имел против Димы Протопопова. А терпеть его не мог бескорыстно, из чисто физиологического отторжения. Оно давало себя знать каждый раз, когда Таня смотрела эти долбаные “Города”. Их длинноносого и крайне антипатичного ведущего она тоже терпеть не могла, о чем рассказывала подробно и со вкусом, мешая Артему угадывать, а то и вырубала на протопоповском полуслове, не дав узнать, кто выиграл суперприз, — но в следующую пятницу включала опять.

Так что отвратную долговязую личность в светлом кашемировом (плюс тридцать два в тени!) пальто и в идиотских темных очках, будто снятых с какого-то чурки, Артем опознал сразу. Личность стояла напротив телекамеры, держала перед щуплой грудью мохнатый микрофон на синем кубике с единицей и длинно, безостановочно материлась.

Вокруг суетились. Протопопова пудрили, причесывали, наглаживали, ему показывали какие-то распечатки, заворачивающиеся в трубочку, что-то сбивчиво орали в оба уха, телеоператор склонился над штативом, второй кренился под тяжестью камеры на плече, фотограф прыгал около, прицеливаясь огромным объективом, а знаменитый ведущий клал на них на всех многоэтажно, и его известный всей стране бархатный голос отзывался в огромных колонках, установленных по углам огороженной площадки.

За оградку, кстати, Артема не пустили. Пришлось толпиться снаружи, в плотном сборище прочих зевак. Но так было даже лучше, он вовсе не хотел бросаться в глаза.

Светку с Вованом Артем увидел сразу, возле дальней стены, и в первый момент снова принял Светку за Таню (и ничего общего! — только прическа и прикид), и матюкнулся бы, если б имел в этом деле хоть какие-то шансы против конкурента. Завертел головой и, проскользнув мимолетно по второй аналогичной парочке, в конце концов высмотрел Таню. И сразу понял: с ней что-то очень, глобально, в высшей степени не так.

Таня сидела под стенкой на корточках, втянув голову в плечи, и отчаянно пыталась слиться со штукатуркой, как ящерица, что при ее дикой расцветки шмотках было несколько проблематично. Тане вообще плохо удавалось маскироваться на местности: она выстреливала собой на любом фоне, ярко вырывалась из любой толпы. Например, когда он, Артем, ее впервые встретил там, на выставке...

Воспоминания были неуместны. Особенно если учесть, что рядом с Таней сидел, тоже на корточках, ерзая от неудобной позы, тот самый блондин. Артем попытался сохранить спокойствие, прокручивая в памяти рассказ Светки о правилах телешоу, с акцентом на ключевой момент, что до кастинга она Вована вообще никогда не видела. А теперь они, между прочим, жались друг к другу весьма интимно. Тьфу.

Таня с блондином пока не обжимались. Но перешептывались! — и Артему вполне хватало. Он искренне жалел, что тогда, в подворотне, ему попался не этот, а какой-то Вован.

— <... ... ...>, — между тем разборчиво сказал Дима Протопопов, — дорогие телезрители! Мы снова в эфире, и это “Шанс для двоих”, отбивка, <... ... ...>!

— Пишем, — лениво уронил чей-то голос с неба.

Телеведущему в очередной раз поправили воротник и прическу. Он прокашлялся, опустил чуть ниже микрофон и повторил все то же самое, но без мата, Артем даже удивился. Затем на съемочной площадке начались разброд и шатание, Протопопов метался туда-сюда, развеваясь полами пальто, буйно жестикулировал и наверняка матерился снова, но уже мимо микрофона, и его командный голос тонул во всеобщем оре. А Таню от Артема вообще закрыли, и когда в просвете между телами и техникой мелькнула та самая стена, ни Тани, ни ее блондина там уже не было.

— Телевиденье, — уважительно сказала рядом какая-то старушка. — Меня снимали раз по Останкину. Дочка видела. Говорить, мама, точно твоя сумка стояла, с ручками в изоленте, она-то знаеть, она с той сумкой в Турцию, а я на базаре. Они базар снимать приехали. Бабы застеснялись, а я думаю, што? Вышла да как загну всю правду!.. А это ж оно и есть, Останкино?

— Первый канал, — поправил, поддерживая беседу, воспитанный Артем.

И увидел Таню с блондином. И Светку с Вованом. И еще одних, точно таких же. Все три пары стояли полукругом напротив Димы Протопопова, длинного как жердь, отвратного, лоснящегося самодовольством. Танин блондин, как, впрочем, и двое других блондинов, переминался с ноги на ногу и отчаянно нервничал.

А Таня была прямая и вибрирующая, как струна. Ее хотелось обнять, прижать к себе и увести как можно дальше от места, где ей настолько невыносимо.

— Пишем, — повелел голос.

— Итак, все вы справились с первым заданием, — плавно вступил Дима Протопопов. — Не исключено, что оно показалось вам легким, но это лишь начало. Сейчас прозвучит сигнал, и вы отравитесь... отпра... <... ... ...>!!! Еще раз.

Он выговорил весь текст без запинки только с четвертого раза, и у Артема возникло ощущение, что сбивается ведущий каждый раз в тот момент, когда пересекается взглядом с Таней. Каковое не могло быть достоверным уже по той причине, что глаза Протопопова скрывали черные очки.

— Нервничаеть, — сочувственно сказала старушка. — Работа у него такая, нервная. Девки в этих лосинах, срамота глядеть. Но, знаешь, беруть хорошо, модно же, дочка в прошлый раз привезла партию, так уже и ушла...

Таня переступила с ноги на ногу, одернула фиолетовый блейзер. Артем смотрел на нее, будто зацепленный намертво, автоматически поддакивая бабкиным словам. Ее он слышал и понимал отчетливо, а вот что говорит ведущий одинаковым парочкам, подсовывая каждой мохнатый микрофон, и что они отвечают, никак не мог разобрать.

— Красивые мальчики. “Монтана”, фирма, тут главное размер подобрать... У меня как раз твой остался, икс-эль. Ты ж икс-эль носишь?

— Да, — сказал Артем.

Ему показалось, будто Таня обернулась и увидела его. Что не могло быть достоверным, поскольку она как раз надвинула свои огромные дымчатые очки, и Светка надвинула, и третья тоже...

— Глаз — алмаз! — обрадовалась старушка. — И недорого отдам, последняя пара...

...И вдруг все три пары завертелись, засновали туда-сюда, мелькая, путаясь, будто наперстки в известной вокзальной игре, и Артем мучительно гонялся за ними взглядом, метался беспорядочно, пытаясь уловить, отличить, вычленить Таню!!! — и не мог, и ни в чем уже не был уверен, и голова заныла и раскололась, не в силах выдерживать дальше этот нелепый калейдоскоп. И когда они разошлись наконец в трех разных направлениях, он категорически не знал, кого выбрать, за кем ринуться и выслеживать дальше.

— По закупочной цене отдаю, — сказала бабка. — Шестьдесять баксов.

А Дима Протопопов провозгласил:

— Рекламная пауза!

Матюкнулся и снял очки.

 

Ненавижу это словечко, этот пошлый сленг, эту кличку, одновременно пренебрежительную и подобострастную. Так ученики за глаза обзывают учителя, а слуги — хозяина. Иноземца, белого плантатора, сагиба. Имитируя наплевательское отношение к чуждой и пришлой власти над собой — и вместе с тем признавая ее безоговорочное превосходство.

Баксы. Тьфу и еще раз тьфу, и прополоскать рот.

Страна, где самые значимые расчеты производятся в иностранной валюте, не может претендовать на собственное, независимое будущее. Ни в чем так наглядно не проявляет себя комплекс национальной неполноценности, как в неистребимом недоверии к своим деньгам. Свои — изначально под подозрением, свои могут в любой момент отступиться, предать, пошатнуться, упасть, сгореть, обесцениться в прах. Чужим мы, конечно, не верим тоже, но по крайней мере ощущаем за ними силу, перед которой не грех и прогнуться. Не всерьез, ну разумеется, ни в коем случае не на самом деле; и пытаемся сохранить жалкие остатки лица, бросая сквозь зубы высокомерную кличку.

— И штука баксов девке, — добавляет собеседник. — Итого...

Никакой девке он, допустим, в жизни не заплатит больше трехсот; но я молчу. С каменным лицом выслушиваю финальную сумму. На последней грани моих возможностей, но об этом он знать не должен.

— Хорошо, — роняю спокойно. — Надеюсь, вы отдаете себе отчет, что это последняя авансовая выплата. Я жду от вас конкретного результата.

— Пацан сказал — пацан сделает, — заверяет собеседник.

Ухмыляется. В его кругу это такая шутка.

Я не хочу и не должен иметь ничего общего с этим кругом. Где носят пиджаки диких расцветок и золотые цепи непристойной толщины, ездят на машинах фрейдистских размеров, торгуют наркотиками и женщинами, выстраивают трехэтажные особняки в стиле кричащего кича, а при малейших разногласиях — разборках, как они говорят, — решетят друг друга автоматными очередьми, возводя потом на кладбищах столь же аляповатые грандиозные памятники. Как случилось, что именно эти люди стали хозяевами страны, привилегированным и притягательным классом, что о них снимают фильмы, пишут книги и слагают легенды, что любой старшеклассник мечтает стать одним из них, а каждая девочка — их подругой? Что все хоть сколь-нибудь серьезные дела приходится решать с ними или, как минимум, с их благословения — “крыши”, превозмогая стилистическое неприятие и физиологическое отвращение?!

Мне кажется, я знаю ответ. Баксы. В среде хитрых, пронырливых и, главное, осознающих свою настоящую цену слуг на главные роли непременно вылезают самые циничные и неразборчивые в средствах. Символично, кстати, что этим же словом называют и деньги.

— Не позже конца недели, — стараюсь говорить внушительно: мне все же некомфортно поворачиваться к нему спиной, и это надо скрыть. — Мы договорились.

— Да его уже закошмарили по самое, — мирно отзывается собеседник; усилием воли скрадываю дрожь в позвоночнике. — Теперь выпускаем девку, фраер колется, и тема закрыта.

— Надеюсь. Приятно иметь дело с серьезным человеком. Пересчитайте.

Он считает. В коротких толстых пальцах, поросших рыжим волосом, мелькают узкие банкноты: пройдет немало столетий, прежде чем они обретут коллекционную ценность, если это вообще когда-нибудь случится. А пока именно в них — кровь и жизнь обитаемого мира, его сила и опора, нерв и власть. Не хочу даже представлять себе, во что превратится картина мироздания, если однажды и они рухнут, обвалятся, потеряют абсолютную ценность.

Сдержанный дизайн, стильная удлиненность, графический портрет в медальоне. Благородная зелень старинной меди. Да, я тоже держу свои сбережения в иностранной валюте — но хотя бы всегда называю эти купюры их настоящим именем.

— Десять тысяч долларов. Все верно?

Рыжеволосые плебейские руки ровняют денежную пачку. На массивном “Rollexx’е” попеременно взблескивают все четыре циферблата.

— Да.

 

— Да забей, — посоветовал Цырик. — Ну дали в глаз, подумаешь...

Советовать он умел всегда, еще со школы.

— И звонили, — хмуро напомнил Дима. — На пейджер писали. И каждый раз намекали на деда.

— Какого деда?

— Моего.

Цырик оживился:

— Дедушку Менделя? Да ты что? Он живой еще? Ну силен старик!

— Нет. Умер в прошлом году.

— А-а... Так давай помянем.

И он с готовностью разлил.

Вообще-то надираться в Димины планы не входило: отсмотр, монтаж, завтрашний съемочный день, Таня (хотя на Таню он, естественно, плевать хотел, и в данном логическом ряду она смотрелась вопиюще лишней). Но не помянуть деда Менделя было бы совсем уж не по-человечески, и он выпил. Попробовал вспомнить, в который раз, и не смог.

Ему уже стало тепло и почти хорошо.

— Классный был дед, — вспоминал Цырик. — Мою коллекцию хвалил... У меня в детстве о-го-го какая коллекция марок была, ты хоть помнишь, Протопоп?!

— И куда делась потом?

— А фиг ее знает. Валяется у матери где-то, не волочь же сюда за собой... А что?

— Просто спросил.

Когда Цырик внезапно возник в протопоповской столичной жизни, Дима не сказать чтобы слишком возрадовался. Все хвосты, пуповины и прочие отростки, связывавшие его с южной провинцией детства, он сразу по переезде безжалостно обрубил. В институте даже запрещал родителям звонить в общежитие на проходную; мама обижалась, но так было надо, и постепенно все привыкли. Тщательно, поднося ко рту зеркальце и тарабаня скороговорки, избавлялся от акцента, особенно от этой ужасной “гэ”. Вкалывал по ночам синхронным переводчиком, зарабатывая на нормальный прикид. В общем, к моменту его выхода в широкое медийное пространство никто уже не сомневался, что Дима Протопопов — исконно столичная штучка, рафинированный мальчик-мажор.

И вдруг этот Цырик. Без определенных занятий и планов на будущее, старый друг, <... ... ... ...>, чтоб не сказать хуже.

Но очень скоро Дима обнаружил, что оттянуться после работы где-нибудь в сауне или в баре так, как с Цыриком, не получается ни с кем. Перед ним он и вправду расслаблялся. Многоэтажно гнал на босса, не боясь, что завтра вся редакция или ньюз-рум будет в курсе; развивал планы будущих проектов, не опасаясь слива конкурентам; мыл кости актуальным бабам опять же без страха последствий и так далее. Цырик обитал в каких-то своих, параллельных сферах — Дима так и не понял, где именно, — и переместиться ближе к протопоповской орбите не выражал ни малейшего желания.

Общее у них было только прошлое. Идиллическое прошлое в зеленом городе на берегу большой реки, теперь уже в другой стране.

— Жалко деда, — вздохнул Цырик и снова выпил. — Димка, а ты еврей?

— Нет, — откликнулся тот без обиды, потому что старому другу было можно. — В евреи берут по матери. А я только по отцу.

— Тю. А как же ты Протопопов?

О том, что фамилия у него настоящая, одноклассник Цырик знал, как никто другой, а потому ему можно было и рассказать. Тем более что эта семейная легенда всегда нравилась Диме своей простотой и скромным, элегантным абсурдом.

— Бабушка Циля, — пояснил он. — Когда деда Менделя взяли в тридцать седьмом, на другой день она пошла в паспортный стол и сменила фамилию, себе и сыну. Они с дедом заранее договорились, на случай. И переехала в другой район.

— И не посадили? — восхитился Цырик.

— Нет. Бардак же. В этой стране всегда был бардак...

За это они выпили тоже.

— А деда как была фамилия?

— Кацнельсон.

Цырик мерзко захихикал, Дима приподнялся его убивать, но передумал и тяжело рухнул назад за столик, на мягкий диванчик, в тепло и уют. Лениво подумал, что квасить уже, пожалуй, хватит, но отмел эту мысль как неуместную по стилистике. Разлил остатки.

— А он же у тебя тоже что-то собирал, — блеснул памятью Цырик. — Ну твой дед. Но не марки. Открытки, что ли?

— Деньги. Бумажные.

Друг хихикнул снова:

— Ну это все собирают.

— <...> ты, Цырик. Старинные банкноты, редкие. Это называется — бонистика. Повтори.

Слово было легкое, и тот повторил его чисто, будто сделал контрольную “ласточку”. Дима подозвал официанта и заказал еще по сто пятьдесят.

— И куда она потом делась? — спросил Цырик. — Ну его коллекция?

— А что?

— Просто спросил.

Протопопов тряхнул головой, наводя фокус, и пристально посмотрел на друга. В честных Цыриковых глазах плавали отражения Че Гевары, чьи портреты висели тут на стенах повсюду, создавая занюханной в целом забегаловке креативный дизайн. Нет, подозревать Цырика в причастности к происходящему Дима не мог. Кого угодно, только не его — потому что если совсем уж никому не верить, не позволять себе расслабляться ни в чьем присутствии, то при твоей сумасшедшей работе однозначно отбросишь копыта раньше, чем дотикает бандитский счетчик. Доверять другу детства нужно. Он, Дима Протопопов, так привык. Для этого Цырик и существовал в его жизни.

И он рассказал ему все. Подробно, с экскурсами в прошлое, в деталях и ветвистых причудливых версиях. Логика слегка путалась, факты тоже, равно как и язык, но Цырик слушал внимательно и преданно, чего было достаточно вполне.

— Одного я не понял, Протопоп, — сказал он, когда они уже выползали из бара “Че”, поддерживая друг друга и высматривая попутную машину. — Какого твоя бабушка взяла вот эту именно фамилию?

— А <...> ее знает, — просто ответил Дима.

 

Очень мешал оператор, бродивший вокруг. При нем Таня не могла.

Стационарные камеры, натыканные по углам кафешки, сами по себе вроде бы мешали меньше, но стоило ей представить, что каждая из них — по сути всевидящий глаз Димы Протопопова, как становилось совсем уж невмоготу.

— Расскажи о себе, — деревянно попросил симпатичный Антон.

Оператор присел на корточки, ловя какой-то особенно интимный план.

— Лучше сначала ты, — сдержанно взмолилась Таня.

Он кивнул и заговорил героически и уныло:

— Родился третьего мая тысяча девятсот семьдесят второго года. В городе Верхние Опишни, что на Синегородщине. Окончил среднюю школу номер...

Перед тем как окончательно отключиться с его волны, Таня мстительно представила себе Диму Протопопова: как он будет отсматривать в монтажке эту мутотень, снабжая ее своими бессильными многоэтажными комментариями. И так ему, блин, и надо. Ибо нефиг.

Если б она, Таня, знала, что это долбаное телешоу — проект Протопопова, она бы и близко не подошла ни к какому кастингу. А могла бы знать!.. Собственная тупизна, позволившая ни разу не поинтересоваться очевидным, доставала Таню больше всего. Ну, допустим, поздно, проехали. Она самоотверженно решила, что не станет ничего ему припоминать. Что их встреча будет по-дружески ровной и по-деловому оптимистичной. Никаких претензий, никаких обид.

Ее к нему щекотливое и авантюрное дело — отдельный разговор. На данную тему Таня предпочитала пока не думать, а сориентироваться на местности уже в процессе.

А на местности и в процессе оказалось, что Дима вообще не намерен с ней общаться! Даже не поздоровался, сволочь!! Даже не кивнул!!!

Предположение, будто он ее совсем забыл и не узнал, Таня отмела сразу: ее тупизна все-таки имела разумные пределы. Хотя, конечно, Димина близорукость плюс дурацкие темные очки... Нет, не будем отвлекаться и давать слабину. Таня была настроена мстить. Ее месть еще не оформилась контурами, но обещала быть исключительно ужасной.

— А знаешь, Антон, ты мне сразу понравился, — вступила она плавно в первую же паузу, не заботясь о связности диалога; ничего, нарежут. — Еще на кастинге подумала: какой симпатичный парень... А ты?

Симпатичный Антон приоткрыл рот. Потом закрыл. Потом покраснел.

Оператор заюлил громоздким бетакамом над скатертью, целясь ему прямо в лицо. Антон окаменел. На его крепкой шее мучительно проползло пару сантиметров адамово яблоко.

Таня нашла под столиком Антонову руку, и оператор послушно опустился на корточки, где мешал гораздо меньше.

— Я очень хотела быть в паре именно с тобой, — призналась Таня; вышло несколько по-детсадовски. — Я ведь тоже приезжая, из маленького города, мне очень одиноко здесь... Столичные парни все такие сволочные, неинтересные зануды. Вот иногда смотришь: молодой, а уже успешный, деньги, работа престижная, тачка, все дела — а оно такое чмо!..

Мимолетно подумала, что жених, услышав такое с экрана, непременно примет на свой счет. Но жениха и его реакцию Таня списала в допустимый процент погрешности. Кроме того, если она все рассчитала правильно, Протопопов примет на свой счет первым и черта с два пустит в эфир.

— Это точно, — подтвердил симпатичный Антон, и в его интонациях впервые прозвучало что-то живое. С Димы шоколадка, мрачно подумала Таня. И это еще только начало.

— Антон… — Она склонила голову набок и преданно заглянула в его глаза; где там наш оператор, снимает? — А ты лично... вот зачем ты приехал сюда? Из этой своей... из Нижних Опишен?

— Верхних Опишней, — машинально поправил он. — Там труба, Тань. Фабрика встала, мужики спиваются, девки давно драпанули все... ну девкам-то легче, им понятно чего надо...

Если б это был Артем, Таня бы возмутилась и обиделась дня на два. Но теперь отвлекаться не стала и даже сочувственно кивнула.

— И армия опять же. А я не хочу в Чечню!..

— А ты не думал, — перебила, не давая и ему отвлечься на ерунду, — что оказался здесь не просто так? И увидел объявление, и пошел на кастинг... Что все это было — специально, ради нашей встречи?!

Симпатичный Антон явно ничего такого не думал. Задумался сейчас, что ему даже несколько шло. Оператор поправил камеру на плече и нацелился на крупный план.

Тогда Таня привстала, перегнулась через столик и беспардонно влезла в кадр, упав симпатичному Антону на плечи. Он так перешугался, что почти потерял равновесие, а губы стиснул намертво, как семиклассница. После первого шока, впрочем, весьма убедительно их разомкнул.

А Таня полуобернулась через плечо — и с размаху запечатала нацеленный на них объектив (любопытную протопоповскую морду, ага!) жесткой растопыренной пятерней.

 

Артем сидел в модном баре “Че” и тупо, безнадежно надирался. И думал о том, что совсем, совсем не знает эту сумасшедшую Таню, свалившуюся ему на голову неизвестно откуда. Что не надо было ругаться с мамой, которая, как всегда, оказалась права. Что нормальная столичная девчонка никогда не пошла бы сниматься в сомнительное телешоу, придуманное для американских придурков. И что он был последним кретином, когда верил, будто она просто так включает по пятницам идиотские “Города” с Дмитрием Протопоповым...

У Артема было все. Отдельная квартира и родительские связи, Институт международных отношений и стажировка в посольстве, иномарка “вольво” и будущее. И даже новые джинсы, купленные у бабки за шестьдесят карманных долларов. Джинсы, правда, натирали в паху. А их фирма-производитель называлась, при ближайшем рассмотрении, “Mantona”.

Он, Артем, был последним, позорнейшим лохом. Его жестоко разводили с самого детства, когда он с гордостью носил октябрятскую звездочку, мечтал о приеме в пионеры и со всей искренностью верил в коммунистическую партию и свою великую страну. Потом, когда оказалось, что верить надо в другую великую страну и в Бога, Артем, естественно, не повелся — чем немало гордился, а зря. Его все равно развели.

В его жизни, распланированной на несколько лет вперед, сложенной любовно и тщательно, как пазл, обеспеченной золотыми акциями отцовской компании, которая и сейчас процветала под крышей номенклатурного братства ушедших, казалось бы, времен — а на деле бессмертного и непобедимого... так вот. В этой жизни не осталось ничего по-настоящему хорошего и ценного, такого, чем бы реально стоило дорожить. Плюс никакого, ровным счетом ни малейшего простора для маневра.

Таня была совсем, совсем другая. Рядом с Таней появлялся смысл. Но Таню он, Артем, потерял окончательно и бесповоротно.

За соседним столиком гуляла братва. К этим мальчишкам, заслуженно считавшим себя хозяевами жизни — с тем единственным условием, что жизнь эта была, как правило, очень короткой, — Артем относился, по примеру отца, со слегка брезгливым сожалением (хоть и не был бы, конечно, рад встретить в подворотне). И к их хозяевам, носившим толстые цепи и пиджаки диких расцветок, тоже. Они, как пена, всплыли наверх в переходные времена, а пена, по определению, оседает; это было столь же неоспоримо и точно, как и его поездка в продолжение стажировки в Великобританию, намеченная на будущую весну. Они сами не заметят, как уйдет их время. А настоящие хозяева страны остались прежними, и Артем уже по праву рождения принадлежал к ним. Что, правда, не приносило ни малейшей радости.

Радость ему приносила только Таня. А Таня ушла насовсем. И даже если она вернется, то это как раз будет временно и ничего не изменит. Данная мысль вернулась к Артему по кругу, и не было резона не выпить.

— Короче, такая тема, — громко и довольно трезво сказал пацан за соседним столиком. — Тут проблемы у моего дружбана. У Димки Протопопа.

 

Я, наверное, должен объясниться.

Да, я отдаю себе отчет в том, что меня могут цинично и банально кинуть. Что я имею дело с беспринципными и опасными людьми. Что плачу реальные, обеспеченные сложным и более-менее отрегулированным механизмом мировой экономики деньги — за иллюзорную возможность, за весьма скромный процент вероятности, за миф, за мечту.

Конечно, по большому счету я не знаю, что именно вывез в швейцарский банк мой старший друг, родственник, коллега, учитель, соперник — Мендель Яковлевич Кацнельсон. И вывез ли вообще: вся эта история с заграничной поездкой и контрабандой на грани наива и абсурда вполне может оказаться семейной легендой от начала и до конца. Еще одной выдумкой престарелой авантюристки и бывшей безбашенной красавицы, умницы и комсомолки Цецилии Шульман, по мужу Кацнельсон, впоследствии Протопоповой. У нее в гостиной до сих пор висит поверх ковра увеличенный и раскрашенный фотоснимок начала тридцатых: золотые локоны, синие глаза, родинка на щеке, тщательно отрисованные ворсинки чернобурой лисы на роскошных плечах. Советская кинозвезда, любовь-орлова, воплощенный миф. Милая тетя Циля, двоюродная сестренка моей покойной мамы, никогда она не была такой в жизни — но разве теперь это имеет значение?

А ту бумагу, протокол обыска из кагэбистских архивов (любое дело становится на порядок солиднее и привлекательнее, если к нему имеет отношение КГБ), ее — так и быть, признаюсь — я выдумал сам.

Теперь о главном. О тех самых бонах, которых нету даже в коллекции старика Тронского, где есть абсолютно всё. Да, я не уверен, что они существуют — в сейфе ли швейцарского банка, в руках ли наследника Димы, где-либо в природе вообще. Более того, я не могу поручиться, что они существовали и до пожара в семьдесят четвертом, того символического пожара, обнулившего многие ценности и создавшего взамен новые, не менее зыбкие и относительные. Ведь мифы рождаются из ничего, из обрывков случайных фраз и архивной пыли — мне ли не знать, всю мою жизнь имевшему самое прямое отношение к мифо- и миротворчеству?

Но я верю. Я представляю себе их шершавость на кончиках пальцев, девственную шершавость прессового состояния бон, никогда не бывавших в вульгарном употреблении. Вижу тонкий графический рисунок на лиловатом фоне, стильное начертание цифры номинала, женскую фигурку в медальоне и ее же неуловимый силуэт — водяной знак. Вижу столь же четко и ясно, как если бы каждый день любовался ею сквозь пластиковый лист моего коллекционного альбома. А значит, она существует.

Эта женщина, эта бона, эта мечта должна стать моей. Чем больше я пожертвую ради своей призрачной и прекрасной цели, тем ярче она просияет, оформится плотью, нальется кровью и жизнью, полноправно ступит маленькой ножкой в наш несовершенный мир. Чистая условность, абсолютная ценность, воссозданная мною из хаоса и мрака, привнесет в этот мир частицу стабильности и красоты, прямо пропорциональную силе моего желания, моей любви. Не сравнимыми, я уверен, с желанием и любовью старого Менделя Кацнельсона, который не выдержал ноши, и небо раскололось над ним.

Я еще молод. Я смогу и добьюсь, я заполучу ее — их всех, целую пачку, девственных, шершавых, шуршащих!.. — в свою коллекцию. И снова не случится никакого конца света, а так, смена караула, переоценка ценностей, очередная деноминация. Не в первый и не в последний раз в жизни, в истории, в мире. Я привык. Я всю жизнь только и делаю, что спасаю мир.

Я.

 

— То есть вы готовы финансово вложиться в проект? — уточняюще и скучливо повторил Дима Протопопов.

Если б он позволил себе просиять, идиотски разулыбаться и подпрыгнуть до потолка — это было бы ошибкой, крупной, системной, в корне. И Дима держался.

— Готов, — подтвердил собеседник.

— Проект перспективный, — с максимальной индифферентностью уверил Дима; но в голосе все же дрогнул азарт, говорить об этом спокойно он категорически не мог. — Этот формат и у них, на Западе, появился не так давно. Называется “риалити-шоу”, не важно, все равно нашим людям не выговорить. “Шанс для двоих”. Они ищут свой шанс, а телезрители следят за этим в реальном времени!.. Ну почти. Съемки уже идут, на той неделе показываем пилот руководству канала, чистая формальность, мне по-любому дают прайм-тайм, с вашей стороны проплата по минимуму, остальное — реклама. Рекламодатели серьезные, вот, гляньте список. И главное, в чем чисто наша авторская фишка...

Протопопов прикусил хвост своей песне, давая собеседнику пробежаться глазами по списку, и вправду солидному: никаких подозрительных финансовых пирамид, а только инвестиционные компании с железной, не меньше года на рынке, репутацией, шоколадки-ножницы “Твикс” (которые Дима сам любил и взял на халяву целый ящик) и тампаксы с крылышками, международная сеть.

Но песня неудержимо рвалась к продолжению:

— На Би-би-си они играют на разных типажах. Ну, классика: брюнетка, блондинка и рыжая, а мужики — студент, спортсмен и лысый толстопуз. — Дима запнулся, оценивая на глаз комплекцию собеседника, но тот, кажется, не принял на свой счет. — А мы делаем по-другому. Все одинаковые! Первые несколько выпусков телезритель вообще с трудом будет их различать, и это хорошо. Вы скажете, а как же момент сопереживания, выбора фаворитов?

Ничего такого собеседник не говорил и даже, кажется, не думал, но Протопопова уже несло:

— А я говорю, что надо учитывать менталитет наших людей. В этой стране все и всегда были одинаковы! И тоже, как и по условиям нашего проекта, вроде бы имели равные возможности на старте. И все-таки одни сейчас ворочают миллионами, а другие стоят на рынке с турецкими шмотками. Почему, как так вышло? Это интересует всех. И все они будут смотреть нашу программу, надеясь получить ответ. Постепенно начнут различать детали, определятся, за какую пару болеть, с кем отождествлять себя, любимых. Запускаемся с пятнадцатого, а на вторую неделю эфира, по моим расчетам, рейтинг приблизится к восьмидесяти процентам! Люди будут планировать распорядок дня, включительно с работой, детьми, свиданиями — да всю свою жизнь от и до! — исходя из...

Он еще имел сказать пару слов о пропаганде добрых и вечных ценностей, взаимной и, главное, традиционной любви (к нетрадиционной, Дима давно заметил, нынешние хозяева жизни относились особенно нетерпимо, заставляя заподозрить личное), о духовности и гуманизме, охотно финансируемых именно такими вот типажами со складкой на затылке и толстой цепью за воротом малинового или бордового пиджака. Но собеседник откровенно посмотрел на свои часы “Rollexx” с четырьмя циферблатами, а Дима давно насобачился ловить подобные намеки. Поперхнулся и завернул:

— Таким образом, я очень рад, что мы с вами станем партнерами. В хорошем смысле слова, — скороговоркой добавил он.

Морда лица собеседника была совершенно непробиваема, как и полагается кирпичу. Впору было заволноваться. Но ведь он пришел сам!.. Сам позвонил, назначил встречу и предложил деньги... За всю Димину медийную карьеру такое случилось в первый раз. Он не думал, что так вообще бывает.

— Бабки будут, — сказал собеседник, тяжело вставая; опасно колыхнулся в микроскопической чашке нетронутый кофе. — В понедельник.

— А...

Протопопов вовремя заткнулся, прикусив язык уже всерьез, до соленой капельки во рту. Надо же, чуть было не сорвался, не обнаглел до умоляющего и жалкого: “А пораньше?!!”

Новый спонсор, конечно, решал массу проблем на будущее. Но, прибив булыжником щенячьи-радужные ожидания Димы, отнюдь не избавлял его от наиболее актуальных, насущных, безотлагательных проблем.

— Пацан сказал — пацан сделает, — заверил собеседник с ноткой угрозы.

— Конечно-конечно, — пробормотал Дима.

 

— Сегодня я приготовил для вас задание посложнее, — глядя на Таню в упор, сообщил в мохнатый микрофон Дима Протопопов. — Ровно за час вы должны...

Правда, насчет “в упор” она могла и ошибаться. Красивые Димины глаза по-прежнему скрывали непроницаемые, чуть помоднее, чем вчера, темные очки.

— ...Добраться до международного аэропорта, взять билеты и зарегистрироваться на рейс номер... — он заглянул в распечатку, — номер 1078, 18 часов 11 минут, пункт назначения острова Тринидад и Тобаго!

— Чего? — спросил симпатичный Антон.

— А если у меня нет заграничного паспорта? — спросила Таня.

— И денег... того...

— Никто не обещал, что задание будет легким, — мстительно отчеканил на камеру Дима. — Но это ваш единственный шанс, один “Шанс для двоих”!

Насчет “мстительно” Таня, конечно, могла и ошибаться. Но надеялась, что нет, — это хотя бы приносило моральное удовлетворение.

— Отбивка, <...>, — матюкнулся Протопопов; она этого за ним никогда не одобряла. — И пошли, пошли, <... ... ...>!

Симпатичный Антон дернулся как-то странно, и Таня срочно посмотрела под ноги, где были намечены мелом на асфальте их петлистые траектории. Несколько раз она пробовала назло Диме проделать маневр с гордо поднятой головой — но Антон вечно сбивался в непредсказуемом направлении, и они стукались лбами с другой парой. Надо было вести его железной рукой строго по линии, иначе никак.

Потому она все и пропустила.

Сам по себе хлопок, глухой и негромкий, ничего особенного из себя не представлял. Мало ли что на этих теликах может хлопнуть.

И вдруг накрыло: женским визгом и воплем, железным грохотом, отвратительным скрежетом, пронзительным свистом и многоголосым, отнюдь не только протопоповским матом. Симпатичный Антон рванулся совсем уж неведомо куда, Таня выпустила его руку, по инерции полетела на асфальт, изрисованный мелом, пачкая и обдирая локти, колени и все на свете. И еще, дура, хотела вскочить и возмутиться, когда из глаз хлынуло, горло разодрало, словно она пыталась проглотить ежика, с дикой болью прорвался кашель, — а то, что ее потянули волоком куда-то в сторону, как мешок с картошкой, уже и не имело особого значения. Она проехалась животом по каким-то проводам, что-то рухнуло сверху — миллиметраж! — а рот ко всему залепило колючей и противной тканью. Последнее было слишком: Таня попыталась отплюнуться, а когда не получилось, вцепилась зубами.

— <... ... ...> !!! — заорал Дима Протопопов. И захлебнулся кашлем, не закончив сей содержательный спич.

Дернул Таню вверх, ставя на ноги, и они побежали.

Никогда бы она не подумала, что Димка так быстро бегает. Поспеть за ним было совершенно немыслимо, особенно с обожженной дыхалкой, и очень скоро Таня повисла на его руке, перестала двигать ногами и полетела следом, как сумка на длинном ремне. Правда, получилось так у них недолго. Танино безжизненное тело грохнулось на асфальт, по новой обдирая коленки, а Протопопов затормозил и, задыхаясь, прокомментировал. Правда, получилось у него сипло, неубедительно и тоже недолго, минуты две.

— Выдохся? — сочувственно спросила Таня.

— <... ... ...>, — огрызнулся он.

Развивать тему она не стала.

— Что это было?

— А <...> его знает.

Тут они синхронно прикусили языки и внимательно, оценивая диспозицию и расстановку сил, оглядели друг друга.

Дима Протопопов потерял очки, и оказалось, что один из его прекрасных глаз подпирает, сужая наполовину, опухоль зеленоватого цвета, различимого даже сквозь толстый слой грима; другой был просто прищурен. Ню-ню. Ссадина на знаменитом протопоповском носу была, наоборот, свеженькой, багрово взрезая телештукатурку цвета охры. Бегло прокатившись взглядом по Диминым пухлым губам, ибо нефиг, Таня отметила также съехавший на спину галстук, сиротливые нитки от пуговицы на сорочке и безнадежно извалянное в пыли и кой в чем похуже светлое понтовое пальто.

— Сдала ты, старуха, — сообщил Дима.

И хоть это было вполне в протопоповском стиле — ничто не забыто, ага, — Таня обиделась. Пригладила волосы ладонью и обнаружила, что тоже потеряла очки.

Вокруг нависали грязные стены, исписанные разным, в стенах торчали окна, одно в модных жалюзи, остальные с вислыми занавесками за мутным стеклом. Какой-то проходной двор, а может, и не проходной, а просто запущенный и стремный. Дверь ближайшего парадного была сплошь заклеена объявлениям с оборванными хвостиками, а на другой, напротив, синела размашистая надпись “Туалета нет”. Жаль, кое-кому бы не помешал, мстительно подумала Таня.

— А чего ты драпанул, Дим? — осведомилась она. — Разобрался бы. Ты же продюсер.

— Какой я, <...>, продюсер... — Тут Протопопов сообразил, что несет чего-то не то, и срочно отредактировал: — Какое, <...>, разбираться? Им я был нужен! Вывезли бы, <...>, в лес за окружную...

— И что?

У нее не получилось убрать из голоса нездоровое алчное любопытство. Дима глянул исподлобья, сверкнув подбитым глазом, и ничего не ответил. Приподнял и попытался отряхнуть на весу полу длинного пальто.

Нет, вообще он был хороший. Конечно, порядочная сволочь, мажор, бабник и довольно-таки жлоб — но зато с ним было интересно. Всегда, сколько Таня помнила; ну да, с поправкой на то, что в те времена ей, свеженькой провинциалке, было безумно интересно абсолютно все, от поездок на метро до редакционной рутины. Но нельзя же отрицать, что именно Димка Протопопов открывал перед ней, восторженной и глупой, этот огромный город со всеми его тайнами. К примеру, она сама сто раз ходила туда-сюда по тому самому скверу, почти не обращая внимания на удивительных людей, собиравшихся там, на лавочках, среди голубей и клумб; нет, она смотрела, конечно, она жадно рассматривала все вокруг! — но как часть чудесного пейзажа, а вовсе не возможную тему для первой серьезной публикации. И если бы не Дима, ни за что не догадалась бы подойти тогда к Менделю Яковлевичу, познакомиться и взять интервью...

Пальто, понятное дело, не отряхивалось. Дима снял его, перебросил через локоть и стал немного похож на нормального человека, пробежавшегося по жаре в летний полдень; по рубашке медленно расплывались темные пятна. Протопоповский нос начал понемногу распухать, гармонируя с глазом и пробуждая в Тане материнские чувства.

— Проблемы, Дим?

Она положила руку поверх колючего кашемира и участливо заглянула наискось в прекрасные асимметричные глаза.

И Протопопов, как ни странно, повелся. Выматерился вводно, отводя душу, привалился к стене, обтирая штукатурку, съехал на корточки — и начал выкладывать. Подробно, одно за другим.

Таня присела рядышком, закусив губу.

Все-таки самое главное в нем всегда было — непредсказуемость. Каковой Таня и близко не встречала больше ни в ком из женихов, с Артемом включительно. Все они просчитывались на пару-тройку ходов вперед настолько просто и математически точно, что становилось даже страшно от постоянной, открытой, как на ладони, возможности беззастенчиво этим пользоваться. А стоило только начать — и моментально шло прахом все. Потому что Таня так не могла.

Но не с Протопоповым.

Если совсем уж честно, на предложение серьезного человека она согласилась еще и потому, что очень, очень заманчиво было попробовать хоть раз в жизни переиграть Димку. Чтоб знал!.. Чтобы понял, как ее недооценивать, считать за дуру, ни в грош не ставить, променять за здорово живешь на какую-то!!! Кстати, Таня до сих пор жалела, что не повыдергивала ей тогда все патлы. Но упустила момент, и не подлавливать же потом специально.

Однако к такой обвальной, водопадной Диминой откровенности она не была готова ни разу. Терялся смысл. Что теперь с этим делать, Таня совершенно не представляла.

И почти перестала слушать.

— ...Где, говорит, <...>, дедушкины деньги, Кацнельсон...

— Кацнельсон? — переспросила Таня.

Так вываливается из чужого, мимопроходящего разговора знакомая фамилия. Даже если речь идет о совсем-совсем другом человеке.

Дима осекся и огрызнулся:

— Я Протопопов, Танька, а никакой не Кацнельсон, уж ты могла бы знать! Но эти, <... ... ...>, вцепились, <...>, в фамилию деда...

— Какого деда?!

Он ответил — мимоходом, между делом, — и вырулил назад, и снова покатил о чем-то как бы важном и главном. Его губы шевелились, глаза сверкали, нос наливался багровым под смазанным гримом... а звука не было, все слова глушило и растворяло тоненьким, запредельным, нездешним гулом. Таня сжала пальцами виски. С ума сойти. Она могла бы обо всем узнать еще тогда. Если б догадалась спросить.

— Мендель Яковлевич — твой дед?!!

 

Пинкертон хренов, литературно ругался про себя и на себя Артем. Комиссар Каттани. Лейтенант Коломбо.

Кстати, у него неплохо получалось. Вот брошу институт, забью на стажировку и радикально сменю род занятий, блин. Частный детектив. Операция “Кооперация”!..

Накануне он провел дружбана Протопопова до самой хаты, а именно рабочей общаги в диком бандитском районе, где Артемова почти новая “вольво” смотрелась странно и подвергалась серьезному риску, но ему было пофиг. Пришел кураж. То иррациональное безбашенное чувство, с каким, наверное, поднимаются миллионы на финансовых пирамидах и создаются с нуля медиахолдинги. У отца было полным-полно таких вот знакомых, кое у кого из них Артем присутствовал потом на похоронах. Никогда он этого не понимал. А сейчас — накатило.

Что характерно, хвоста Цырик (фамилия? прозвище?) в упор не заметил. Утром Артем поджидал его начиная с полдесятого — раньше, рассчитал он, этот народ не просыпается, не тот стиль. Грамотно, сам собой поневоле любуясь, проводил до стрелки, ненавязчиво поприсутствовал при оной за крайним столиком у дверей в занюханной забегаловке (заведения уровня “Че” они, похоже, позволяли себе только после успешного трудового дня). Содержания терки он не услышал, но в целом мог восстановить по экспрессивным жестам Цырика и его братвы. Затем, перекрестившись и благословясь, все вместе отправились на дело. То есть лично Артем нательного креста размером в пол-ладони не целовал, но то были детали. Он уже чувствовал себя с одной лодке и связке с ними, как оно обычно и бывает, если верить литературе и кинематографу, с гениальными сыщиками.

Однако слезоточивый газ все-таки застал его врасплох.

Вернее, врасплох его застала Таня — хоть он и знал, хоть и хмыкнул удовлетворенно, когда его подопечные засели симметрично по переулкам вокруг огороженной на перекрестке съемочной площадки, откуда раздавался усиленный динамиками привычный мат Димы Протопопова. Но Таня все равно оказалась — как вспышка, как ослепительный, бьющий наотмашь луч! — она всегда была такая, а он, Артем, целый день ее не видел и успел позабыть, как это. Таня держала за руку мерзавца в модных джинсах, Таня смотрела на мерзавца Протопопова, Таня была здесь!!! — и он выпал напрочь из увлекательного процесса слежки, из лестного образа хренова Пинкертона, из настоящего времени и актуального пространства. Собственно, не прошло и пяти минут, и Артем уже околачивался, как в прошлый раз, в толпе зевак возле оградки, надеясь, что Таня в какой-то момент обернется и заметит его.

А потом рвануло.

Когда удалось отдышаться, отплеваться, откашляться и привести в порядок глаза (Артем сегодня был в линзах, одна из них защитила глаз, но под другую попало, и это был ужас), уже приехала “скорая” и даже менты. Телевизионный народишко метался туда-сюда, причитая и названивая по мобилкам, самые хлипкие толкались за места на носилках, оградки валялись перевернутые, штативы от камер тоже; прямо под ноги Артему подкатился треснутый объектив. Неподалеку истерически рыдала девушка в бирюзовых лосинах, другая орала почем зря на милиционера, и ни одна из них, ясное дело, не была Таней.

Часто смаргивая и чувствуя, что делать ему тут больше нечего, Артем все-таки протолкался поближе к бывшей съемочной площадке. Квадратномордый и вообще весь квадратный новый русский в бордовом пиджаке (да-да, типаж, брезгливо презираемый Артемовым папой) расхаживал между обломками техники и персонала, очень внятно — хоть в общем шуме и нельзя было разобрать слов — и жестко выговаривая кому-то по мобиле. Два камуфляжных охранника слишком заметно, демонстративно даже следовали за ним. Создавалось впечатление, что именно он здесь главный. По ассоциации Артем поискал взглядом Диму Протопопова — и не нашел.

Споткнувшись, он переступил через опрокинутую оградку. Квадратномордый пер, словно БТР, прямо на него, и на какое-то время их траектории сблизились опасно, как в американском фильме про грядущее столкновение Земли с астероидом.

— Ответишь, — сказал квадратномордый так, что Артем вздрогнул, на секунду приняв на свой счет. — Фраер поганый! Что? Да его до вечера два раза расколют и зароют, <... ... ...>!

Его глаза скользнули по Артему, царапнув мимолетно, по привычке, словно цепкой зазубриной. Артем посторонился.

— А коллекционера на <...>, — бросил новый русский, проходя мимо. — На <...> он нам теперь, этот <...> коллекционер?!

...До вечера Артем болтался на своей “вольво” неизвестно где. Устраивал бестолковые засады то под баром “Че”, то под утренней забегаловкой, то под общагой Цырика; покидая очередную точку слежки, каждый раз не сомневался, что через пять минут после его отъезда они именно там и появятся, но ничего не мог поделать. Пытался слушать радио, однако в выпусках новостей, насыщенных впечатляющей информацией (Артем насчитал четырех взорванных бизнесменов, одну масштабную, на десяток автобусов и фур, аварию на Окружной, одно изнасилование малолетней с подробностями, а убийства-ограбления и вовсе шли десятками, как яйца на рынке), все же не прозвучало ни слова о происшествии на съемках нового проекта Дмитрия Протопопова. Пробовал дедуктировать: вроде бы Цырик со товарищи собирался защитить своего дружбана, а не взрывать, хотя кто ее поймет, братковскую логику?.. плюс очень недовольный новый русский, плюс какой-то, если он вообще имеет отношение к делу, коллекционер... Кураж гениального сыщика ушел безвозвратно, и получалась какая-то ерунда.

Голодный и никакой, Артем вернулся домой под вечер, когда спала жара и на лавочку у подъезда выползли усатые, как ночные бабочки, и такие же толстые старухи. Артема они приветствовали многоголосо и с подчеркнутым добродушием. В окнах его квартиры на четвертом этаже горел свет, но делать еще и из этого какие-то выводы он от усталости поленился.

— Наконец-то, — сказала Таня. — Ужинать будешь?

 

Нельзя сказать, что я не предвидел заранее. Но люди именно тем и вгоняют в тоску, что оказываются предсказуемо подлыми, не давая мирозданию труда реализовать тот вариант событий, при котором все фигуранты играют честно. Десять тысяч. Мелко. Мелко и неприятно.

Для очистки совести снова набираю мобильный. Как явственно это новое изобретение человечества демонстрирует его же основные пороки: скупость, хамство, трусость. Или, как в этом случае, то, что они называют на своем криминальном псевдоязе “кидаловом”, то есть бесчестность.

Сухих листьев на аллее стало еще больше, осень дышит в спину жаркому августу, на подходе к парку установили ряды школьного базара, полные канцелярской импортной дряни, — базар сейчас везде, вся страна превратилась в один сплошной базар. Мамочкам с колясками, антикварам, гомосексуалистам и даже нумизматам пришлось потесниться, и теперь они косятся друг на друга, словно вынужденные соседи в уплотненной коммунальной квартире. Говорят, старые коммуналки теперь выкупают целиком новые русские, и что-то в этом есть, — никогда я не был огульным противником всего нового, как вам, наверное, могло показаться.

Но сердце парка, лавочки между клумбами, место наших неслучайных встреч, к счастью, осталось нетронутым. Уже подходя, чувствую кожей атмосферное покалывание новости, похожее на грозовой фронт. Вся информация, что каким-то образом, часто отнюдь не очевидным, касается нашего дела, так или иначе аккумулируется здесь. Именно так я год назад узнал о смерти старого Менделя Кацнельсона, и тогда тоже был август... то есть нет, июль, еще более прямолинейный, знойный, неумолимый месяц. Старика Менделя тоже обманули, выбили землю у него из-под ног, и, пытаясь удержать в равновесии пошатнувшийся мир, он не сумел устоять сам.

Но я еще молод. Я понимаю, что настоящая борьба началась только теперь — и готов бороться.

Виталий Ильич поднимается мне навстречу:

— Вы слышали?..

— О деноминации? — осведомляюсь я; эта новость еще долго будет актуальным фоном ко всему, о чем мы говорим. Разумеется, Виталий Ильич имеет сообщить что-то другое, и я нарочно подыгрываю ему, не угадав.

— О деноминации уже даже пишут в газетах, — с легким презрением к материальным и бренным носителям информации отзывается он.

— Сейчас в газетах пишут обо всем.

— Не скажите.

Теперь непременная пауза. Новость так и прет из Виталия Ильича, подергивает его тело, словно лапку гальванической лягушки, заставляет потирать ладони и притопывать на месте. Я бы выдержал спокойнее и дольше.

— Помните дело Мининых? — наконец не выдерживает он. — Взрыв в машине, и у Игоря Палыча были с собой ревельские ассигнации контрафактного выпуска девятсот пятого, вез на экспертизу. Оба погибли, и он и Анечка... И что вы думаете? Вчера всплыли на Сотбисе. Полтора миллиона за каждую, и неизвестно, кто купил, все через подставных лиц. А ведь по официальной версии боны сгорели вместе с телами. И заказчика, разумеется, так и не нашли...

Киваю, позволяя ему выговориться. Меня давно уже не трогают такие вот леденящие кровь истории, иллюстрирующие поверхностную, зримую, я бы даже сказал вульгарную составляющую опасности нашего дела. Тогда как настоящая его опасность лежит куда глубже, в зыбкой, неверной толще фундамента мироздания, и она гораздо страшнее. И, признаюсь без тени бравирования или кокетства, я привык и к ней.

Но то атмосферное предгрозовое предчувствие — неужели оно могло меня обмануть, подсунув под видом животрепещущей новости банальную страшилку, имеющую ко мне лично самое отдаленное отношение?.. Недоумевая, пытаюсь хотя бы припомнить лицо Анечки Мининой. Не могу.

— Помяните мое слово, в этой стране никогда не будет раскрыто ни одно заказное преступление, — веско произносит Виталий Ильич. — Господи, какая жара! Скорее бы осень...

Он обмахивается свернутой газетой, пестрая цветная печать мельтешит, словно роспись китайского веера, в его старческой руке. Странно, как со своим снобизмом он вообще не брезгует брать в руки нынешнюю так называемую прессу. Мелькает чье-то неузнаваемое фото. Какие-то гигантские разноцветные буквы...

— Можно?!

Виталий Ильич изумленно смотрит, как я лихорадочно разворачиваю газету, рывком выхваченную из его рук.

Читаю.

 

КОШМАР НА СЪЕМОЧНОЙ ПЛОЩАДКЕ!

Бандиты применили слезоточивый газ

ПОХИЩЕН ЗНАМЕНИТЫЙ ТЕЛЕВЕДУЩИЙ И ЖУРНАЛИСТ ДМИТРИЙ ПРОТОПОПОВ!!!

 

Окно погасло. И через мгновение засветилось вновь, уже приглушенным, красноватым. На фоне тусклого света узкая черная фигурка подошла к окну и протянула руку: упали жалюзи.

И чем они там теперь занимаются? — цензурно подумал Дима Протопопов. И нецензурно сам себе ответил чем. Демонстративно засек время, хотя никто ему не обещал, что как-то обозначит и просигнализирует окончание их <...>. Дима привык называть вещи своими именами.

Между тем становилось холодно. Протопопов привстал с бортика песочницы, вынул из-под себя пальто (которое собирался все-таки занести в химчистку, хотя надежды было мало), развернул, встряхнул за плечи. Морщась, просунул руки в рукава и сел снова, подметая кашемировыми полами остывающий песок. Выглядел он, Дима, очевидно, типичным бомжом, но по ощущениям стало комфортно, а ведь всего несколько часов назад дело обстояло ровно наоборот.

Несколько часов назад наоборот было абсолютно все.

Вспоминалось странно, словно события многолетней давности. Какой-то проект, какие-то съемки, чье-то бабло. Яростно прущий креатив, фантастическая, на грани фола, возможность воплотить все что угодно!.. уравновешенная столь же фантастическим, далеко за гранью, всеобщим бардаком и беспределом. Дурацкие угрозы, дурацкие разборки, дурацкое пальто, чтоб соответствовать — зачем, чему? Идиотская, чтоб не сказать (а раньше он бы, конечно, сказал) гонка на выживание в самом банальном и буквальном смысле слова. Тупая грызня и резня, входящая в набор любого сколь-нибудь значимого успеха, риск, от которого, по идее, должна была кружиться голова — но в реальности лишь ныла от досады, от сознания бессмысленной глупости, готовой в любой момент размозжить его единственную и, кроме шуток, бесценную жизнь.

И ведь он ухитрился прожить в таких координатах уже черт-те сколько лет! — с тех самых пор, как приехал сюда из тогда еще провинции одной хоть и очевидно дававшей дуба страны. Этой провинции он и позже, когда у нее появились независимость и амбиции, стыдился отчаянно, как дедовой фамилии, а по цепочке, получалось, и самого деда. Ведь единственно поэтому он и не сказал тогда Тане, а вовсе не по выдуманным позже благородным соображениям руки помощи, поданной инкогнито. А дед все понял, дед всегда все понимал — и не сказал тоже, и она, получается, не знала до сих пор об их родстве...

Зато кроме этого Таня, как выяснилось, знала практически обо всем.

И это все меняло.

Он уселся поудобнее, разложив полы пальто на коленях внахлест, прищурился, высматривая ее окна: стемнело до черных чернил, дом разукрасился сложной светящейся мозаикой, и Дима уже не был ни в чем уверен. Впрочем, теперь не очень-то имело значение. Уверена была Таня.

Собственно, именно тем она всегда его и раздражала, вспоминал Протопопов с изумлением, словно очередной абсурдный сюжет из “невыдуманных историй”, одно время в изобилии сочинявшихся им для “Потустороннего в жизни”. Таня всегда была уверена, всегда знала, как надо, — как если б и не приехала в турецких вареных джинсах из такой задницы, что он, Дима, даже не мог запомнить географического названия. Каким образом эта ее звонкая уверенность сочеталась с беспросветной наивностью юной провинциалки, опознаваемой за версту (даже когда он более-менее ее приодел), Протопопов не мог себе уяснить. Таня обрушивала все его жизненные координаты, опрокидывала линейки и сметала матрицы, с ней было невозможно вообще. Потому они в конце концов и разбежались, поругавшись бурно и безобразно... или это не с ней?

С ней, с ней, <… … …>, накручивая себя, в подробностях припоминал Дима. С ней было невозможно вообще. И сейчас то, что ко всем проблемам на него свалилась еще и Таня, более того — взяла эти проблемы на себя, хотя никто не просил! — казалось совсем уж изощренным издевательством. Ну допустим, она когда-то добилась полного взаимопонимания с дедом Менделем и тот посвятил ее в свою тайну, о которой он сам, внук — наследник!.. — не имел до последнего времени ни малейшего понятия. Другое дело, что без него, Протопопова, ей ровным счетом нечего было делать с той тайной; вот они и встретились, обменялись половинками разорванной карты, слились, <…>, в экстазе! И теперь, с пронизывающей ясностью вечернего холода проникался Дима, никуда им друг от друга не деться.

Вернее, ему от нее. Наоборот — пожалуйста! Она уже добрых минут сорок как подевалась кое-куда и, кажется, не намерена так просто вылезать из-под одеяла и возвращаться.

А с другой стороны, кто сказал, что он, Дмитрий Протопопов, намерен мириться с этим?!

С какой это стати? — постепенно свирепел он, поднимаясь с бортика песочницы, самообманчиво отряхиваясь и с угрозой подворачивая рукава. В конце концов, ему реально нечего было теперь терять, и ничто (ну кроме незнания номера квартиры, но данный вопрос Дима пока отложил) не мешало подняться, высадить с ноги дверь и потребовать объяснений. Ну или хотя бы согреться, <… … …>, у них там!

Он уже двинулся было к подъезду, когда дверь распахнулась, и наружу выпорхнула Таня.

Она переоделась во что-то желто-оранжевое, явно турецкое, даже в темноте кричащее вслух о невытравливаемой провинции (к тому же сам факт переодевания бестактно напоминал о накрывшемся медным тазом проекте — но это Диме было как раз пофиг), она скакала по крылечку вприпрыжку, словно инфантильный подросток, ее хотелось придушить на месте. Она светилась, она была чудо. Помыслить о том, как ему жилось черт-те сколько в этом чужом хищном городе без нее, не получалось категорически.

Дима Протопопов сглотнул противоречивые чувства, рывком сдернул с плеч дурацкое пальто. На мгновение, видимо, сморгнул или отвел глаза.

...Трое, взявшиеся ниоткуда, окружили Таню, грамотно отсекая ей пути к отступлению, сомкнулись, профессионально обеззвучили раньше, чем она успела крикнуть, и растворились во мраке.

Взвизгнули покрышки отъезжающей машины.

Дима Протопопов стоял посреди двора, тупо глядя на мозаику оконных огней. Запрокинув голову, отступил на шаг назад, споткнулся о борт песочницы — и промолчал по этому поводу.

 

Одного она успела укусить за рукав футболки. Другого лягнула, но не совсем туда, куда надо. И даже про заорать как можно громче и противнее, что сама же советовала в статейке для криминального отдела, вспомнила только тогда, когда рот залепили чем-то душным и колючим. В общем, Таня была собой очень недовольна. Протормозила, упустила момент, пока сопротивляться имело смысл, а сейчас, с заломленными за спину руками, в бешено несущейся в темноте машине, сдавленная с двух сторон потными амбалами, она уже не могла поделать ровно ничего. К тому же мерзостно жгло скулу, куда ее невзначай саданули, и нечем было потрогать.

Кто они такие, она понятия не имела, хотя, конечно, могла догадываться. Естественно, и тут не обошлось без Димы Протопопова, блин. Без его дурацкого наследства, которым она не занималась бы ни полсекунды, если б не...

Хоть бы эти сволочи не поднялись к Артему, забеспокоилась Таня. Пересчитала амбалов по головам, мимолетно прочитав неприличное слово, вытатуированное на жирном затылке водилы; тьфу, вроде бы все здесь, джип забит под завязку. Хотя могли приехать, козлы, и на двух джипах.

...Если б не Мендель Яковлевич. Если б он не звонил ей тогда, именно ей, а никакому не Диме, и теперь понятно, по какому поводу.

Во фрагментах лобового стекла между головами водилы и другого амбала мелькали огни и тени, определить направление Таня, никогда не выезжавшая за городскую черту на автомобиле, не могла, но честно пялилась, надеясь назапоминать ориентиров. Увидела подсвеченную рекламу вентиляторного завода и силуэт дерева с развилкой, что на ориентиры тянуло слабо. Студийная мобилка с правом трех звонков осталась у симпатичного Антона. И вообще.

Она совсем уже решила запаниковать, от души пожалеть себя и заплакать, но тут один из амбалов принялся ее щупать, и зверское возмущение, забурлив, как сода в уксусе, мгновенно переплеснулось с шипением через край: Таня яростно заизвивалась, стараясь достать козла хоть каблуком, хоть локтем, — и за этим благородным занятием не заметила, как и куда они приехали.

Вывели ее на типичный новорусский двор, освещенный ярче, чем днем, окруженный трехметровым ядовито-зеленым забором, перед помпезным фасадом типичного новорусского особняка, индивидуальным в каковом было разве что количество этажей: Таня насчитала четыре с массандрой (новорусский же прикол про “массандру” притащил когда-то в редакцию Кира, и прижилось). Нет, разумеется, жилища хозяев жизни возводились без всяких унифицированных планов и с великолепным презрением к законам архитектуры, соревнуясь в помпезности и наворотах, но при этом оставались абсолютно неотличимы. Словом, тратить ячейки памяти на столь безнадежное дело Таня обломалась.

Тем более что хозяин (и жизни, и, видимо, особняка) вышел навстречу, и она сразу его узнала, несмотря на домашний прикид из растянутой майки и красных боксерских трусов. Часы “Rollexx”, впрочем, прилагались к нему все равно.

— Здравствуйте, — приветливо сказала Таня.

Серьезный человек смотрел тяжелым бычьим взглядом куда-то мимо нее. Амбалы, державшие Танины локти, под этим взглядом испарились, и руки наконец-то можно было размять, чем она и занялась, пользуясь случаем. Разговор предстоял неприятный и хорошо, если длинный. Таня твердо решила максимально его затянуть.

— Пошли, — бросил серьезный человек.

И она пошла.

Они пересекли двор, загроможденный разноцветными “мерседесами”, чахлыми голубыми елями, садово-парковыми голыми бабами и сельскохозяйственным хламом. Прошли под стеной особняка, укрепленной по всему периметру мощнейшей чугунной решеткой, наверняка навевавшей хозяину ассоциации, а может, и ностальгию. А позади дома обнаружилось новорусское (да и вообще среднее по стране) представление о дислокации счастья: мангал и четыре, квадратом, бревна.

Серьезный человек рухнул на ближайшее бревно, пошатнув устойчивую конструкцию. Таня присела строго напротив. Мангал стоял холодный, шашлыков, похоже, не предвиделось. С черного неба смотрели звезды.

— Хотела съехать с темы, — констатировал без вопроса серьезный человек.

— Я просто не успела! — возмутилась Таня. — Он со мной не разговаривал, как бы я...

— Это ты зря.

— Вы тоже зря. — Терять было нечего, и она двинула ва-банк, сразу ферзем. — Какого, спрашивается, было его взрывать, пускать газ прямо на съемочной площадке, устраивать эти ваши бандитские разборки? Во-первых, проект накрылся, а люди, которые там работали, вообще ни при чем. Во-вторых, Протопопов теперь в бегах, где я вам его найду? И боны он, конечно, первым делом перепрятал...

— Откуда знаешь?

Таня воодушевилась:

— Ниоткуда. По логике вещей. Вот попробуйте поставить себя на его место! Допустим, это ваш дедушка...

— Еще чего! — шовинистически хмыкнул серьезный человек.

— Допустим, это вы стали наследником крупного состояния, — покладисто переформулировала Таня. — И не знаете, что с этим наследством делать, потому что реализовать его можно только в очень узких кругах ценителей, о которых у вас самое смутное представление. А тут вас начинают кошмарить люди, по-любому осведомленные гораздо лучше. Вот что бы вы сделали?

В глазах серьезного человека натужно зашевелились мультяшные шестеренки: наблюдать за его мыслительным процессом было одно удовольствие, и Тане даже удалось его получить.

— Я бы забил стрелку, — наконец выдал он. — И разобрался бы по понятиям. Но он фраер. Он не забьет.

— А если б вы были...

Таня дальновидно прикусила язык.

— Фраер зассыт, — задумчиво сказал серьезный человек. — И выболтает первому встречному. Бабе.

— Он со мной не разговаривал, — напомнила Таня. — Из принципа.

— Какой, <…>, прынцип… Он же фраер. Он должен был выболтать.

— Но не мне.

Не то чтобы Таня ему врала. Разговор по обоюдному согласию сторон касался довзрывного периода, а до взрыва Дима и вправду ничего ей не рассказывал. А кому? Касательно тонкостей психологии фраера Таня склонна была доверять специалисту.

— А с газом вы однозначно перегнули, — резюмировала она.

— Я? Ты чё, совсем <…>? — простодушно спросил серьезный человек.

— Не вы?

Некоторое время они вдумчиво смотрели друг на друга. Крутились скрипучие шестеренки в утомленных алкоголем и жизнью бычьих глазах. Мелодично позвякивали детальки на порядок более сложного, как она сама привыкла думать, механизма Таниной высшей мыслительной деятельности. Русло процессов, впрочем, было как нельзя более общее.

— Получается, кто-то еще знал, — сказала Таня.

— И <…> испоганил всю малину.

 

Артем разложил их на диване красивыми ровными стопочками и отступил на шаг, неизвестно перед кем и ради чего изображая ценителя. Ни черта он в этом не понимал. Всего лишь старые неактуальные деньги. Куча нарезанной бумаги.

Но они означали Таню. Ее возвращение, ее реальность. И потому светились, искрились и переливались на мохнатом пледе с желто-коричневыми загогулинами. Таня только что была здесь! И никуда она не денется, не исчезнет с концами, пока он, Артем, хранит у себя эти коллекционные боны.

В детстве Артем одно время собирал марки. Получалось это у него здорово, поскольку в его распоряжение поступали иностранные конверты папиной переписки, а больше ни у кого из знакомых юных филателистов не было ни таких конвертов, ни такого папы. А потом случился Артемов двенадцатый день рождения. И один из папиных сослуживцев (видимо, сильно отцу обязанный, что до сына дошло гораздо позже) подарил ему заграничный кляссер. Уже полный самых разных и редких марок, расставленных по страницам длинными сцепленными сериями, похожими на маленькие поезда. Птицы, насекомые, города, знаменитости и даже предел мечтаний — динозавры! И предусмотрительно не отклеенный ценник сзади: четырехзначное число и дважды перечеркнутая буква S, знакомая каждому по карикатурам о гнилом капиталистическом Западе.

Больше Артем марок не собирал. Не было смысла. Цепочка сложных ритуальных действий, придававшая почти магическую ценность этому занятию, мгновенно и по всем статьям проиграла ценности простой и реальной, предметной, пакетной и выраженной цифрами. И так было с тех пор всегда. Там, где нагнетались туман и морок, взгляд и нечто, культура и духовность, на самом деле, он знал, банально не хватало бабла. Все, реально стоившее внимания и денег, шло без затей и в комплекте — достаточно знать места и располагать адекватной суммой.

Не вписывалась в схему только Таня. Но Таня вернулась! — и теперь он мог разглядывать ненужные деньги никогда не существовавшей толком страны с ласковым и теплым восхищением, как смотрят на первые одуванчики или пушистых котят.

Когда в дверь позвонили, а потом нетерпеливо затарабанили, Артем так и пошел открывать, оставив их разложенными на диване. Уже в прихожей спохватился, вернулся, собрал боны в стопочку — они были на вид и на ощупь совсем новенькие, ровные по краю, как говорится хрустящие (хрустеть Артем, конечно, не пробовал) — и сунул в выемку за диваном, прикрытую линолеумом, где под руководством Тани у них был организован тайник.

В общем, к моменту подхода Артема к двери она уже эпилептически сотрясалась. Было бы странно не поинтересоваться, кто это такой нервный, и он мультипликационно спросил:

— Кто там?

Ответили многоэтажно.

Естественно, следовало развернуться и уйти, пригрозив через дверь милицией за хулиганство. Но Артем узнал голос и поэтому открыл.

Ввалился Дима Протопопов.

Видок у него был еще тот. Если бы известный телеведущий хоть раз появился в кадре со столь впечатляюще подбитым глазом, распухшим знаменитым носом и в накинутом на плечи, как боевая бурка, живописном бомжачьем пальто, в следующий раз его “Города” смотрели бы и те полстраны, что отродясь их не включали. Определенно следовало посоветовать ему подобный имиджевый ход, отвлеченно размышлял Артем, стараясь не обращать внимания на непрерывный мат и безумные глаза нежданного звездного гостя. Что ему надо вообще?

Догадавшись, он тем не менее попытался и дальше держать себя в руках и сообщил корректно:

— Таня вышла только что. Странно, что вы не встретились.

— Встретились, <… … …>!!! — заорал Протопопов.

Его однозначно пора было выставлять, но Артем не знал как.

— Послушайте, Дмитрий… — он не вспомнил отчества, — не знаю, какие у вас могут быть дела с моей невестой, но…

— Невестой, <… …>, — взревел Дима. — <…> с ней ты можешь, а когда эти <…> ее похитили, сидишь тут, как последний <… … …>!

— Похитили? Таню?!

И квартира завертелась, и время ускорилось, и дальше Артем мало что помнил — ни как впрыгнул в джинсы, ни как схватил ключи от “вольво”, ни как ринулся вниз по лестнице, увлекая за собой матерящегося уже больше по инерции Протопопова, — вообще ничего он не помнил и не соображал, кроме одного-единственного: найти, догнать, изничтожить гадов, посмевших!!! Дима Протопопов его настроение разделял ощутимо и живо, а потому вдруг оказался классным и незаменимым парнем, каким и должен быть настоящий друг.

А пистолет (легкая травматика весьма внушительного вида, подаренная все тем же другом отца на двадцать второй день рождения: сейчас, мол, такие времена, что надо, надо иметь под рукой!) лежал, как всегда, у него в бардачке.

 

Пропало все.

И я сам в этом виноват.

Нельзя подключать к интимным, семейным делам посторонних людей. Наемников, для которых ни одна купюра никогда не была чем-то большим, нежели просто дензнак. А следовательно, значение имеет только количество, денежная масса — а также легкость и быстрота доступа к ней, желательно минуя посредников и наследников.

Жара. Поздний вечер, а никакого облегчения. У Менделя Кацнельсона, прошедшего лагеря и штрафбат, было больное сердце и множество, наверное, других болезней, о которых я и понятия не имел. Но я-то для своих лет железно здоров, и никакая жара не станет последней соломинкой, способной сделать неподъемной тяжесть мира на моих плечах. Я вынесу все, даже громадный груз собственных преступных авантюр и нелепейших ошибок — совершенных, впрочем, ради страсти, ради любви. Сомнительное облегчение, но в нынешней критической ситуации не будет лишним и оно.

От мягкого асфальта поднимается накопленный за день ядовитый жар. Каменные джунгли, ни одного дерева.

Все дело в том, что я с самого начала отказывался считать это дело семейным. Кто он мне такой, этот Дима Протопопов? — да в первую очередь, как и для всех, телевизионная фигура, лицо из ящика. Я даже не уверен, как именно определяется степень его со мной родства: троюродный или сколько-там-юродный племянник?.. С его отцом (кузеном?.. да нет, дальше) у нас никогда не было братских отношений. Разные города, разные судьбы, практически никаких общих интересов и пересечений. Тетя Циля обычно приезжала к матери одна, платиновая, экстравагантная и смешная, с роскошными и всегда абсолютно бесполезными подарками вроде фарфоровых рыбок в сервант или дефицитных польских туфель, маленьких им обеим. И всего один раз мы были у нее в гостях, что в те времена еще не требовало унизительной ночной встречи с пограничниками и таможней.

Тогда я и познакомился с Менделем Яковлевичем. Увидел его коллекцию. И влюбился, и осознал, на чем стоит мир, и с того самого момента (медленно переворачиваются мутноватые пластиковые листы альбома — темный восторг, светлое восхищение, жар в животе и томно-праздничная карусель перед глазами) стал одним из тех, кто никогда не даст ему рухнуть.

Димы еще и на свете не было.

Ощущаю глухое раздражение, неуместное, вредное для дела, но непобедимое. Зачем Дима? Зачем вообще он нужен, хваткий юноша из телевизора, символ совершенно иного времени, отношения к жизни, ценностей и приоритетов? Возможно, он уже продал эти боны, загнал по оскорбительной дешевке кому-то настолько случайному и далекому от нас, что сделка выпала из сферы, контролируемой всевидящим оком старика Тронского. А если еще и нет, то сейчас, когда его жизнь подверглась опасности, непременно это сделает. Для них, нынешних, в принципе не существует выбора между собственной шкурой и судьбами мира. Они уверены, что после них мир попросту отключится, словно картинка в телевизоре после нажатия кнопки “выкл”. Или, скорее, круглой зеленой клавиши на дистанционном пульте.

Поэтому я и обязан его спасти.

Как?!!

Придется снова обращаться за помощью. Но теперь уже — не к посторонним. К своему, все понимающему человеку. Слава богу, у меня есть такой человек и такая возможность.

Прямоугольная вывеска с подсвеченными снизу и потому почти нечитаемыми бронзовыми буквами. Чуть в стороне светится, как гигантский плафон, застекленная витрина, полная прикнопленных внахлест стандартных распечаток, с которых смотрят одинаково пустыми глазами расплывчатые снимки неопознанных трупов и неопознаваемые в принципе фотороботы преступников разной степени опасности, но равной неуловимости. И отдельно столпотворение (места для них давно не хватает) фотографий живых — живых ли?! — пропавших без вести, в основном детей. Я не знаю, каких эмоций и слов достойна страна, где в таких количествах пропадают дети.

Но сейчас некогда думать об этом.

Поднимаю глаза, вижу светящееся окно. Пересчитываю на всякий случай и перевожу дыхание. Затем с трудом оттягиваю на себя тяжеленную дверь и вхожу. В мглистый холод, на ледник, убийственный после наружной жары. Девушка в аквариуме при входе сидит в теплом свитере, вязаный ворот которого выглядывает из-под синего форменного мундира.

— Вы к кому? — неприязненно и чуть удивленно.

Я отвечаю. Теперь она удивляется по-настоящему:

— На вас выписан пропуск?

Пояснить, что пропуск мне не нужен, невозможно. Как и пройти мимо нее, ничего не объясняя. Остается единственное, что должно подействовать с первой же попытки, потому что иначе сорвется все.

Смотрю на нее в упор. Нахохленное рыжее существо, примерзлая к кормушке усталая птица.

— Соедините, — говорю негромко и очень-очень убедительно, глядя в упор в обведенные зеленой тушью птичьи глаза. — Никаких “он занят”, никаких “его уже нет на месте” или “не положено”. Пожалуйста!!!

Едва не срываюсь в истерику.

Но она уже соединяет.

 

Первые полкилометра они гнали на бешеной скорости, и Диме Протопопову, человеку действия, было почти хорошо. Он даже успел подумать, что, в принципе, плевал на Таню, и если она предпочитает <…> с этим мажором, то ради бога. Лично он, Дима, в сложившейся ситуации поступал единственно правильно и был весьма доволен собой. И Таниным мажором с его подержанной (опять-таки неплохо — если что, не жалко разбить), но скоростной иномаркой в том числе. Пока он с какого-то <…> не ударил по тормозам.

Дима хотел высказаться, но не успел.

— Куда дальше?! — заорал мажор, как если б их разделяла, как минимум, автострада.

Протопопов посмотрел вперед, увидел ярко освещенный перекресток, и даже хуже — сложносочиненную, с кольцом, транспортную развязку. И сообразил, что ответа он не знает.

Им уже скандально сигналили со всех сторон. Пришлось (мажору, но Дима был солидарен) дать задний ход и встать у обочины.

— Кто ее похитил?! — Мажор продолжал орать.

— А я откуда?.. — огрызнулся Дима.

— Но ты запомнил машину? Номера?!

— <… … … …>. — Не было ситуации, давно заметил Протопопов, в которой мат звучал бы неуместно. — Темно же.

— Так за кем же мы гонимся, блин?!!

Мягкотелое “блин” шлепнуло по яйцам эстетического чувства — плюс ко всему!!! — и минуты две Дима приводил себя в относительный порядок, сотрясая воздух и скручивая в трубочку мажоровы уши. Но надо было что-то еще и делать. И абсолютное непредставление, что же именно, выворачивало его, корежило, колбасило, перемалывало в фарш. А мажор смотрел. Ни на что не годный очкастый мажор на папиной “вольво” и только что из Таниной постели; последнее, разумеется, пофиг, но все-таки…

— Ее похитили из-за тебя, — негромко и задумчиво сказал он.

Дима Протопопов взвился было его убить, но мажор не заметил.

— Из-за твоего деда и его бон, — развивал он. — То есть это те же самые люди, которые тебя кошмарили. Ты должен их знать, Димыч.

— Я? — кратко, но на немыслимую глубину изумился Протопопов.

— А если не ты… Я знаю, кто, по идее, в курсе. Поехали.

“Вольво” стремительно рванула с места, Диму бросило в развороте на дверцу, он заорал неразборчиво, мажор, не глядя, посоветовал пристегнуться. Они помчались по ночному городу, феерически-праздничному, как новогодняя елка, как мечта. Когда они гуляли по вечерам вдвоем с Таней, вспомнил Протопопов, у нее каждый раз делались круглые, восторженные глаза ребенка, получившего только что неопровержимое доказательство бытия Деда Мороза. В ее родном депрессивном городе, как-то призналась она, не светились по ночам даже окна и фонари.

Но там с ней зато ничего не случилось бы, в порядке самоуничижения подумал он (а трезвомыслие тут же подсказало, что именно при отключенном веерно электричестве и случаются самые мерзости). Это все из-за меня. Какого черта я ей рассказал, взвалил на нее?!.

Она уже знала, не унималось трезвомыслие. От деда Менделя.

А с дедом Менделем кто ее познакомил?!

Тем временем от иллюминации за окнами ничего не осталось. Так, хаотичные квадратики окон в спальных панельках и редкие, как последние бойцы расстрелянного батальона, фонари. Куда он меня завез, <… … …>?!

— Кажется, здесь, — сказал мажор. Сдал чуть назад, и в свет фар попала жестяная табличка с номером дома. — Точно.

Дима Протопопов распахнул дверцу и высунулся. В нос ударил жуткий запашок постоявшего день на жаре мусорного бака. Откуда-то сверху энергично орал футбольный комментатор. Пронзительно мяукнула кошка, раздался многоэтажный и какой-то совсем нехудожественный мат.

— Что за дыра? — осведомился Дима.

— Здесь живет твой друг, не узнал? — сказал мажор, вылезая из машины. — Этот, забыл, как его, смешное такое имя… Я думал, ты в курсе.

— Мой друг?!

Мажор изумлял его все глубже.

— Тут, в общежитии. Или ты хочешь сказать, что комнаты не знаешь?

— Какой еще друг?

В скупом свете общажных окон стекла мажоровых очков сверкнули особенно гремучей смесью недоумения и гнева. Мажор нагнулся внутрь машины, и Дима довольно живо представил себе, как тот достает из-под сиденья бейсбольную биту. В сочетании с мусорной вонью и отдаленным, но непрекращающимся футбольно-матерным фоном это производило впечатление. Протопопову стало сильно не по себе.

— А он зато в курсе твоих проблем, — сказал мажор, выпрямляясь всего лишь с мобилкой. — И обсуждал их с братвой в кабаке. И возле съемочной площадки он тогда тоже крутился. Он подскажет, кто мог похитить Таню! Мы должны его сейчас найти, срочно, слышишь?! Черт, и как я мог забыть… смешная такая фамилия или кличка. Цюпик, Цыпик?..

— Говоришь, он здесь живет? — с изумлением уже Марианской глубины выдохнул Дима.

 

— Тупо крутишься и поднимаешь бабло. — Серьезный человек налил себе еще коньяку и в который раз молча предложил Тане; она опять поплескала рюмкой: есть, мол. — Крутишься и поднимаешь… поднимаешь… а смысл?

— У вас дети есть?

— Сына родил, — отозвался он с гордостью. — Дом вон построил… Деревья, <…>, посадил… много. Что еще?

— Вы можете путешествовать.

— Был я в вашем <…> Париже. И на этих, Канарейских… тьфу, ну ты поняла, на островах. Типа отдыхал. И что?

— Не понравилось?

Таня сочувственно понюхала коньяк. В очаге рядом с мангалом потрескивал огонь, создавая то ли пионерский, то ли туристический уют в ночи. Новый русский опрокинул стопку и прицелился еще; его рыжеволосая кисть с часами “Rollexx” на запястье заметно дрожала. Таня помогла придержать фляжку, вышло излишне интимно, однако серьезный человек не заметил и не злоупотребил. Ему вообще явно хотелось другого.

Поговорить. И чтобы выслушали.

— <…> это все, — сказал он. — Полная <…>. А хочется настоящего.

Он деликатно рыгнул, поставил фляжку возле бревна и кулаком вытер губы.

— Прекрасного хочется, понимаешь? Вечного!

— Некоторые люди вашего круга коллекционируют произведения искусства, — солидно сказала Таня. — Живопись, графику, скульптуру.

— Живопись, — презрительно повторил он с другим ударением. — Это для лохов. А я хочу…

На серьезного человека напала икота. Таня вежливо помалкивала, вся во внимании. И дело было даже не в том, что это грубое животное держало ее в плену, а значит, его следовало, пользуясь временной слабостью, приручить получше, не спугнуть, не разозлить неправильным движением или взглядом. Ей и вправду было интересно.

Таня пока не представляла, как это. Чтобы жирная складка на затылке, золотая цепь, пафосные часы, бордовый пиджак, особняк с массандрой за зеленым забором — и боны Менделя Яковлевича. Просто кусочки шершавой бумаги с тонким летящим рисунком и бестелесным силуэтом на просвет, вся ценность которых — в умозрительной вере в нее, в сфере воображения, в мечте. Не может же он, в самом деле, понимать. Она, Таня, сама почти ничего не понимала, когда строчила неразборчивые каракули в блокноте, думая только о том, как бы успеть записать. За Менделем Яковлевичем, который понимал слишком хорошо… и в конце концов не выдержал этого понимания.

— Ты думаешь, до меня не доходит? — проницательно осведомился серьезный человек. — Это же не бабки, это тупо бумажки, тьфу! Где их, по-твоему, реализовать, <…>? На Сотбисе?

— На Сотбисе можно, — подтвердила Таня.

— А <…> вам, — изрек он, показывая мирозданию средний палец, окольцованный перстнем-печаткой. — Не попрусь я ни на какой Сотбис. Я оставлю их себе. И знаешь зачем?

Таня помотала головой.

— Думаешь, чисто хочу понтоваться перед пацанами?

— Это вряд ли. Вы же серьезный человек.

Комплимент, он же констатация факта, сработал, выдавив из кирпичной морды некое подобие улыбки. Которая тут же сменилась и вовсе неожиданным выражением, будто залетевшим случайно с совершенно другого лица. Торжественным, задумчивым и даже, хотя насчет последнего Таня усомнилась, несколько смущенным.

— Сейчас скажу. Эти боны, — оказывается, он знал слово, — они нужны… ну просто ни для чего. Чтоб было. Ни у кого на районе, в натуре, нету, а только у тебя.

Поморщился, выпил, продолжил:

— Извини, подруга, <…> какую-то несу. Не так. Просто когда они есть — это настоящее. Ты чисто смотришь на них — и понимаешь. Душа видит. С ними все по-другому совсем, и ты сам уже другой. Все можешь, все держишь в руках, ну как бы тебе, чтоб дошло… Буквально <… … … … … …>! И <…>.

— Понятно, — кивнула Таня.

Серьезный человек, багровый от натуги, опрокинул очередную стопку, и его несколько попустило, на морде лица проступило глубокое удовлетворение. Таня снова сочувственно и понимающе кивнула.

Он старался. Он хорошо объяснил.

И тогда она ощутила счастье. Реальное и конкретное, как эта новорусская усадьба с мангалом и шашлыками, как золотая цепь на толстой шее собеседника и тупо им поднимаемое бабло. Счастье от осознания того упрямого факта, что боны Менделя Яковлевича лежат сейчас в тайнике за диваном в Артемовой квартире и об этом не знает никто. И не узнает. Потому что должна же оставаться в мире хоть какая-то гармония и, соответственно, устойчивость. А если прилепить друг к другу абсолютно несоединимые вещи, от полученной уродливой конструкции очень скоро останутся одни обломки. И все к тому идет, между прочим.

Но не в этот раз. Не дождетесь.

— А коллекционер лох, — бросил серьезный человек уже почти безмятежно. — Был бы не лох, работал бы сам. Такую тему поднимают своими руками, больше никак. Вот этими руками!

Он растопырил над костром обе короткопалые пятерни, на них зазолотились волоски, и перстень вспыхнул гранями печатки. Тане тоже захотелось погреть руки над огнем, но в последний момент она все-таки воздержалась.

И спросила:

— Коллекционер? Какой коллекционер?

 

— Потырил он твои боны, Протопоп? — озабоченно спросил Цырик, вглядываясь в ночную дорогу. — За тем поворотом налево.

— Не боны, — напомнил его дружбан-телеведущий. — Таню! Ты ее не знаешь, одна девчонка из провинции…

— Это я понял. А боны где?

— Ну чего ты заладил?! В надежном месте. Вон у него.

— А-а… — Цырик коротко зыркнул на Артема, который старался не отвлекаться за рулем. — Отсюда уже прямо по шоссе. Понастроились тут!.. Тормозни, я выхожу.

Артем чисто рефлекторно сбросил скорость, выглядывая, где бы встать. Возмущаться ему и в голову не пришло. Возмутился Дима Протопопов:

— Цыр!!! Ты чего?!!

Помещался он сейчас на заднем сиденье, у Артема за спиной, и если бы полез разбираться руками — а подозрения на то имелись, — это получилось бы четко через его, Артемову, голову. Танин жених предпочел притормозить и аккуратно остановиться под зеленым забором, нескончаемо уходившим вдаль. Цырик, сидевший рядом для удобства указывания дороги, тут же распахнул дверцу. Запахло ночью и жаром асфальта. Застрекотали сверчки, а позади симметрично взвизгнули тормоза.

— Я дал тебе пацанов. — Цырик указал царским жестом назад, в темноту. — И наводку дал с адресом. Ты же лох, Димка, ты неделю не мог вычислить, кто тебя кошмарит. А теперь еще хочешь, чтобы Цырик вместо тебя ехал разбираться по понятиям. Это твоя разборка, Протопоп. А пацанам я выставил, не боись, они тебя не кинут.

— А ты кидаешь, да? — обиженно спросил Дима.

— А я — реальный пацан. Я на чужие разборки не езжу.

И добавил совсем уж дидактично:

— Не трусь. Твой дед на войне и то не трусил.

Он выбрался в ночь и аккуратно приложил дверцу. Однако ночные запахи и звуки никуда не делись, поскольку Протопопов буквально в тот же момент распахнул свою и заорал в пространство:

— Цырик!!! А до города ты как теперь доберешься?!

В ответ раздался нечленораздельный звук, дешифруемый как констатация нелепости подобного вопроса применительно к реальному пацану. Лично Артему было абсолютно плевать, как доберется до города Цырик. Протопоповский криминальный дружбан свою миссию выполнил, а теперь надо было спешить, мчаться, спасать Таню. И нелепая заминка, устроенная Димой, выводила его из себя.

Рванул с места, не дожидаясь, пока телеведущий закроет дверцу. Протопопов безадресно выматерился за спиной. А он, Артем, уже набрал крейсерскую скорость и несся вдоль шоссе, обгоняя шестисотые “мерседесы” здешних хозяев, которых был готов изрешетить всех до единого ради освобождения Тани. Две таратайки с пацанами Цырика старались не отставать. Артем ехал на разборку, конкретную, в натуре, и безумно, до нарциссического неприличия, нравился сам себе в этот момент.

Видел бы его сейчас папа.

Нужный особняк он чуть было не проскочил: номерами домов серьезные люди брезговали, а прочие ориентиры, изложенные Цыриком подробно, с явной историей погружения в вопрос, из положения сидя в машине надежно скрывали темнота и забор. Но его вела по этой ночной дороге великая любовь! — и притормозил Артем чисто по наитию, по зову сердца. Подрулившие пацаны подтвердили: здесь.

Так он, между прочим, впервые, пускай заочно, признался Тане в любви. Раньше все как-то не получалось, не ложилось в стилистику, не приходило в голову. Все у них происходило само собой, без слов, легко и естественно, будто по накатанному (неизвестно кем!!!) пути. Они с Таней вообще ни о чем важном не договаривались, только смеялись и болтали о пустяках. Как-то постепенно оказалось, что она уже давно у него живет, что заявление в ЗАГС — вопрос хорошей погоды, не страдать же ерундой в жару, что презервативы — зло, к тому же всегда недостаточного размера, а вообще все на свете может измениться и отмениться в любой момент, потому что он ведь имел дело с Таней. Она бы захихикала, услышав от него про любовь, и потому Артем превентивно хихикал сам.

Вся эта любовь и сейчас была неуместна. Вот он вроде бы приехал на разборку, но как ее начинать, категорически не знал. Наверное, полагались какие-то вступительные слова. Но какие именно и, главное, кому? — в закрытые ворота?!.

Цыриковы пацаны повставали своими драндулетами поперек дороги, вместе с его “вольво” образовав подобие солнца напротив нужных ворот. Видимо, ждали сигнала.

Артем в растущей панике обернулся к Диме Протопопову. Увидел зеркальную панику на его побитой телеморде и отвернулся, едва удерживаясь, чтоб не высказаться и не сплюнуть.

А дальше все произошло — и здесь! — само собой.

Скрежетнули и дрогнули зеленые ворота, неразличимые в заборе, и реальные пацаны, пользуясь оплошностью предполагаемого противника, ринулись прямо на них, тараня привычным, видимо, к таким эскападам бампером. Что-то взвизгнуло, загрохотало, заматерилось; мимо со свистом промчалась вторая пацанская колымага, а он, Артем, все тормозил, и тут у него с многоэтажным комментарием выдернул руль Протопопов и крутанул, и понеслось.

Из машины они оба выскочили одновременно. Пацаны поливали из автоматов шикарный особняк, чудовищное преступление против архитектуры, и с верхних этажей сыпались битые стекла. Артем было ужаснулся — Таня!!! — но быстро сообразил, что так надо, что это ритуальная любезность приехавших на разборку гостей и стреляют все равно поверх голов. Ответный реверанс со стороны хозяев прочертил линию живописных фонтанчиков у их с Протопоповым ног, и Артем едва удержался, чтобы позорно не попятиться, с досады пальнул куда-то вверх из своей травматики — и враз погасла вся иллюминация, и стало темно.

Во мраке уважительно зашептались пацаны. Рейтинг Артема явно подрос.

И тут со стороны особняка из тьмы раздался голос. Даже можно сказать, трубный глас:

— Какого <… … … … … … … … … …> вам надо?!

Надо объяснить, лихорадочно задумался Артем, как-то так, чтобы сразу понятно, то есть по понятиям, блин… Новорусское кино из жизни братвы он не любил и почти не смотрел, а чего смотрел, того не запомнил — а жаль.

— <… … …>, — прозвучал над ухом другой голос, не такой трубный, но зато известный всей стране. — Я продюсер Дмитрий Протопопов, <… …>!

Кому интересно, кто он такой? — раздраженно подумал Артем. Почему он, блин, не скажет про Таню?! Или — тоже ритуал; эти новые русские, с отвращением говорил отец, всю свою глупую короткую жизнь прошивают насквозь ритуалами, такими же неэстетичными и нелепыми… “Продюсер Дмитрий Протопопов”, блин, должен быть в курсе, он же наверняка все время общается с этими людьми, кто ж еще станет финансировать его убогие телешоу?..

— <… … …>, — донесся ответ. — Я же сказал, бабло в понедельник.

Дима громко икнул. Хотя, наверное, не так громко, чтобы услышал кто-то кроме Артема.

— Я не насчет бабла, — выговорил на полтона ниже и неувереннее. — Мне сказали, что у вас…

— А мне сказали, что у тебя, Кацнельсон.

Протопопов икнул еще громче.

Артем не понимал ничего — от слова вообще.

Из-за угла особняка выплыло красноватое пляшущее пятно света. В пятне маячил квадратный мужик, освещавший фонарем путь, а больше себя самого, безалаберно подставляясь, — следовательно, разборка уже не представляла для него опасности, заключил Артем. Мужика он, кстати, сразу узнал.

Дима Протопопов тоже.

— Это вы?!. — прошептал потрясенно.

А потом враз перестал иметь какое-либо значение. Потому что за спиной мужика из темноты показалась Таня.

— Это вы?! — повторила она, и Артем тут же простил ей неуместную зеркальность — столько в ее голосе прозвучало удивления и чистого, девчоночьего восторга.

— Короче, ты понял, Кацнельсон, — бросил мужик. — Мне нужны боны. Твоего деда. Или не будет у тебя никакого проекта, продюсер <…>.

Таня напряглась как струна. Вся подалась вперед, вонзившись взглядом, как лучом, настолько мимо Артема, что стало холодно и тоскливо и захотелось уйти, раствориться в темноте, раз уж он, получается, так разительно не имел значения. Но тут простучала новая автоматная очередь, ритуально взметнув пыль возле их стоп, и от резких движений Артем воздержался. Протопопов тоже.

Он только зябко переступил с ноги на ногу и сказал просто:

— А у меня, <…>, и так уже нет никакого проекта.

И Таня бросилась ему на шею.

Артем стоял совсем рядом, опаляемый ее жаром, смотрел, не шевелился и понимал, что происходящее, несмотря на острую несправедливость к нему лично, по большому счету — с точки зрения мироздания, приходящего в равновесие в этот самый миг, — правильно и прекрасно.

Если б только Дима, козел, не смазал всю красоту момента, проворчав прямо поверх Таниной головы:

— Какой я тебе Кацнельсон, <…>?

Но никто, кроме Артема и Тани, его не услышал, потому что в ту же секунду новорусский двор осветили перекрещенные лучи прожекторов из-за забора, и механический мегафонный голос гавкнул:

— Всем бросить оружие! Вы окружены!

 

— Вы окружены, — монотонно повторяет генерал Кравцевич. — Выходить по одному, подняв руки. Руки вверх. По одному. С первого раза никогда не доходит, — поясняет, обернувшись и отняв мегафон от губ. Рисуется.

Подавляю снисходительную улыбку.

Кравцевич всегда рисовался, еще когда был майором, капитаном, лейтенантом, прапорщиком, в общем, сколько я его помню, не держать же в памяти еще и линейку их бессмысленных воинских званий. Впрочем, погоны во все времена надевали мужчины определенного склада с единственной целью — порисоваться, покрасоваться, произвести впечатление. И я не могу отрицать очевидного: именно эта недостойная мотивация слишком часто и слишком многих приводит и в наши ряды. Среди любых коллекционеров ненормально высок процент отставных военных. Да и необязательно отставных.

Слышу сухой, дробный, совсем не опасный по ощущению стук. Не сразу догадываюсь, что это.

— На разборку попали, — улыбается Кравцевич. — Хорошо.

— Почему хорошо?

— Ну, если дойдет до штурма, — он заговорщически подмигивает, — не придется отчитываться потом за каждый труп.

— Действительно удобно.

Особняк ярко освещен иксами наших прожекторов. Немыслимое уродство; впрочем, чему удивляться, я же видел его хозяина. От осознания того, что мои боны в его руках — а это единственное пояснение тому, что он так резко и брутально пропал с горизонта, — меня передергивает, бьет мелкой мерзостной дрожью. Кто угодно, только не он. Мир не выдержит, треснет по швам, и небо расколется, если они, новые хозяева жизни, получат в придачу еще и это…

— И как ты мог иметь с ним дело? — брезгливо, мы с ним всю жизнь легко ловили одну волну, говорит Кравцевич. — Какой черт тебя дернул?

— А с кем еще иметь дело в этой стране?

— Со мной, например.

Смотрим друг на друга в упор. Генерал Кравцевич насмешливо щурится. Он прекрасно понимает, почему я не пошел сразу к нему, но все-таки говорит — неизбывная привычка порассуждать на публику о судьбах родины:

— И что у нас за люди? Готовы довериться самому варварскому криминальному элементу, лишь бы не обращаться к властям. Я понимаю, насколько власть скомпрометировала себя за семьдесят лет, но это… Ты же умный мужик. Неужели ты не видишь, насколько они — хуже, гаже во всех отношениях?

— Ты у нас теперь власть?

Не пытаюсь скрыть сарказма в голосе.

Кравцевич дуется:

— Я, если хочешь, последний и единственный заслон между нормальными людьми и этими. — Нарочитый, театральный жест в сторону особняка, уже окруженного его ребятами в черном, с высокими щитами, поблескивающими в свете прожекторов: наглядно, таки заслон. — Не сегодня завтра криминалитет оккупирует и власть, а чему удивляться? При посильной электоральной поддержке таких, как ты. Нет, я все понимаю, они круты, они герои нашего времени… Но как ты мог? Когда речь идет о…

Замолкает. Мы оба слишком хорошо осознаем, о чем идет речь.

— Боялся, — негромко бросает Кравцевич, — что я у тебя уведу боны? Прямо из-под носа?

— Ты же знаешь им цену.

— Знаю.

Когда генерал Кравцевич, стряхнув на время груз ежедневных забот, удостаивает посещением место наших встреч — естественно, в штатском, — по его властному прищуру, гордой посадке головы и развороту плеч можно пересчитать все до одной крупные звезды на его погонах. Его нельзя назвать настоящим ценителем в высоком смысле слова, однако показной генеральский лоск, увы, добавляет ему веса даже в нашем кругу, нечувствительном к внешним эффектам. Но сейчас его усталое, разочарованное лицо дисгармонирует с мундиром, и он кажется ряженым. Теперь, даже если все пройдет удачно, эти боны все равно не станут его безраздельной собственностью, как ему хотелось бы со всей страстью человека нашего дела. Разве что ему придется убить меня.

Он вполне на это способен. Но выбора у меня не было и нет.

— А что за разборка? — спрашиваю, меняя тяжелую тему.

— А черт ее знает, — принимая подачу, мирно отзывается Кравцевич. — У них вечно какие-то разборки. Единственное, что вселяет надежду: рано или поздно они перебьют друг друга. Как ты думаешь?

— Ты оптимист.

— Неисправимый. Кажется, пора гавкнуть.

Он примеряется к мегафону. Стертый, лишенный всякой индивидуальности голос разносится в перекрещенной прожекторами ночи:

— Сопротивление бесполезно. Выходим по одному. Отряду приготовиться к штурму. Без оружия, по одному, руки за голову.

Мне становится смешно.

— Такая работа, — не без гордости поясняет Кравцевич.

В проеме распахнутых ворот появляются три черные фигурки со старательно сложенными на затылке руками. Прожектор, скользя, выхватывает их по одной из темноты, расцвечивая чересчур яркими, искаженными красками.

Первой выходит девушка, ослепительная, в коротком огненном платьице. Идет уверенно и гордо, высоко подняв голову и закинутые руки, похожая в вынужденной своей позе на отдыхающую на пляже. Где-то я ее видел, видел совсем недавно, видел когда-то раньше… Исчезает в темноте и перестает существовать.

Выходит парень в очках, весьма приличный на вид, типический номенклатурный сынок — такие теперь тоже участвуют в разборках?.. Ну-ну. Тотальная криминализация страны (в продолжение беседы с Кравцевичем) действительно захватывает все слои общества, не оставляя в стороне никого, кроме откровенных лохов с их бюджетными зарплатами на заводах, в больницах и в школах, задерживаемыми на полгода. Хотя, возможно, его участие, гм, пассивное — братки взяли в заложники чьего-то сынка, по нынешним временам обычное дело. А наш доблестный генерал, последний бастион между криминалитетом и честным народом, походя сделал кому-то добро… Юноша явственно нервничает. Я его понимаю, как бы там ни было.

И тут он перестает существовать — раньше, чем пропадает из светового луча.

Потому что выходит Дима Протопопов.

— Ага, — удовлетворенно комментирует Кравцевич.

Он не удивлен.

Действительно, моя притормозившая было мысль взвивается на дыбы и, пришпоренная, пускается безумным, прошу прощения за оксюморон, сумасшедшим галопом. Каких-то полчаса назад я сам потрясал в генеральском кабинете желтым листком презренной прессы, доказывая, будто мне известно, кто мог похитить известного телеведущего Протопопова, будто он, Кравцевич, может прославиться сам и накинуть очков своему ведомству, если поможет его спасти!.. Я надеялся, отчаянно и наивно, что этого ему хватит. А он слушал со скучным, усталым лицом бесконечно занятого человека, дернутого по пустякам в конце его ненормированного рабочего дня.

И пришлось рассказать все. Привести за собой настоящего соперника, голодного волка, чьих клыков я пока не видел, но вполне осведомлен об их существовании, остроте и длине.

Ничего. Я буду быстрее — это мое главное преимущество и шанс.

Вижу на Димином лице следы побоев, заметные даже издалека, в бегущем свете прожекторов. Значит, я был прав, попал пальцем в яблочко, безукоризненно отследил нехитрую логику своего недавнего наемника и даже, смешно, никому не солгал. И остается только одно неизвестное, от значения которого зависит, что мне делать дальше, в моменте, прямо сейчас.

— Остальные! — гавкает в мегафон Кравцевич. — Не вижу! Руки за голову, по одному!!!

Из-за Диминой спины один за другим выходят несколько понурых, неотличимых друг от друга братков в черной коже. Что-то подсказывает мне, что это — не хозяйские, а приезжие, с тех двух раздолбанных машин, живописно разбросанных поперек дороги. И черт с ними. Мне важно другое.

Отдал — или не отдал?!.

Если сдал, сломался, струсил — то для меня все пропало. Тогда все усилия необходимо сосредоточить на контроле законности процедуры изъятия, то есть не дать Кравцевичу наложить на мои боны — хорошо, не мои, покойного Менделя Кацнельсона, перед которым у меня есть кое-какие обязательства, — его тяжелую генеральскую лапу. Я отдаю себе отчет, насколько несоизмеримы наши силы. Но могу присягнуть всем самым для меня дорогим: этих бон Кравцевич не получит. Пока я жив.

Но если они до сих пор у Димы — я должен поговорить с ним быстрее, чем кто бы то ни было. Раньше допроса и дачи показаний, раньше, чем он сядет в машину, чем попадет в надежные и крепкие объятия структуры, возглавляемой моим старым заклятым приятелем.

Я клянусь, что Дима меня поймет. Он, родной внук старого Менделя, до последнего вздоха влюбленного в свою мечту. Наследник.

Иначе все теряет смысл.

— А теперь горбатый. — Кравцевич лихо подмигивает мне, с упоением демонстрируя свежему зрителю их дежурную потасканную шутку. — Я сказал, горбатый!

— Он не горбатый, — бросаю я.

И он не выходит. Чудовищный особняк разражается треском автоматных очередей, призванных, насколько я понимаю смысл послания, продемонстрировать, что хозяин располагает ресурсами для долгой и убедительной обороны.

— Хорошо. Будем штурмовать, — кивает Кравцевич.

Меня это уже почти не интересует. Я отчаянно пытаюсь разглядеть длинную нескладную фигуру Димы Протопопова, только что ярко освещенную широким лучом, а теперь вдруг пропавшую, сгинувшую во тьме.

Если я промедлю еще хотя бы мгновение, то никогда его не увижу. Внезапное знание, которое иногда приходит к нам ниоткуда, напрямую от мироздания, не заинтересованного в том, чтоб рухнуть раньше времени.

Распахиваю дверцу в ночь, пахнущую бензином и пылью. Кравцевич что-то обескураженно кричит вслед, но никакого Кравцевича уже нет в значимом для меня мире. Мир и без того слишком плотно забит лишним, ненужным хламом: какие-то машины, какие-то люди, масса мельтешащих людей, вооруженных, преграждающих путь. Бесполезно спрашивать их о чем-либо — говорить они не умеют, а тем более мыслить, у них гораздо более простая функция. Прожекторы и автомобильные фары светят беспорядочно, такой свет не побеждает, а лишь пластает и запутывает тьму. И в этом хаосе, оглушительном и почти безвоздушном, я отчаянно ищу человека, бывшего еще вчера моим недостойным соперником и допустимой жертвой, а теперь превратившегося в последнюю надежду.

Кажется, я его вижу. Да!!! Дима стоит возле машины, рядом с ним двое почти такого же роста, в черном — конвой?! — и открывается дверца, и его подталкивают и сейчас увезут. В бродячий луч попадает удивленная физиономия из телевизора, почти неузнаваемая в кровоподтеках и ссадинах. Вдруг становится разительно видно, как он похож на своего деда — одно лицо.

По дуге, за спинами сомкнувшего щиты оцепления, где царит хаос, разброд и шатание, мне до него не добраться, не добежать. Только напрямик, только если срезать кусок пустого пространства перед воротами, в параллельных и перекрестных полосах блуждающего света.

Иначе никак.

Толкаю под локоть ближайшего бойца со щитом. Тот оборачивается, смотрит изумленно: кому понадобилось проходить через оцепление с той стороны? Соображать быстро он не умеет, как, впрочем, и думать вообще.

Прорываюсь.

Бегу.

Успеваю услышать неопасный сухой перестук.

 

По черному небу, усеянному яркими звездами, бегут трещины, словно по надбитой яичной скорлупе. Набирают формы, наполняются чем-то огненно-красным, цвета вулканической лавы, эта субстанция переливается через края и течет вниз вязкими тяжелыми каплями. Все расползается, рушится, и уже навсегда. Некому удержать, скрепить, склеить осколки, вернуть как было.

А я могу только смотреть на это с бессилием, иронией и легкой досадой. Я знаю теперь все. О деноминации, каковая успешно отменит лишние нули, но все равно ничего не спасет. О том, как совсем скоро пошатнется валюта, в которую безоговорочно верил весь мир, и миру станет не во что больше верить. Я знаю экзотическое слово “дефолт”, что завтра сделается общеупотребительным, как туалетная бумага.

Знаю, как Европа, стремясь создать автономную платформу мироздания, нарисует себе красивые, но не внушающие и малой толики прежнего доверия купюры. Как наши соотечественники, будто малые дети, подсядут на экстремальные качели, переводя свои жалкие сбережения из долларов в евро и обратно, не оставляя ни единого шанса национальной валюте и стране. А тем временем Америка, источник анемичной зеленой крови мировой экономики, исподволь начнет отменять купюры вообще, уводя все большие денежные массы в виртуальную реальность, в мир абстрактных цифр на мониторе и уродливых пластиковых карт. И там с деньгами уже можно будет делать все, что угодно, опираясь лишь на условный договор между людьми — а любой договор рано или поздно будет нарушен. И разразится новый кризис, и спасения не будет никому: уж я-то знаю, я все знаю теперь, глядя в расколотое небо над головой. А если кто и выплывет, удержится, выживет на пределе сил — не надеетесь же вы, правда, что это в последний раз?..

Полнеба закрывает лицо девушки, черное, со звездно блестящими распахнутыми глазами. Я вспоминаю, где ее видел, но и это уже не важно. Ее любовь тоже никого не спасет, как не спасла моя.

В небе разверзается бездна, и раскаленная лава низвергается вниз сплошным огненным потоком.

 

— Завещание? — удивленно переспросил Дима. — Не было никакого завещания. Моя бабушка, Цецилия Андреевна Протопопова, жива и здорова, слава богу, и, согласно действующему законодательству, покойному деду наследовала она. Можете сделать запрос вашим заграничным коллегам. А вы всегда светите людям в лицо этой штукой?

— Не нравится? — хмуро бросил генерал, квадратный силуэт против света.

— Нет, почему… Наоборот, очень зрелищно. Стильно. Это комната для допросов или ваш личный кабинет?

— Здесь мы задаем вопросы, — угрожающе, с ударением на “мы”, тоже очень стильно сказал генерал.

Диму Протопопова продержат семьдесят два часа для выяснения личности, над чем будет потешаться вся КПЗ, набитая под завязку фанатами пятничных “Городов”. Кое-кого неосмотрительно выпустят оттуда в тот же день, и к обеду о задержании самого Протопопова будет кричать вся оппозиционная, желтая и прочая пресса. Генералу Кравцевичу ради чести мундира придется выбирать выражения и средства, и Диму даже почти не побьют.

Он выйдет на свободу героем с настоящей журналистской биографией, а через пару месяцев запустится с новым проектом реалити-шоу “В застенках”. На который соберет в полном составе ту же команду, от юной секретарши Лили и старой лошади Эллы до верного водилы Шамиля. Врагов и завистников у него отнюдь не поубавится, но в профессиональных кругах работать с Димой Протопоповым сделается показателем крутизны и счастья, несмотря на то что с годами он станет все больше материться, все неохотнее давать в долг и все чаще терять спонсора накануне расчета с группой.

Но кто верит в постоянство спонсоров и честность расчетов, да и вообще хоть в какую-то стабильность того, что касается денег, в этой стране?

 

— То есть?! — звенящим шепотом выговорила Таня. — Как это?!. Где?!!

— Они были… здесь были, точно, в тайнике. Я все закрыл!!! перед тем как мы с Димой… Кажется, — пролетепал ее бывший жених.

Диван в его спальне стоял косо, не примыкая к стене, и наивный тайничок зиял наружу раскрытой пустой дыркой. И было совершенно ясно, что это навсегда, с концами, что поделать ничего нельзя, что остается только в который раз бессильно смотреть — как в лицо простертого на асфальте незнакомого пожилого человека с расколотым небом в глазах.

Таня залепила бывшему жениху пощечину, хлопнула дверью, вложив в эти бессмысленные жесты всю мощь своего отчаяния, и сбежала по лестнице вниз, дробно стуча каблучками.

На следующий день она встретит в городе симпатичного Антона, и он проходит у нее в женихах месяца два с половиной, пока не вернется бесславно в свои Верхние или Нижние Опишни. А Таня назло врагам закрутит служебный роман и на удивление друзьям счастливо выйдет замуж — за репортера Киру, редактора отдела сенсаций и расследований. По ее настоянию жених пригласит на свадьбу бывшего однокурсника Диму Протопопова, но у того найдутся на этот вечер более важные дела.

В нулевые Кирилл станет известным писателем, открытием нового века, надеждой и нервом нашей литературы, получит кучу литературных премий и честно потратит толстые пачки американских дензнаков на семью — а куда бы он делся?

 

Артем сидел на диване, стиснув руками виски и слушая удаляющийся перестук, и думал о том, что с него хватит. Что мама была права, и отец был прав, и вообще — он уже по рождению принадлежит к касте людей, которые правы всегда. И кстати, давно пора поставить на квартиру бронированную дверь с хорошей сигнализацией.

Мы не станем называть фамилии Артема и оценивать состояние его швейцарских и прочих банковских счетов на сегодняшний день. Этим регулярно занимается за нас деловая и желтая пресса.

 

И последнее

 

Я осторожен, а потому пережил их всех. И еще многих переживу.

Иногда мне кажется, что я, Вацлав Тронский, и вовсе бессмертен. Так нужно мирозданию, и я ничего не могу — даже если б хотел — предложить взамен.

Медленно листаю страницы. Тончайший, невидимый пластик, сквозь который, кажется, можно прощупать кончиками пальцев шероховатость гербовой бумаги. Но я не отвлекаюсь на очевидную бессмыслицу. Это просто смотр, ежедневный ритуал, призванный убедить мир в его временной незыблемости, выровнять на сегодня его пошатнувшуюся за ночь платформу. И не больше.

Я презираю их, никчемные листки резаной бумаги, пережившие своих создателей и зыбкий договор о собственной ценности. Я прекрасно понимаю, что даже их нынешняя, совсем уж эфемерная и умозрительная ценность — бесценность — коллекционных экспонатов, каковой они вынуждены теперь довольствоваться, всецело в моих руках. Я, знаменитый старик Тронский, обладатель самой полной и совершенной коллекции в мире, могу единолично назначить какие-то боны драгоценными, а другие низвести в пыль. Иногда, развлечения ради, я так и делаю. У меня есть чувство юмора и напрочь отсутствует какое-либо благоговение к этим бросовым старым бумажкам в альбомах.

Тех, других, чьи амбиции были заоблачны, а силы слабы, тех, кто вереницей прошел передо мной за последние не будем уточнять сколько лет, кто всерьез считал себя хранителями мироздания, — всех их погубила любовь. Любовь к деньгам; и бессмысленно придавать этому банальнейшему словосочетанию какой-либо высокий смысл. Я презираю их, своих нестойких солдат, пушечное мясо моей армии, ничуть не меньше, чем экспонаты наших коллекций, ценность которых мы придумываем сами.

Но мир пока стоит, и слава богу.

Трель дверного звонка. И еще, и еще раз. По утрам меня не смеет беспокоить никто, об этом давно осведомлены и соседи, и работники ЖЭКа, и медсестра с ее уколами инсулина, и почтальонша, приносящая мою жалкую пенсию. Весь обитаемый мир в курсе, что до десяти ноль-ноль Вацлава Казимировича Тронского нет дома ни для кого.

Я удивлен. Именно поэтому встаю, опираясь на подлокотник, нащупываю домашние тапочки и, шаркая, выхожу в прихожую. Отпираю поочередно все четыре замка, расщелкиваю шпингалет и распахиваю дверь, не поинтересовавшись, кто там, — давно, еще с тридцать седьмого, презираю и подобные вопросы, и дверные глазки.

Молодого человека, мнущегося на пороге, я точно вижу впервые.

— Здрасте, — бормочет он.

— Что вам угодно?

— Я к вам, — заявляет с нагловатой ухмылкой. — У меня для вас есть кое-что. Мне сказали, вы интересуетесь.

Лезет в сумку, висящую на плече. Идентифицировав его как “представителя канадской компании” (с этой новой паразитической породой людишек бессмысленно вступать в какой-либо диалог), я готов без единого слова захлопнуть дверь. Но он двигается быстрее, он успевает расстегнуть молнию на сумке и показать, что у него там внутри.

А я — увидеть.

— Проходите.

В прихожей он называет себя: то ли смешная фамилия, то ли кличка, она мгновенно вылетает у меня из головы. Юноша сомнительной наружности, при других обстоятельствах я ни за что не пустил бы такого в дом. Но предмет для разговора действительно есть, и он перевешивает всякий риск.

Сажусь в кресло и требовательно протягиваю руку. Он кивает и дает посмотреть — одну-единственную банкноту, вытянув ее из пачки за уголок, нарушив девственное прессовое состояние, варвар, вандал, идиот!..

Держу себя в руках, не показываю вида. Вооружаюсь лупой, хотя вижу и так.

Настоящая. Не подделка.

— Откуда это у вас?

Парень пожимает плечами. И он, как ни странно, прав: в нашем кругу таких вопросов не задают.

— Сколько вы хотите за них? За всю пачку, — уточняю на всякий случай.

— Всю пачку я не отдам.

— Это вы зря, молодой человек. Такой цены, как Вацлав Тронский, вам не даст больше никто.

— Я знаю.

— Сколько вы хотите?

Он судорожно сглатывает, переводит дыхание, краснеет до кончиков оттопыренных ушей. И выпаливает одним духом:

— Ничего. Она ваша, я ее вам дарю! Я вам еще подарю, сколько нужно, Вацлав Казимирович, хоть полпачки!

В панике подаюсь вперед и останавливаю его, схватив за предплечье, чтобы не начал потрошить. Истолковав мое движение превратно, странный молодой человек шустро отступает, со сноровкой фокусника или вора вбрасывая пачку обратно в сумку.

Та единственная бона лежит на журнальном столике, на том самом месте, откуда я недавно убрал в сейф альбом — перед тем как пошел открывать. Тонкий, почти совершенный рисунок, так не похожий на грубый непрофессиональный дизайн большинства купюр временных правительств и опереточных режимов, мнивших себя прочными и вечными. Позволяю себе маленькую слабость: дотрагиваюсь подушечками пальцев до шершавой бумаги и, подняв драгоценную бону за лезвийный край, рассматриваю против света водяной знак — гибкую женскую фигурку, изогнувшуюся в танце.

Моя. И это греет душу, несмотря ни на что.

Юноша еще здесь. Досадую на себя. Если бы он собирался ограбить меня или даже убить — я только что, забывшись, щедро предоставил ему такую возможность.

Спрашиваю с легким раздражением:

— Чего вы хотите?

Он смущается и краснеет еще больше, хотя, казалось бы, это уже невозможно. Отвечает чуть слышно:

— Возьмите меня к себе. В это ваше… ну братство. Которое держит весь мир, в натуре… ой, извините. Я хотел сказать, чисто конкретно… Ну пожалуйста! Возьмите меня!

Судорожно роется в сумке, извлекая на свет пачку драгоценных бон, и я уже на все согласен, не в силах смотреть на их мучения в его дилетантских руках.

— Я научусь! — горячо обещает он, уловив мой взгляд. — У меня знаете какая была в детстве коллекция марок?!.

Версия для печати