Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2012, 1

Периодика

(составители А. Василевский, П. Крючков)

 

ПЕРИОДИКА

«День», «Коммерсантъ/Weekend», «Лехаим», «Литературная газета», «Литературная Россия», «Московские новости», «НГ Ex libris», «Неприкосновенный запас», «Новая газета», «Однако», «OpenSpace», «ПОЛИТ.РУ», «Рабкор.Ру», «Роскультура.ру», «SvobodaNews.ru», «Топос», «Урал», «Частный корреспондент», «Читаем вместе. Навигатор в мире книг», «Эксперт»

 

Николай Александров. Инаковость восьмидесятых: попытки художественного осмысления. — «Лехаим», 2011, № 11, ноябрь <http://www.lechaim.ru>.

«По меньшей мере четыре произведения, так или иначе связанные с обозначенной темой, вышли за последнее время: └Зеленый шатер” Людмилы Улицкой, └ВИТЧ” Всеволода Бенигсена, └Игра в ящик” Сергея Солоуха и буквально только что опубликованная └Жена декабриста” Марины Аромштам. В каждом из романов диссидентство, инакомыслие — доминирующий мотив, как и непосредственно связанный с диссидентской проблематикой еврейский активизм. После памятных процессов конца 1940-х — начала 1950-х годов именно в 1970 — 1980-х годах еврейский вопрос вновь обретает актуальность. Знаменитый └пятый пункт” и └мягкие” репрессивные меры со стороны государства, начало эмиграции в Израиль, уравнивание диссидентской и национальной инаковости — все это приметы последних лет советского режима. Разумеется, в той или иной мере о них идет речь во всех четырех романах».

«Улицкая и Аромштам просто честно используют привычный язык социально-бытового (или социально-психологического) романа. Бенигсен пытается идти по другому пути (особенности его поэтики подробно разобраны Марком Липовецким в статье на том же OpenSpace) — по пути художественно-философского дискурса, уже хорошо освоенного Пелевиным, и нестандартного сюжетного построения. Но пока, несмотря на апологетику в романе художественности в противовес социальности и идеологии, торжествует именно старое доброе идеологическое письмо».

 

Александр Архангельский: «Долби свое дерево». «Духовка» как важная обочина. Беседовала Вера Цветкова. — «Частный корреспондент», 2011, 18 октября <http://www.chaskor.ru>.

Среди прочего: «У меня к нему [Ивану Охлобыстину] нет претензий. Вот смотри: кто-то поставил на нем эксперимент — может ли быть в постмодернистскую эпоху постмодернистский священник? Выяснилось — не может».

 

Сергей Беляков. Роман Сенчин: неоконченный портрет в сумерках. — «Урал», Екатеринбург, 2011, № 10 <http://magazines.russ.ru/ural>.

«Я никогда не любил творчества Романа Сенчина. Трудолюбивый, но небрежный писатель, работающий как будто без черновиков и без корзины для мусора, мне не был интересен. Но события последних двух лет, └Лед под ногами” и └Елтышевы”, изменили расстановку литературных сил. └Елтышевых” называли лучшим романом 2009 года. Редкий обзор обходится без ссылки на Сенчина. Михаил Бойко и Лев Данилкин уже числят Романа Валерьевича в живых классиках. Сравнение с Чеховым из курьеза, из шалости литературного обозревателя превратилось едва ли не в трюизм. Пришлось перечитывать его старые, некогда пропущенные мною рассказы и повести. Что я могу сказать теперь? Признаю, пока другие └подавали надежды” и собирали литературные премии, Сенчин работал, потихоньку двигался └вперед и вверх”. Сенчина стали ругать те, кто его раньше не замечал. <...> Здесь впору вступиться за писателя».

 

Андрей Битов. Это историческое предназначение наше — быть огромными. — «Новая газета», 2011, № 116, 17 октября <http://www.novayagazeta.ru>.

«…Это время пахнет дурно? Да: как любое разлагающееся живое. Потому что имперское пространство было живым! Оно было живым, было спаянным. Ведь империя — не очень простой организм. Империя — это большой мир после большой войны».

 

В общении с гениями. Интервью с Людмилой Сараскиной. Беседовал Олег Фочкин. — «Читаем вместе. Навигатор в мире книг», 2011, № 11, октябрь <http://chitaem-vmeste.ru>.

Говорит Людмила Сараскина: «За Достоевского я взялась не после Солженицына, а до него. Свою кандидатскую диссертацию по творчеству Достоевского я защитила еще 35 лет назад, а докторскую — 18 лет назад. Достоевский — мой постоянный, пожизненный └предмет”. Именно он привел меня к Солженицыну. Это писатели единого русского поля. И то, что издательство └Молодая гвардия” захотело после моего └Солженицына” получить моего └Достоевского”, — для меня стало завершением некоего цикла моей жизни».

«Я много писала о сериале └Достоевский” В. Хотиненко в центральной печати, говорила о нем на радио и на телевидении. Считаю его неудачей, провалом, культурным фиаско. Достоевский в сериале В. Хотиненко кто угодно, только не писатель. А как человек он вобрал в себя все самые └черные” биографические версии, все скандальные гипотезы └черных копателей”. На Достоевского здесь воздвигнуты такие обвинения, за которые — будь живы его близкие потомки — авторам фильма пришлось бы отвечать в судебном порядке, как отвечают за клевету».

 

Вадим Месяц и Аркадий Штыпель в мягкой полемике. Беседует Леонид Костюков. — «ПОЛИТ.РУ», 2011, 27 октября <http://www.polit.ru>.

«У меня такое мнение, что ценность стихотворения не имеет никакого отношения к намерению стихотворения. Интересно, что скажут наши гости на эту тему?» — спрашивает Леонид Костюков.

Среди прочего: «Аркадий Штыпель: <...> По моему представлению, любой стихотворец, он, может быть, и не образованный, но все равно филолог. Он работает с материей языка, он работает со словами, он ищет наибольшей выразительности, он копается в корнях слов, ищет связи между ними, сопоставляет их. Опять же, не бывает поэта, который не знал бы, не читал бы современников и предшественников.

Леонид Костюков: Конечно.

Аркадий Штыпель: Поэтому в глубине мозгов все равно происходит какая-то филологическая работа.

Леонид Костюков: В то же время нет поэта, который не исходил бы из своих фобий, из своих страхов, тревог, из того, что у него ушла жена и так далее.

Вадим Месяц: А как тебе такая формулировка: поэзия как избавление от эгоизма?

Леонид Костюков: Поэзия как избавление от эгоизма? Это интересный ход.

Вадим Месяц: Ведь может быть такой ход? Я бы сказал, что эта мысль для меня предпочтительна.

Леонид Костюков: Может быть, я бы сказал так: рост поэта как избавление от эгоизма. Это мысль, очень близкая Сваровскому, Ровинскому, Швабу. Это уход от лирики в эпос. Это очень важная штука.

Вадим Месяц: Эпос вовсе не означает уход от эгоизма.

Леонид Костюков: Скажем так: элементы эпоса. Уход от чистой лирики.

Вадим Месяц: Неужели ты считаешь, что лирика — это всего лишь индивидуальный эгоизм? Я так не думаю.

Леонид Костюков: Я думаю, что чистая лирика — это абсолютный эгоизм.

Вадим Месяц: Эти слезы могут быть совершенно не связаны с твоей персоной. Это могут быть общие слезы. Я уверен, что есть какое-то коллективное бессознательное, и насколько ты попадаешь в фазу с ним, настолько эти слезы и есть».

 

Томас Венцлова. «Приятнее прочесть незнакомое мне произведение Лескова, чем новый роман Сорокина». Беседу вел Остап Кармоди. — «OpenSpace», 2011, 11 октября <http://www.openspace.ru>.

«Когда Иосиф его [стихотворение └На независимость Украины”] написал, он его мне прочел. Я даже смеялся — там есть смешные строки, оно очень азартно написано. Но я сказал ему, что это стихотворение можно читать только в Киеве. Тебя, конечно, забросают тухлыми яйцами и, может быть, даже камнями, но это по крайней мере будет честно. Это будет открытое противостояние. А английской, тем более русской аудитории это читать нельзя. Он тогда меня послушал и при жизни это стихотворение не публиковал. Только один раз его публично прочел, по-моему, зря. Каждый может совершать ошибки, даже большой поэт. Думаю, это стихотворение Бродского не красит. Как └Клеветникам России” не красит Пушкина».

 

Вехи новой России: 2+2. Беседу вели Александр Генис и Соломон Волков. —«SvobodaNews.ru», 2011, 24 октября <http://www.svobodanews.ru>.

«Александр Генис: Хвостенко было все равно, где жить, мне кажется, что у него никогда даже паспорта не было. Он где останавливался, там и пускал корни. В этом отношении Хвостенко был └христоподобной” фигурой, потому что он был не от мира сего. Я хорошо знал Алексея и очень любил его, как все, кто его знал. Я вообще не знаю человека, который его не любил. <…> От него исходило такое обаяние, что когда в 79-м году он приехал в маленький новоанглийский городок на Фестиваль нон-конформистского искусства, то он захватил весь город: в выставочном зале демонстрировались его картины, которые назывались └Упражнения в дзен-буддизме”, в театре шел спектакль по его пьесе, написанной вместе с Анри Волохонским, └Пожарный выход”. Кроме этого он еще устроил инсценировку └Москва — Петушки” и научил пить водку несчастных студентов из городка Норс Хэмптон. Когда он выходил на улицу, светофоры менялись на зеленый свет — он был самым популярным, он мог стать мэром города, его все обожали. И все время, сколько я встречал Хвостенко, он всегда пел свои песни, его невозможно было себе представить без этой музыки, которая проникла вглубь, я бы сказал, русской души, потому что Хвостенко уже с букваря начинается, по-моему, теперь — и творчество его вместе с Волохонским, написанные ими песни стали настоящим фольклором.

Соломон Волков: Вам не кажется, что он был настоящим русским анархистом по своей сути?

Александр Генис: Хиппи он был в первую очередь, просто хиппи. А ведь хиппи и есть русский анархист.

Соломон Волков: Он был при этом достаточно, по современным меркам, политически не корректным человеком, и в качестве образца (в данный момент) не вполне политически корректной, довольно мизогинистской песни я хочу привести его знаменитую └Орландину”, которую я причислил бы к шедеврам Хвостенко».

 

Александр Генис. Контакт. — «Новая газета», 2011, № 115, 14 октября.

«Всему хорошему в СССР меня научили братья Стругацкие. Я их читал, сколько себя помню, не переставая любить, но за разное. Ребенком они мне нравились, потому что обещали светлое будущее. Когда я вырос, мы вместе с авторами перестали в него верить. Сейчас я их люблю за то, что светлое будущее все-таки было».

«Мощность исходящего от них импульса нельзя переоценить, потому что они в одиночку, если так можно сказать о братьях, оправдывали основополагающий миф отравившего нас режима. Стругацкие вернули смысл марксистской утопии. Как последняя вспышка перегоревшей лампочки, их фантастика воплотила полузабытый тезис о счастливом труде. Пока другие шестидесятники смотрели назад — на └комиссаров в пыльных шлемах” (Окуджава), вбок — └коммунизм надо строить не в камнях, а в людях” (Солженицын) или снизу — └уберите Ленина с денег” (Вознесенский), Стругацкие глядели в корень, хотя он и рос из будущего. Их символом веры был труд — беззаветный и бескорыстный субботник, превращающий будни в рай, обывателя — в коммунара, полуживотное — в полубога».

 

Евгений Добренко. Найдено в переводе: рождение советской многонациональной литературы из смерти автора. — «Неприкосновенный запас», 2011, № 4 (78) <http://magazines.russ.ru/nz>.

«В 1920-е годы, борясь с конвенциальной литературой, лефовцы говорили об угрозе └красного реставраторства”. └Василий Андреевич Жуковский надвигается на советскую современность как нечто глубоко закономерное, я бы сказал — неотвратимое и фатальное”, — писал Виктор Перцов. Перцов связывал с основоположником русского романтизма └контрреволюцию формы”, с которой боролись лефовцы. Однако в 1930-е годы проблема была не только в форме, но в самой модели авторского поведения. Русская литература не могла вернуться в допушкинскую эпоху, поскольку имела опыт персонализма и модернизма, прошла через эпоху Просвещения, тогда как литературы Востока, к которым прямо апеллировала сталинская поэзия 1930-х, не должны были испытывать комплексов подобного рода: Новое время там не наступило, само это понятие было для └восточной традиции” (какой она конструировалась в сталинской России) просто не релевантно. Если бы Перцов знал, что придет на смену 1920-м годам, он вспомнил бы не Жуковского, но какого-нибудь придворного поэта восточного сатрапа».

«Конструируемый в советской культуре └Восток”, несомненно, влиял на русскую литературу. Разумеется, это был └Восток”, русской же культурой сконструированный: слагавший песни о Сталине, столетний Джамбул был продуктом не столько казахской, сколько русской культуры, поскольку в ней он был создан (└переведен”) и в ней функционировал. └Восток” входил в русскую литературу через стилистику, но вводил в нее особого рода политическую культуру. Парадокс сталинизма состоял в том, что русская революция, прошедшая под знаменем марксизма и просвещения, породила глубоко ретроградную культуру, для которой └восточная стилистика” оказалась наиболее адекватным оформлением».

 

Александр Иванов. Кризис мейнстрима. Беседовала Елена Кужель. — «Рабкор.Ру», 2011, 23 октября <http://www.rabkor.ru>.

«Критическое мышление действительно востребовано. Скепсис является общим умонастроением времени. Все скептичны по отношению ко всему: по отношению к прогнозам будущего, образам товарного фетишизма и т. д. Поэтому любая форма разоблачения, любая форма подозрительности сейчас крайне востребована. В этом смысле востребован и создатель этого метода тотальной подозрительности, а именно Маркс. Ведь он был одним из первых, кто начал практиковать интеллектуальную стратегию тотальной подозрительности. У Маркса была социальная онтология, выраженная в └Капитале”, где он писал, что на поверхности общественной жизни люди поступают, не сообразуясь с доводами своего сознания, оставаясь на уровне некоего экономического автоматизма действия. Маркс настаивает на том, что мы живем в мире, где любые социальные основания организованы искусственным образом, через искусственные механизмы производства. То есть любая подлинность является сделанной подлинностью. В этом смысле апелляция к подлинности как к чему-то естественному и данному природой невозможна. Для Маркса естественность и природность являются искусственно сконструированными данностями. Его практика подозрительности заключается в том, чтобы идти от естественности или псевдоестественности любого социального объекта к его подлинной искусственности, подлинной заданности через систему исторически сменяемых производственных отношений и типов технологий. Эта социальная метафизика Маркса сейчас невероятно востребована».

«Но Маркс бы не согласился с этим цинизмом современности, он все-таки был не только критиком, но и романтиком. И этот дефицит романтизма и идеализма составляет сегодня очень большую проблему».

 

«Когда говорят, что интернет убьет телевидение, это глупость». Константин Эрнст о будущем телевизионной индустрии. — «Коммерсантъ», 2011, № 192, 13 октября <http://kommersant.ru>.

Полная версия выступления Константина Эрнста на ежегодном международном телевизионном рынке MIPCOM-2011. В переводе на русский язык. «И я имею в виду, прежде всего, не экономический, а культурный кризис — кризис модели взаимоотношений людей с окружающим миром, с государством, с себе подобными. Эта модель, которая начала формироваться в Европе в конце XVIII века, окончательно сформировалась в XIX, достигла своего апогея к концу XX, — рухнула. В этом нет злого умысла, в этом нет никакой обреченности, так случалось на разных этапах истории человечества».

«В одной из теорий эволюции утверждается: └Вид захватывает первенство в ареале за счет одного или группы признаков. Этот признак в дальнейшем и является причиной гибели вида”. <...> Homo sapiens захватил свой ареал за счет другого приспособительного признака — благодаря экспрессии коры головного мозга. Когда-то кора надоумила обезьяну взять в лапу палку, сегодня в этой руке — iPad. Homo sapiens как вид не приспособлен ни к такой скорости перемещения, когда с одного континента на другой можно перелететь за насколько часов, ни к такому объему информации, которая обрушивается на него даже из утюга».

 

Конец трогательной эпохи. Виталий Пацюков о выставке «Бумажное время». Беседовал Игорь Гулин. — «Коммерсантъ/Weekend», 2011, № 41, 28 октября <http://kommersant.ru/weekend>.

Говорит Виталий Пацюков, куратор выставки «Бумажное время» (ГЦСИ): «Поэтому так важны для нас бумажный фонарик или бумажный змей: все-таки бумага — это материя. Она связана с ностальгическими тактильными ощущениями, когда к миру можно было прикоснуться. Сегодня к миру прикоснуться уже нельзя. Мы общаемся с ним через компьютер. Но одновременно бумага продолжает жить как вечный образ, который все это пережил. В видеоматериалах появляется бумага, которую можно рассмотреть с разных точек зрения. Бумага, которая записана на цифру, — уже нетленная, ее нельзя уничтожить, если только не будет смены цифровых информационных форм...»

 

Кирилл Корчагин. Роман Сенчин. На черной лестнице. — «OpenSpace», 2011, 13 октября <http://www.openspace.ru>.

«Наконец, к этой прозе можно предъявить и нелитературную претензию — по сути, более существенную, чем любая литературная (тем более что Сенчин, как можно увидеть, борется с литературностью). Претензия эта в том, что перед нами проза социальной пассивности, подспудно убеждающая читателя в том, что мучительное и рутинное растворение в бытии — это единственный вариант проживания истории. Здесь можно вспомнить рассказ └Тоже история”, где типичный └человек Сенчина” оказывается посреди жестко подавляемого оппозиционного митинга, внутри которого он способен выступать лишь пассивным наблюдателем. Конечно, такая оптика имеет право на существование и при других условиях была бы даже симпатична (я вовсе не призываю к бессмысленному оптимизму). Но у читателя Сенчина не остается выбора: автор полностью уверен в себе и в том, что происходит вокруг, а читатель, следовательно, должен либо согласиться с ним, либо захлопнуть книгу».

Леонид Костюков. Границы возможного. — «Роскультура.ру», 2011, 27 октября <http://roskultura.ru>.

«Наверное, мне стоит выразить критическую позицию по отношению к этой книге [Данилы Давыдова] предельно открыто и субъективно. Что ж, мне совсем не понравилось. Эти стихотворения ничего не дали ни моему уму, ни сердцу. Для лирики это слишком скрытно, для эпоса — недостаточно интереса к миру и людям. Здесь нет никакого чуда; поэзия сведена к искусству возможного — и в итоге исчезает. Это не вдохновенно, это — несмотря на большую и точную культурную работу — внутренне пусто. Причем как-то намеренно пусто, напоказ, как будто дело не в этом. Но дело-то в этом. Что же до продолжения концептуальных традиций, то это фундаментально спорно. Концептуализм весь завязан на приоритете, на явных демонстративных открытиях — не случайны именно приоритетные претензии Вс. Некрасова к Д. А. Пригову. Как продолжать Колумба? Открыть новые земли? Так открой сначала. Или просто летать в США на самолете? Тогда надо понижать пафос. Мне было, пожалуй, стыдно читать эту книгу действительно умного, талантливого и симпатичного человека. По-моему, это плод культурных заблуждений; забыть — и двигаться дальше».

 

Кто вошел в литературу в «нулевые»? Опрос провёл Андрей Рудалев. — «Литературная Россия», 2011, № 42, 21 октября <http://www.litrossia.ru>.

Отвечает Евгений Ермолин: «Последние лет десять — это особый период. Наверное, никогда ещё для молодых литераторов у нас в стране не было столь тепличных условий, никогда ещё с ними столько не возились, не покушаясь при этом на их литературные вкусы и общественную позицию. Правда, характер признания и поощрения отличался большой долей искусственности. Он не был напрямую связан с важностью и существенностью авторского высказывания. Приветствовались и поощрялись в основном способности, намёк на талант. Это типично тепличный подход. Не факт, что это правильно».

«Сознания духовного и эстетического единства не было и нет, есть только наступающее осознание, что другого и других спутников по жизни не будет. Нужно как-то жить со случившимися. Но это совсем другой психологический рефлекс».

«А у нас после крушения СССР новая Россия так и не удалась. Случилась пока только прискорбная прореха на человечестве. Строить другую страну будут уже, вероятно, другие. Возможно, те, кому сейчас 10 — 20 лет. А может, уже и некому будет строить, не знаю. Китай не спит. Как мне сказал востоковед Александр Сенкевич, надежду для русского языка даёт лишь то, что он может стать общелитературным для всех китайцев и синометисов. Может быть. Есть надежда, что в Великом Китае ничтожное русское творческое меньшинство окажет какое-то воздействие на культуру. Хотя исторический опыт показывает, что Китай переваривал без остатка ещё и не такие влияния».

 

Владимир Пастухов. Конвульсии перед бурей. — «ПОЛИТ.РУ», 2011, 20 октября <http://www.polit.ru>.

«Это что-то неуловимое, что носится в воздухе, что мозг отталкивает от себя, пытаясь не впускать в зону анализа. Мир задвигался, и эти ерундовые вакханалии, которые сами по себе ни о чем серьезном не говорят, которые мало чем отличаются от вакханалий прошлых десятилетий (ведь были разного рода бунты и протесты, были и битые витрины и марши), на самом деле, скорее всего, являются предвестниками вещей очень и очень серьезных. Эти бунты, как мурашки по коже, пробегают, на самом деле, от страха. А страх — неосознанный пока, инстинктивный — присутствует повсюду. В основе этого страха лежит уже произошедшее на подсознательном уровне принятие двух простых истин: мир никогда не будет таким, как прежде; возникшие как итог более чем полувекового послевоенного развития противоречия на самом деле неразрешимы. Противоречия современного мира могут быть уничтожены только вместе с этим миром. Последнее все начинают если не понимать, то чувствовать, и это рождает неопределенность, которая имеет два измерения: непонятно вообще, каким будет новый мир; непонятно, насколько болезненно будет происходить уничтожение старого мира, не будет ли это последний транзит в истории человечества. Потому что мир — это все мы, его нельзя уничтожить, не задев каждого в отдельности».

 

Перспективы всегда остаются прекрасными. Поэт Игорь Меламед всю жизнь пишет одну и ту же книгу. Беседу вела Елена Генерозова. — «НГ Ex libris», 2011, 13 октября <http://exlibris.ng.ru>.

Говорит Игорь Меламед: «Я и прежде по причине слабого здоровья не чувствовал себя человеком молодым и полным сил, а теперь как будто переступил официальный рубеж [50-летия]. Самое печальное, что ко многому наступает безразличие, что я становлюсь все более ленивым и нелюбопытным. Современную словесность (включая стихи в журналах), как правило, сонно пробегаю глазами и тотчас же забываю просмотренное. Даже плохо помню рецензии на свою собственную книгу».

«О перспективах может говорить только Господь Бог. Но если подходить проще, так сказать, по аналогии, то перспективы, увы, печальные и отчасти даже кошмарные. Кое-кому, правда, мерещится расцвет поэзии и даже ее возрождение на манер Серебряного века. А по мне, мы катимся в ту же пропасть, падаем в ту же яму, куда упала западная поэзия и западное искусство в целом. Это прогноз вообще, └человеческий, слишком человеческий”. Но ведь для Бога нет невозможного. В любой момент и у нас, и в Европе, и в Африке может появиться новый великий поэт — совершенно необъяснимым образом, по произволению свыше, без всякой причинно-следственной связи».

 

Русский поэт Томас Транстрёмер. Беседовали Дмитрий Волчек, Наталья Казимировская. —«SvobodaNews.ru», 2011, 12 октября <http://www.svobodanews.ru>.

Говорит Илья Кутик: «Вообще, в Транстрёмере главное — интонация, то есть интонационно он поэт такой же неуловимый и элегантный, как Верлен, нащупать эту интонацию довольно сложно. Я стал думать, как это сделать, потому что перевести то, что там написано, не так уж сложно, но перевести так, чтобы это еще оставалось стихами — самое основное. Моей главной задачей было перевести так, чтобы русский читатель его мог полюбить. Как найти эту грань? Чисто версификационно и образно Транстрёмер действительно очень похож на Бродского, близок невероятно, но интонация там все же другая, там нет рифм и нет лирического героя Бродского (Транстрёмер — сторонний наблюдатель, смотрящий совершенно из другой точки, не из себя, а извне). То есть образно-версификационная ткань похожа, а интонация — вроде и та, но другая. Потом я стал думать: какие у нас в русской поэзии есть образцы поэтов, невероятно полюбившихся русскому читателю, вне зависимости от того, каков это поэт на своем собственном языке. Первое, что мне пришло в голову, это Лорка в переводах Анатолия Гелескула. То, что сделал Гелескул, влюбило в себя читателей навсегда, это стало великим фактом русской поэзии. То есть в этом вот смысле задача моя была похожей — сделать Транстрёмера таким же возможным для любви, как это произошло с Лоркой или с Верленом, который существует в блестящих переводах, в том числе и Бориса Пастернака».

 

Александр Секацкий. Вот такая загогулина… — «Новая газета», 2011, № 113, 10 октября.

«Есть веские основания полагать, что и сегодня национальная идея обеспечивает примерно то же, что в архаике обеспечивалось принадлежностью к тотему Ягуара в отличие от тотема Койота, а именно — знак Отличия. Его недостаточно, чтобы предстать в лучшем виде пред миром, но он важнейший среди знаков, позволяющих в мире не затеряться…»

«А у англичан? Имперская идея насчет бремени белого человека широко разрекламирована, а вот национальная глубоко скрыта. Но случаются проговаривания. Например, стоит задуматься над метким замечанием Сэмюэла Батлера: └Англичане еще простили бы Дарвину его концепцию происхождения человека от обезьяны, но вот уж чего душа британца действительно не могла вынести, так это утверждения, что и англичане тоже произошли от обезьян”…»

 

Тимофей Сергейцев. О правом и левом политическом гуманизме. Что есть человек в актуальных политических концепциях. — «Однако», 2011, № 34 <http://www.odnako.org>.

«Утверждение, что никакие другие виды не ограничивают популяцию людей, верно не абсолютно. Болезни (то есть микроорганизмы), принимающие масштаб эпидемий, делали это эффективно всего пару сотен лет назад (и, возможно, будут делать в будущем). Существует экзотическая точка зрения, что растения ограничивают популяцию человека через алкоголь, табак и наркотики. Эволюция нелинейна. Тем не менее биологический итог пока все равно в пользу людей — достаточно сравнить рост населения планеты в ХХ веке с ростом за все обозримое предыдущее время».

«Разделение стран на те, где сосредоточена деятельность, и те, население которых в основном └лишнее”, лишь подводит нас к новому глобальному конфликту. Если это верно, то освоение европейских цивилизационных институтов всеми странами мира и их переход на низкие показатели рождаемости в силу цивилизационного уклада — единственная защита их населения от будущего истребления».

 

Саша Соколов. «Сколько можно на полном серьезе мусолить внешние признаки бытия?» Беседу вела Ирина Врубель-Голубкина. — «OpenSpace», 2011, 31 октября <http://www.openspace.ru>.

«Обэриуты мне никогда не нравились. Какие-то отдельные кусочки, детали, может быть. Впечатлял Хлебников, конечно, его формальные находки прекрасны. Однако большие поэмы излишне сумбурны, смутны. А Маяковский — самый близкий».

«Когда я познакомился со смогистами, они еще не были СМОГом — это была группа, которая только намечала путь. <...> СМОГ был для меня слишком угарным, богемным, через год я отошел».

«В Древней Элладе о недостойном, никуда не годном гражданине могли сказать: └Сей не умеет ни писать, ни плавать”. Я всегда старался быть хорошим эллином. Кроме плавания, практически всю жизнь занимался всякого рода атлетикой. Примером мне служили утонченные любители тяжелого металла Тютчев и Юрий Казаков. Существовать в неуклюжем теле было бы странно».

 

Александр Терехов. «Чувствовал себя разведчиком и волшебником». Беседу вел Игорь Панин. — «Литературная газета», 2011, № 43, 2 ноября <http://www.lgz.ru>.

«Если говорить о малозначащих подробностях, мне жаль, что текст, больше десяти лет существовавший для меня под названием └Недолго осталось”, напечатан под архитектурно-стоматологическим именем └Каменный мост”. Стыдно, что в обложечной аннотации герой назван └бывшим эфэсбэшником”. Ну и самое главное: всё это задумывалось как └книжка с картинками” — роман с подлинными фотографиями, рисунками, документами, записками, но издательство не рискнуло: всё-таки и без того много страниц, никому ничего не говорящее имя автора…»

 

«Чтобы ребенок читал └Войну и мир”, бабушка должна ее перепечатать на машинке и пустить в самиздат». Татьяна Малкина и Елена Чуковская о правилах жизни при застое и тирании. Беседу вела Татьяна Малкина. — «Московские новости», 2011, № 145, 21 октября <http://www.mn.ru>.

Говорит Елена Чуковская: «Я не думаю, что смогу отказаться от бумажных книг. Наверное, привыкла с детства. Но стараюсь поместить в интернет все издания Лидии Корнеевны и Корнея Ивановича, потому что понимаю: будущее там. Для меня главное представить в интернете выверенные тексты, которые можно переиздавать. А пока тексты часто попадают в интернет без ссылки на источник, переиздавать их ни в коем случае нельзя, хотя многие издательства становятся на этот путь. Корней Иванович каждое свое следующее издание правил. Я как-то сдала в издательство его перевод └Принца и нищего” с последней правкой, потом читаю корректуру и вижу, что правка не учтена — верстальщики просто взяли текст из интернета. Эта опасность очень велика».

 

Константин Фрумкин. Вечный либерализм и вечный дирижизм. — «Топос», 2011, 2 ноября <http://www.topos.ru>.

«На всей человеческой цивилизации лежит печать недоверия к человеку. Кажется, что историей ставится под вопрос аристотелевское определение человека как общественного животного. Инопланетный наблюдатель мог бы предположить, что речь идет не об общественных, а о об индивидуальных существах, не то согнанных в искусственные сообщества, не то вынужденных терпеть совместное коммунальное проживание из-за перенаселенности планеты. Человек рождается наделенным мощнейшим антисоциальным потенциалом, и его еще нужно воспитать и дисциплинировать».

«Вплоть до недавнего времени человеческая культура осознанно — а чаще неосознанно — исходила из постулатов, что алгоритмы правильного поведения известны, а нерегулируемая человеческая спонтанность с высокой вероятностью приводит к злоупотреблениям и неконструктивным эксцессам. <...> Но вот, в Новое время начинается движение по оправданию человеческой свободы. Выясняется, что бывают ситуации, бывают └пространства действия”, в которых свободная, слаборегулируемая человеческая активность отнюдь не только порождает преступления, но может оказаться и огромной творческой силой. Может быть, главный революционный переворот, произошедший на западе в Новое время, заключался в открытии, что от └нефильтрованного” поведения может быть не только вред, но и польза».

См. также: Константин Фрумкин, «Политическая экономия счастья. Футурологический этюд». — «Знамя», 2011, № 11 <http://magazines.russ.ru/znamia>.

 

Андрей Хаданович. В наших оппозиционных политиках подчас я вижу маленьких «лукашенко». Беседу вела Мария Томак. — «День». Ежедневная всеукраинская газета. Киев, 2011, № 190-191, 21 октября <http://www.day.kiev.ua>.

«Мы живем в ситуации жестко дискриминированного белорусского языка и национальных ценностей. В результате мы оказываемся в своеобразном гетто, на территорию которого лезут всевозможные маргиналы и оказываются в одном пространстве с нами. Я насмотрелся на множество публики, которая собирается на белорусоцентричные, условно говоря, чтения и дискуссии. Среди них — немало людей правой консервативной ориентации, лобовой наивной религиозности на уровне догматов, тех, кто героически пытается возродить уничтоженное в советские времена греко-католичество и так далее. Я заметил, что на этих тусовках есть те, для которых существенную роль играют расовые различия. Иногда я наблюдаю антисемитские настроения. С этими └сподвижниками” мне однозначно не по пути. А в наших оппозиционных политиках я подчас вижу маленьких └лукашенко” в зародыше. Как говорится, бодливой корове бог рог не дает. У этих людей нету сил взять власть, но если бы они ее получили, оказались бы, возможно, еще более тоталитарными, чем Лукашенко. Меня пугают люди, которые не имеют сомнений, которые однозначно знают, как нужно и как не нужно. Для меня интеллектуал — это человек, который сомневается».

 

Валерий Шубинский. Алексей Порвин. Стихотворения. — «OpenSpace», 2011, 10 октября <http://www.openspace.ru>.

«В свое время (года четыре назад), впервые прочитав стихи Порвина (еще не вполне зрелые), я был поражен одной особенностью его генезиса: тем, что показалось мне ориентацией на пастернаковскую традицию. Дело в том, что мне эта традиция представлялась выработанной (самим Пастернаком в основном) и в этом смысле тупиковой. Однако если практически все поэты, пытавшиеся двигаться по этому пути, брали у Пастернака три вещи: ассоциативность, интонацию и (тесно с этой интонацией связанную) языковую неиерархичность, то Порвин увидел, кажется, нечто иное: ветер, веткой пробующий, не время ль птицам петь. Тот самый глубоко прописанный образ на материале эфемерного ощущения, но у Порвина посаженный на жесткий логический каркас».

«Язык порвинских стихов — язык русского умственного и умствующего человека альтернативного пространства и времени. Архаические, на наш взгляд, элементы этого языка — ни в коем случае не результат стилизации. Просто у поэта иное лингвистическое настоящее, существующее без оглядки на общее».

 

Михаил Эпштейн. Мир как матрица. О новом психотипе. Стилл Джейтс. — «Частный корреспондент», 2011, 24 октября <http://www.chaskor.ru>.

«Думаю о Стиве Джобсе, Билле Гейтсе и о психотипе людей, представляющих их профессию: компьютерщиков, программистов, виртуалистов, футуристов, технократов. Я человек другой складки, гуманитарной, и могу ошибаться, но возможно, эта └посторонность” и полезна при взгляде на создателей современной информационной вселенной. Может быть, главное в них — это отсутствие трагического чувства жизни, поэтому агностицизм, универсализм или буддизм им ближе, чем монотеистические религии, исходный пункт которых — грехопадение человека».

«Но у Джобса еще сравнительно традиционный взгляд на смерть. Он уже не видит здесь морально-религиозной проблемы, но еще и не предлагает технического решения. А Рэй Курцвейл, изобретатель и пророк трансгуманизма, идет еще дальше, полагая, что смерть преодолима и бессмертие — это близкая перспектива биотехнической и нанотехнической революции».

«Сам Курцвейл ежедневно принимает 250 таблеток всевозможных витаминов и биостимуляторов и, в свои 63, надеется дожить до того дня, когда обретет бессмертие благодаря убыстряющемуся медицинскому и техническому прогрессу. Человек станет инженером самого себя, и все части тела будут заменяемыми, как детали машины. Совсем недавно, в сентябре 2011 г., в США объявлено о создании биопринтера, который работает по принципу обычного офисного принтера, но вместо текста и картинок печатает органы. А вместо чернил в картриджи заправляется сложная смесь из стволовых клеток человека или животного. Устройство предназначено для └печати” тканей, участков кожи, позвоночных дисков, коленных хрящей и даже полноценных органов».

 

Михаил Эпштейн. Масштаб и вектор. О тотальгии Дмитрия Быкова. — «НГ Ex libris», 2011, 27 октября.

«Всякая сверхдержава — это тоска по сверхтотальности, по мировому господству. Но и для многих граждан бывшей сверхдержавы тотальность — это все еще весьма притягательный, ностальгический образ полноты бытия. Отсюда быстро нарастающее общественное умонастроение, которое можно назвать └тотальгией”. Тотальгия (скорнение слов └тотальность” и └ностальгия”, от греч. algos — страдание, боль) — тоска по целостности, по тотальности, по тоталитарному строю, в том числе по советскому прошлому. Производные: тотальгИческий, тотальгИровать (предаваться тотальгии)».

«Конец советского строя со всей наглядностью прояснил то, что еще не было ясно в его начале. Пастернак, современник восходящей утопии, имел хотя бы эстетическое право на моральную ошибку. У нынешних тотальгистов такого права уже нет».

Ответ Дмитрия Быкова см.: «Чума и чумка. Об удобстве антисоветской риторики и благотворности абсолютного зла» — «Новая газета», 2011, на сайте газеты — 1 ноября <http://www.novayagazeta.ru>.

 

«Я не считаю, что писатель — это профессия». Беседу вел Михаил Эдельштейн. — «Эксперт», 2011, № 43, 31 октября <http://expert.ru>.

Говорит Сергей Солоух: «Вы знаете, эта рыба гниет с другого конца. То есть правильным был бы иначе сформулированный вопрос: как так получилось, что, с самой юности вечно что-то сочиняя, вы вдруг стали горным инженером? Отвечу честно: случайно. Потому что не получилось стать физиком или авиаконструктором. Иначе говоря, я не считаю, что писатель — это профессия. Не то чтобы отрицаю саму возможность зарабатывать и жить сочинительством, а попросту не представляю, как это может быть основным занятием в жизни».

«Все же мне кажется, что писатель — именно писатель, а не беллетрист и автор сценариев для сериалов, — это прежде всего, по определению, исследователь жизни. А значит, он должен, просто обязан жить этой самой жизнью, что-то знать, уметь, пройти через испытания, чтобы какие-то вещи, составляющие суть прожитого, если не понять, то почувствовать. Иными словами, сочинительство — это прямое следствие того, что ты горный инженер, физик или специалист по расчету прочности крыльев. Одно другое обуславливает, а не заменяет».

Составитель Андрей Василевский

 

 

«Бельские просторы», «Виноград», «Вопросы истории», «Гипертекст», «День и Ночь», «Дружба народов», «Звезда», «Знамя», «История», «Иностранная литература», «Мера», «Нескучный сад», «Новая Польша», «Посев», «Православие и современность», «Рубеж», «Фома»

 

Константин Аверьянов. Как увидеть новое в святом? — «Нескучный сад», 2011, № 10 <http://www. nsad.ru>.

Размышления ведущего научного сотрудника Института российской истории РАН, автора книги о прп. Сергии Радонежском. «Народу всегда были нужны понятные для них святые. Зайдите сегодня в любой храм, и найдете там образ св. Матроны Московской. Кем она была? Во-первых, блаженной, которых всегда особенно любил русский человек. Слепой, не ходящей, гонимой, жила — своего угла не имела. Во-вторых, простой русской женщиной, крестьянского происхождения, ни карьеры земной, ни статуса. Самая что ни на есть родная. Да еще практически современница, то есть хорошо знавшая, от чего страдает сегодня народ. Помогала всем, кто ни придет. Здесь сбываются слова русской поговорки: └До царя далеко, до Бога высоко”. И нужен свой посредник».

«Как увидеть новое в святом? Это можно сравнить с восстановлением старой иконы. Когда образ пишут, краски свежие, изображение четкое. С годами он может потемнеть, а через какое-то время уже лика не разберешь. И нужно икону отреставрировать. В Церкви их поновляют: по старому изображению рисуют новое, хотя и близкое к оригиналу. И что происходит? Облик немножко изменяется. То же самое со святыми. Митрополитов Петра или Алексия современники видели по-своему, со своими акцентами и нюансами, а мы, спустя века, можем увидеть новый образ».

 

Иерей Алексей Агапов. Слово за слово… — «Виноград» (православный журнал для родителей), 2011, № 5 (43) <http://www.vinograd.su>.

«— Женщины часто любят поговорить. Какой вред семейным отношениям может нанести излишнее многословие супруги?

— <…> Женское многословие может порой представлять серьезную угрозу семейному миру. Когда муж приходит домой и садится есть — он беззащитен (хочется сказать: └как ребенок!”). У него открыты все каналы восприятия, ему можно залезть прямо в душу! <…> Вспомним сказку (то, что там фигурирует Баба-яга, к делу не относится): ты меня сперва накорми, напои, баньку истопи, спать уложи — а потом и спрашивай. Сперва забота — а потом работа. Внимательно слушать — это настоящая работа и есть. С другой стороны, понятно, почему жена делает такую тактическую ошибку…»

В номере также — интересное биографическое исследование Оксаны Севериной об американской писательнице Элинор Хогман-Портер, авторе всемирно известной повести «Поллианна» (1913). Кстати, интересно было бы сравнить два успеха — Портер и Джоан Роулинг: у каждого времени свои герои.

 

Петр Алешковский. Жора Владимов. — «Рубеж», Владивосток, 2011, № 11 (873).

«Я знал, что недавно умерла Наташа.

Жора повел меня в комнату, в ответ на соболезнование сказал:

— У меня теперь в Германии две могилки — теща и жена. Здесь кладбище недалеко, хожу их навещать.

Полы, застеленные линолеумом, потеряли прежний серый или зеленый цвет. Покрытые навечно въевшимся жирным налетом, на которых ботинок оставляет четкий отпечаток, они были разделены тропками на треугольники. От двери тропка в └зале” — так называл ее Жора — к другой двери, посередине комнаты развилка — более узкая тропинка протоптана к столику. Около дивана намятое пятно. Так мог бы ходить слепой, запоминающий пространство ногами, ни шагу лишнего в сторону — дорожки соединяли функционально необходимые точки А, В, С и D. Везде громоздились книги, брошюры, стопки бумаги. Старый абажур или лампа над диваном казались лишними — рука хозяина, кажется, не притрагивалась к ним с момента последних похорон. Комната с койкой — туда я лишь заглянул, кровать — мечта спартанца. Такая же, кстати, обделенная предметами спальня у Пастернака в Переделкине. Пустота, пыль и нетронутые куски пола. Комната-кабинет — наиболее обжитая. В ней простой коричневый стол с запыленным экраном компьютера, рабочая, а значит, засаленная клавиатура. Стол и пространство вокруг съедены книгами, бумагами, газетами, выписками, как и в └зале”. Не помню цветов на подоконниках, занавески если и были, то такие же смущенно скрывающиеся от взгляда пришельца, как и все вещи в этой квартире».

 

Валерий Возженников. Но чуден от Бога и мрак. — «День и Ночь», 2011, № 5 <http://magazines.russ.ru/din>.

Большая посмертная публикация стихов поэта-самородка из пермского села Постаноги, где его все знали и любили. Он умер за несколько часов до своего 70-летия. Перед кончиной Возженников завершил работу над итоговой книгой «Черемуха и церковь». Публикации предшествуют статья Евг. Евтушенко (вместе с традиционным стихотворным текстом, посвященным новооткрытому им автору) и заметка Юрия Беликова, который первым рассказал составителю антологии «Десять веков русской поэзии» о необычном поэте-гармонисте. Вот — вторая часть диптиха «Боль фронтовика», написанного человеком, родившимся в 1941-м:

 

Добивают моё поколение,

Добрались и до скорбных камней...

Что ни год,

этот свет всё чужее мне,

А тот свет

с каждым годом родней.

Там не пишут историю заново

И моё поколение чтут.

Там друзья мои песни Фатьянова

На небесном крылечке поют.

 

...Своеобразной «рифмой» к этой публикации стали для меня пронзительные воспоминания о. Константина Кравцова о ярославском поэте Василии Галюдкине, «птичьем человеке», которому, кстати, тот же Евг. Евтушенко нашел место в своих «Строфах века» и что-то писал о нем. Этот мемуар вышел недавно в новом местном журнале «Мера» (гл. редактор Герберт Кемоклидзе). «И башни монастырские, и речка, / И храм пророка твоего, Господь! / Умру — душа моя вольется в вечность. / Умру — войдет в суглинок моя плоть. / Там не увижу ржавого железа, / Творцов помойных ям, тюремных крыш, / Печатей, паспортов, квитанций ДЭЗа… / Умру, Господь, и Ты меня простишь?»

 

Яков Гордин. Сталин — отец поражений. — «Звезда», 2011, № 11 <http://magazines.russ.ru/zvezda>.

«Страх перед гневом Сталина заставлял даже опытных и решительных военачальников выбирать отнюдь не самые целесообразные решения, a выполнять те, что были продиктованы Ставкой.

Владимир Карпов в очень достойной книге └Полководец” — о генерале Иване Ефимовиче Петрове, герое обороны Севастополя и Одессы, защиты Кавказа, — рассказывает чрезвычайно характерный и прискорбный эпизод.

Командующий 4-м Украинским фронтом Петров, ведя бои в Карпатах, получил приказ Ставки о наступлении. └И вот пришло 10 марта, день, назначенный для наступления. Утром дул сильный ветер, небо было затянуто низкой облачностью, начался снегопад. Видимость упала до минимума. Вести прицельный огонь артиллерией было невозможно. Принять участие в обеспечении наступления авиация не могла”.

Командующие армиями генералы Москаленко и Гречко уговаривали Петрова просить Ставку о переносе начала операции. Комфронта отказался.

└Может быть, Петрову следовало согласиться с опытными командармами? Наверное, это так. Но все же думаю, что нежелание Петрова перенести срок наступления зависело не от упрямства. Иван Ефимович знал, что к такой просьбе в Ставке отнесутся неодобрительно. Можно предположить, что Петров, не раз уже └битый” Верховным, на этот раз не обратился к нему, опасаясь его гнева. <...> Наступление не получило развития и в течение недели. Ударная группировка не вышла на оперативный простор, и наступление хотя и продолжалось, но успешным назвать его было нельзя”.

И хотя в дальнейшем войска фронта достигли больших успехов, Петров был снят с должности командующего фронтом.

Карпов не упомянул об одном немаловажном обстоятельстве — во сколько солдатских жизней обошелся этот страх боевого генерала перед └гневом Верховного”...»

 

Монахиня Евфимия (Аксаментова). «Вверено Богом жить — лучшего ли искать?». Беседовала Марина Бирюкова. — «Православие и современность» (Саратовские епархиальные ведомости), Саратов, 2011, № 19 (35) <http://www.eparhia-saratov.ru>.

«— Вы делали ремонт, а потом, насколько я знаю, надели фартук и надолго встали к плите. Журналистка из какой-нибудь └Комсомольской правды” спросила бы: ну и что Вы выбрали, что нашли? То кирпичи, то кастрюли, то швабра с тряпкой. А мечтали-то писателем стать!

— Это вовсе не такой глупый вопрос, это реальное переживание, к которому приходится серьезно относиться… хотя вообще-то лучше относиться с юмором.

Что касается меня — мне здесь (в монашеской жизни. — П. К.) стихи помогли. Это очень неожиданно случилось: я начала вдруг их писать. Они мне были поданы, как костыли немощному — чтоб я могла двигаться и свои проблемы преодолевать, что-то понимать про жизнь… Стыдно ведь страдать из-за самой себя. У Сергея Аверинцева есть хороший образ: можно жить в комнате, обставленной зеркалами, а можно — в комнате с окнами. Выбирай: или пялиться на самое себя и страдать по этому поводу, или выглянуть в окно и много чего увидеть… Потом, когда книжки читаешь, когда до тебя понемногу доходит, что в мире происходило, что поэт Мандельштам, к примеру, умер в лагере от голода… А ты живешь действительно — не └как”, а действительно — у Христа за пазухой и страдаешь от того, что послушница Н. криво на тебя посмотрела. И начинаешь понемножку над собой подниматься, начинаешь понимать, что все в твоих руках. Неважно, моешь ли ты посуду или полы или что-то другое делаешь. Если у тебя есть свое отношение к этому миру, если у тебя высокий духовный градус — ты живешь.

Ведь в том-то и красота монашества, что здесь все исчезает — все социальные статусы, все понятия о престиже, об успехе. И ты понимаешь, что ты ничего не лишен, в конечном итоге, что на самом деле ты — богач. Такой богач, что… потом, возможно, и стихов не надо будет никаких».

Нынешнее (и основное) монашеское послушание монахини Евфимии — уход за тяжелобольным архимандритом Кириллом (Павловым), человеком, высоко почитаемым и любимым православным миром, исповедником последних русских патриархов. У монахини Евфимии (тогда еще иноки Натальи, духовной дочери и келейницы о. Кирилла) есть о батюшке и дивный текст «Тихий свет подлинности» («Православие и современность», № 12).

 

Ирина Ермакова. Все оттенки синего. Стихи. — «Рубеж», Владивосток, 2011, № 11 (873).

 

Между островом Патмос и островом Сахалин —

Русский остров:

солнце в радуге кольцевой, выходы голых глин,

хоры пены пёстрой,

соло металлолома, кленовой дрожи, —

все острова похожи

 

на поэтов, скачущих по палубе катерка,

тычущих пальцем в небо, не попадая.

Ветер с берега — кепки срывает, поёт доска,

океан прогибая.

Борт звенит, срезая

гребень волны,

и свет

заливает остров. Неизвестный свет.

 

Время катит мимо, спустя рукава

белые дней — полный световорот.

Сущее света представление. Острова.

Всё вокруг — острова. Время — вот-вот.

Фыркает катер.

 

Стою на корме, смотрю, как легко оно катит

белые дни мои в опушке красной,

бормочу себе: «Ex oriente lux»[1]

накрывает волна, что холодный блюз.

Берег рядом. И горит ясно.

 

            («Стихи о начале света»)

 

Галина Ишимбаева. Триады. «Аксаковский след» в творчестве Юнгера. — «Бельские просторы», Уфа, 2011, № 9 <http://www.bp01.ru>.

О поразительных «странных сближениях» певца германского национал-социализма, никогда не доверявшего тем не менее нацистской идеологии, и — родоначальника русской классической прозы. «Чтобы закольцевать сюжет о триадах, обращусь к свидетельству переводчика и литературоведа Ю. Архипова, который встречался с престарелым писателем. На вопрос о наиболее сильных впечатлениях от русской литературы Эрнст Юнгер ответил: Достоевский, Горький, Аксаков. Получается, что С. Аксаков был спутником жизни Э. Юнгера на протяжении многих и многих лет. И речь должна идти не только о читательских пристрастиях немецкого писателя, в отношении С. Аксакова неизменных, но и о внутреннем и одновременно типологическом родстве между автором └Семейной хроники” и автором └Гелиополиса” — при всей разности их стилей и стилистик. Оба на основе субъективного переживания национальной идеи и природы как прародины нации шли к осмыслению, к рефлексии, и оба имеют поэтизирующее мышление чутких к миру и слову людей».

В текущем году исполняется 220 лет со дня рождения С. Т. Аксакова.

 

Александр Лобычев. Человек, ушедший на русский Восток. Жизнь и проза Бориса Юльского. — «Рубеж», Владивосток, 2011, № 93 (873).

«Юльский принадлежал к новому типу писателя, той ветви русской литературы 20 века, которая уже оторвалась от родного мощного дерева и, вопреки всему, как некий фантом, расцвела в эмиграции, питаясь ее воздухом. И в этом смысле он гораздо ближе, может быть, второму поколению западной диаспоры, например Борису Поплавскому, В. Сирину (Владимиру Набокову), Гайто Газданову, хотя и они все-таки постарше его. Это были писатели, в равной мере принадлежавшие и русской и западной культуре, жившие не столько видениями исчезнувшей прежней России, сколько реальностью, на которую они не закрывали глаза, а, наоборот, жадно ее разглядывали, их интересы питались модернистскими идеями современности, просто потому, что это была уже их эстетика. Они не доживали литературный век своих старших товарищей, взятый у них взаймы, а начинали свой. Таких молодых русских писателей и поэтов и на Западе было по пальцам перечесть, они составляли обособленную группу, а в Китае, пожалуй, Юльский, да еще, может быть, Перелешин, если говорить о людях действительно талантливых. Эту совсем малочисленную младшую плеяду отличала, кстати, еще и глубокая культура, воспитанная, а чаще приобретенная самостоятельно, блестящая начитанность, напряженный духовный поиск и неординарность мышления».

В издательстве «Рубеж» вышел большой том прозы Бориса Юльского. Мы планируем его отрецензировать.

 

Игорь Меламед. «Вся настоящая поэзия — это разговор с Богом». Беседовала Оксана Гаркавенко. — «Православие и современность», 2011, № 93 (35).

« — Можно ли назвать поэтическое творчество духовным трудом и, если можно, в чем сходство?

— Это очень обтекаемый вопрос. Ну да, наверное, можно назвать. Но надо понять, что такое духовный труд. Духовный труд любого верующего человека — не только писателя или поэта — это труд над собой, над своей душой… Что такое духовный труд для христианина — это понятно и не требует объяснений. А поэтическое творчество — это всё-таки нечто иное. <…> Творческая благодать — это то, о чем Пушкин писал: └Но лишь Божественный глагол до слуха чуткого коснется…” Божественный глагол — вдохновение, которое приходит свыше. Вот под этим я и понимаю творческую благодать.

Что касается той благодати, которая должна быть стяживаема любым христианином… Для верующего человека стяжание благодати — это его долг, духовный долг, духовный труд, скажем так. Для поэта, для человека искусства творческая благодать — это отнюдь не долг. <…> Если человек пишущий считает, что на него по праву должна такая благодать сходить, — всё, на нем можно ставить крест. К этому нужно относиться очень осторожно, надо уметь ждать, пока действительно что-то произойдет, повернется в твоей душе, одним словом, просто на тебя снизойдет… А не то, что ты каждое утро садишься за письменный стол и творишь… Есть немало талантливых людей, которые ставят себе целью регулярное писание стихов. Иногда у них даже получается, но вот это, мне кажется, и есть безблагодатный творческий процесс. Духовный труд как обязанность человека-христианина — это одно, а художество как духовный труд — это дар небес, он не каждому дается. И благодать может порой сойти даже на какого-нибудь графомана, ибо, как известно, Дух дышит где хочет (Ин. 3: 8). Есть такие случаи и в русской поэзии, и в мировой, когда человек вдруг написал великие стихи, а всё остальное — так, сырье какое-то. Вот └Жаворонок” Кукольника, например».

 

Елена Мельникова. Сокровищница сведений о Древней Руси. — Научно-методическая газета для учителей истории и обществоведения «История» (Издательский дом «Первое сентября»), 2011, № 9 <http://his.1september.ru>.

«В конце XI — XIII вв. древнерусские летописи становятся более подробными, появляются и другие источники, прежде всего правовые памятники и акты, но и для этого времени зарубежные источники сохраняют свою ценность, существенно дополняя местные известия.

Так, только польские и немецкие источники, а также документы папской курии позволяют восстановить в подробностях перипетии └европейских странствий” князя Изяслава Ярославича (1068 — 1069, 1073 — 1076), только скандинавские саги сообщают о посольстве Александра Невского в Норвегию в 1257 (а не 1251/2) г., только армянские и арабо-персидские хроники отмечают присутствие русских воинов в армиях закавказских государств в X — XII вв., только византийские памятники отразили последовательные этапы становления церковной организации на Руси».

 

Чеслав Милош. Экспедиция в двадцатилетие. Два отрывка из книги. Перевод Натальи Горбаневской. — «Новая Польша», Варшава, 2011, № 7-8 (132) <http://www.novpol.ru>.

«Перед нами — введение и последняя глава книги, впервые изданной в 1999 году краковским «Выдавництвом литерацким» и представляющей собой большое эссе, в котором Милош рассчитывается с эпохой своей молодости» (из предисловия от редакции).

«Моей целью было показать внутренние противоречия того государства, не смягчая их, но отнюдь не для того ими пользуясь, чтобы свести тогдашнюю жизнь к столкновениям и борьбе на публичной арене.

Это был период, богатый доброй волей, самоотречением, героизмом, научным, литературным и художественным творчеством. В конце-то концов, мы же знаем, что в любом месте, в любой стране множество вещей происходит одновременно и никакие обобщения этого многообразия не исчерпают. В пользу той Польши надо записать смелость социальной критики, которой занимались пишущие люди, не отступавшие перед грубой истиной. Думаю, что именно это может стать причиной потрясения у многих читателей, которых долгие годы правления коммунистов отучили называть вещи своими именами. Авторы, которых я цитирую, не имели привычки считаться с цензурой (а она существовала, хотя и в довольно узком объеме), и это влияло на их стиль большей открытости и простоты, чем то, что встречается сегодня.

Скажут: └Он в этой книге несет нам все свои старые травмы и неприязни”. По меньшей мере не спорю. └К чему смолоду привык...” Ясно, что я дитя той эпохи и меня не обошли ее коллективные страсти».

 

Марек Радзивон. Ивашкевич. Писатель на фоне катастроф. Глава из книги. Перевод и вступление В. Хорева. — «Иностранная литература», 2011, № 10 <http://magazines.russ.ru/inostran>.

Свидетельствую: нынешний директор Польского культурного центра, театральный критик и переводчик Марек Радзивон — один из самых энергичных и последовательных «болельщиков» за полнокровную популяризацию современной польской культуры, за уничтожение мифолого-идеологических клише, мешающих цивилизованному отношению к историко-культурному наследию своего отечества. И очень обаятельный человек.

Его книга об Ивашкевиче столь же необходима, сколь и сегодняшние монографии и статьи у нас, скажем, об Александре Твардовском. В сочувственном вступлении к этому труду о великом польском литераторе, человеке огромной и трагической судьбы, читаем: «В 80 — 90-е годы Ивашкевич подвергся ожесточенной критике наиболее радикальных антикоммунистических критиков и публицистов за └сервилизм” по отношению к властям ПНР. Но свою миссию посредника между писательской средой и властными структурами он выполнял сознательно, потому что ему не были безразличны судьбы Польши и ее культуры. Он упорно отстаивал интересы писателей в бесконечных тяжбах с чиновниками от культуры, хотя ему и приходилось идти на уступки и компромиссы, навлекая на себя упреки коллег по писательскому цеху. Об этом свидетельствуют факты и документы, приводимые М. Радзивоном, попытавшимся дать взвешенную оценку публичной деятельности писателя. Трудно, правда, согласиться с его мнением о том, что в 70-е годы Ивашкевич └не сориентировался во времени”, не выступив более резко против ограничения свободы творчества в ПНР. Но кто тогда мог предвидеть стремительное развитие событий в 80-е годы и крах └развитого социализма” в Восточной Европе?»

 

Наталья Рязанцева. Адреса и даты. — «Знамя», 2011, № 11 <http://magazines.russ.ru/znamia>.

Из вступления: «Вот и наступило └когда-нибудь” — пора, пора уже все записать, пока не забылись адреса и даты, и пусть начитанные ученые найдут здесь штрихи к портретам, а прочие, не-ученые, прочтут непридуманный сюжет для женского романа».

И далее — воспоминания о мучительных и счастливых тринадцатилетних отношениях известного кинодраматурга с Мерабом Мамардашвили.

В этом же, тематическом,«любовном», условно говоря, номере журнала публикуются и другие мемуары из того же «эмоционального» поля: записки Елены Трениной о любви и семейной жизни ее мамы Антонины Бохоновой и поэта Арсения Тарковского; воспоминания Ольги Симоновой-Партан о своих родителях (Е. Р. Симонове и В. Н. Симоновой-Разинковой). Читать все это, признаться, нелегко. Временами даже и неловко. И вместе с тем понимаешь: люди очень захотели высказаться, может, по разным причинам, но — захотели.

В традициях «Знамени» этот номер публично презентован (на осеннее-зимней ярмарке «NON/FICTION») и вписан в дискуссию «Эмоциональный дефицит в современной словесности» (там же). В номере есть и художественные сочинения «в тему», но «вот что еще обнаружилось в процессе отбора: самые сильные любовные эмоции запечатлены (документально) в текстах, связанных с прошлым. Мемуары, архивы, свидетельства. Письма» (Н. Иванова в статье «Запрет на любовь»).

 

Валерий Сендеров. Интернационалист Гитлер и патриот Сталин. — «Посев», 2011, № 10 (1609) <http://www.posev.ru>.

«По отношению к подлинно великой Германии нацизм оказался в положении комически-сложном. Идеология вынуждала гитлеровцев к сооружению пантеона исключительно из своих. Но каково же этих своих было им цитировать и читать! И вот, не сдержавшись, официозный идеолог, └спец по Ницше” Альфред Боймлер объявляет своего подопечного сознательным предателем. За франкофильскую позицию философа во время франко-германской войны. Советские └теоретики” справлялись с обрабатываемым материалом более умело…

Гитлеровская идеология была экзотичной, но тощей похлебкой. Из вульгаризованной восточной мистики, французского плебисцитарного народолюбия, немецко-русско-английского антисемитизма… Идеи космополитического национализма поддерживали совсем другие круги: их развивала консервативная культурная элита. Внесшая свой вклад в становление системы, быстро порвавшая с ней — но сохранившая в Рейхе некоторое влияние. └В центре столкновения стоит вовсе не различие наций, а различие двух эпох, из которых одна, становящаяся, поглощает другую, уходящую… Метафизическая, то есть соразмерная гештальту, картина этой войны обнаруживает иные фронты, нежели те, которые могли открыться сознанию ее участников”. Так писал, например, Эрнст Юнгер (см. о нем выше, у Г. Ишимбаевой. — П. К.). Легко понять, какой крамолой было это └неразличие наций” с точки зрения партийного канона. └Господин Юнгер влезает в область, в которой легко не сносить головы”, — предупредил писателя гитлеровский официоз».

 

Александр Сопровский. «Я в тебя и в твою любовь верил как в звезды…» Письма Татьяне Полетаевой. Публикация, подготовка текста и примечания Т. Полетаевой. — «Знамя», 2011, № 11.

Я мог бы выбрать куда более «любовную» цитату. Но хочется эту, очень уж она «говорящая». 1977 год, Сопровскому — 24 года.

«Или взять мое отношение к тебе. Да, да, к тебе, моя любимая. Разве тебя больше бы устроил я начала 75 года, чем теперешний? Я глаза закрываю и вижу: как ты выходишь из вагона, в шубке, вокруг морозно, ты улыбаешься, колеса доскрипывают и замирают, бока зеленого вагона обледенели, ты идешь ко мне… И ночью ты мне снишься… А знаешь, как это ни смешно, здесь мне тоже помогла моя работа! Я еще больше люблю тебя оттого, что вижу все время нас двоих на этой исторической перекличке, посреди времен и событий.

Так ругать ли нам с тобой мою работу или радоваться, что она мне послана? Ты все-таки пойми, что мелкие дела и обязанности (при всей их необходимости; при всем том, что должен их выполнять, а выполняю плохо) — второстепенны, а первостепенна именно моя работа. И если эти дела с моей работой сталкиваются — виноваты они, а не работа.

Потому что они, эти дела, порой дают мне своей невыносимостью материал для работы. Потому что я острее всех чувствую эту невыносимость — и для себя, и для поэзии, и для других людей. Я часто вижу потерю человеческого образа там, где сам растеряха еще не догадывается о потере. Так кому как не мне спасти его? Это не пустые слова. Невыносимость превращает мои развлечения и даже мое призвание — в долг, не исполняя которого я потерял бы остатки уважения к себе, я видел бы в себе кучу г…, я не смог бы жить. И это все точно, это опять не пустые слова. А └дела” мешают мне, потому что отбирают у меня не только и не столько время, сколько (и это главное) сосредоточенность.

А мне нужно и время, и сосредоточенность. Я должен читать, писать и думать. Я должен увязывать обдуманное мной с живыми людьми, с живой жизнью, которые вокруг. Я должен видеть эту живую жизнь в том непрерывном движении, изменении и многообразии, которые присущи ее явлениям».

 

Сын Севера. М. В. Ломоносов в воспоминаниях и характеристиках современников. (Речь Ж. Л. Леклерка на заседании академического собрания, посвященная кончине Ломоносова 15 апреля 1765 г.) — Научно-методическая газета для учителей истории и обществоведения «История» (Издательский дом «Первое сентября»), 2011, № 10.

За четыре дня до речи Леклерка избрали почетным членом Петербургской академии наук, свое благодарственное слово тот неожиданно закончил поминальной похвалой Ломоносову. Академикам это не понравилось, даже в протоколе отметили, что, при предании речи гласности, надо-де в ней кое-что поправить. В конце концов ее просто предали забвению, и только в середине XIX века П. Пекарский эту речь напечатал. Было бы место — привел бы ее всю. «<…> Какой молодой орел в состоянии подражать смелости и быстроте его полета? В жилах питомца Муз тек огонь Пиндара; он наследовал лиру Горация, но его уже нет! Общество пользовалось его знаниями; ваши летописи воспользуются его славой: его будут чтить повсюду, где будут люди просвещенные. Слава тогда говорит всего громче, когда человек лишен возможности слышать ее». Ну и т. п.

Академики были взбешены: изрядная их часть ненавидела Ломоносова и желала, чтобы его имя поскорее было забыто.

 

Андрей Турков. Светлые портреты. — «Дружба народов», 2011, № 11 <http://magazines.russ.ru/druzhba>.

Из рецензии на книгу Дмитрия Шеварова «Добрые лица. Книга портретов. Повествование в 12 тетрадях. Эссе. Очерки. Рассказы. Беседы»:

«К его пущему смущению рискну сказать, что книга определенно находится в родне с самыми лучшими традициями отечественной литературы. Совсем не случайно в очерке об Аксакове процитированы его слова, которые, право, могут быть отнесены и ко многим └добрым лицам”: └Вы не великие герои, не громкие личности… но вы были люди, и ваша внешняя и внутренняя жизнь также исполнена поэзией, также любопытна и поучительна для нас…” <…> Порой же автор книги выступает, что называется, с открытым забралом, отваживаясь на откровенные декларации.

Если самоотверженный рыцарь издательского дела — сибиряк Геннадий Сапронов (ныне, увы, покойный) десять с лишним лет назад жаловался Шеварову, что └читателей, страдающих душой, все меньше и меньше” (и то правда!), то его адресат горячо размышляет о причинах этого: └В последние годы русская литература освободилась от многого, что угнетало ее. Но порой кажется, что вместе с водой выплеснули и ребенка. Потерялось вдруг то, что составляло сердечную, стержневую суть отечественной словесности, — утешительная интонация, сострадание <…>”.

Вот и писатель Виктор Лихоносов сказал как отрубил: └Иногда кажется, что литература сопереживания закончилась… Люди от несчастий, от горя стали в церковь ходить. А литература просто провалилась… А сейчас так нужны щемящие строки, абзацы, страницы и, может, целые произведения. Пронзительности — вот чего не хватает сегодня русской литературе”».

 

Анатолий Ульянов: «Система образования в постсоветских странах рудиментарна и аутична…» Беседовал Андрей Диченко. — «Гипертекст», Уфа, 2011, № 17 <http://hypertext.net.ru>.

Ну, конечно, этот «кибердиссидент и вольный путешественник цифрового пространства», как его тут представляют, умело эпатирует и подтасовывает. Причем в рамках распространенной и модной идеологии. Прежде всего «антиклерикальной». И всех зовет в неизбежное, так сказать, «гаджетбудущее» — с особым, узнаваемым пафосом. Между прочим, хоть и это «из другой оперы», Невзоров с Жириновским тоже ловко пользуются заданным «дискурсивным кодом», не лишенным некоторой необходимой «безуминки». …Кстати, подобные «интеллектуальные продукты», по моим наблюдениям, давно и хорошо продаются.

Ниже — финал довольно «прикольной», как это может кому-то показаться, беседы:

«Я не верю в существование общественной морали — этой преступной иллюзии симметрии и консенсуса, единого и цельного нравственного поля группы. В моем представлении, существуют разные субъективные морали, которые соприкасаются и, бывает, находят согласие в рамках общественного договора, но с точки соприкосновения и согласия не означают существования некоей универсальной, общей морали. Просто сегодня некоторые из нас договорились, что не будут друг друга убивать.

— Какую позицию вы займете в импровизированной войне машин и людей?

— Биологическая эволюция не знает примеров, когда сильный жалел слабого, и в этом смысле в гипотетической войне машин и людей человеку тщетно надеяться на снисхождение механизма. Но это не означает, что я противник машин и искусственного интеллекта — именно в них я вижу и новый мир, и новое будущее. Но в наших человеческих интересах как можно скорее перестать быть людьми, стать уже хотя бы киборгами, чтобы подготовить себя к диалогу и сожительству с машинами».

 

Нина Хайлова. Андрей Михайлович Рыкачев. — «Вопросы истории», 2011, № 11.

Об идеологе «русского культурного капитализма» с «национальным лицом», экономисте и публицисте, погибшем под Краковом в 1914 году (имея освобождение от воинской повинности, он ушел на фронт добровольцем). Ему было 38 лет. Удивительный был и, судя по всему — новый человек.

П. Струве считал, что разрозненные труды Рыкачева и работы о нем самом должны быть непременно систематизированы и выпущены книгами, чтобы «сохранить <…> как неугасимое живительное пламя, свет редкостного человеческого духа, который должен укреплять и утешать многих и многих в трудной борьбе за Россию и её достоинство». Этого, увы, до сих пор не сделано — Рыкачев прочно забыт.

 

Олег Чухонцев. Пером по сусекам. — «Рубеж», Владивосток, 2011, № 11 (873).

 

Чтобы осталась хоть горстка, исписывай гору,

гуру один говорил, а я не пишу ничего

и, забиваясь в пещеру (платоновскую), как в нору,

тем и питаюсь, что вижу из сна своего.

Немочь и мочь здесь живут

в мониторном мерцании,

сосуществуя, но русский смирится ли нрав,

что созидание выше, чем созерцание, —

трудно представить подобное, Розанов прав.

 

…В свежем номере тихоокеанского альманаха — помимо Чухонцева и Ермаковой — публикуются также новые стихи Максима Амелина, Марии Галиной, Геннадия Русакова… Среди переводных публикаций: Пиндар (пер. с древнегреческого М. Амелина), Звиад Ратиани и Шота Иаташвили (пер. с грузинского Б. Кенжеева), Хидэнори Хитура и Минору Коно (пер. с японского А. Долина). Часть публикаций подготовлена в содружестве с редакцией нашего журнала.

 

Эхо рока (отклики на статьи Марины Журинской в № 8 — 9 «Фомы»: «Дети минут» и «Фатум, он же рок»). — «Фома», 2011, № 11 <http://www.foma.ru>.

«А возможно вписывание в контекст и с позиции современника; но для этого нужны два качества. То, что я бы назвал широтой охвата, — не просто эрудированность, не просто знакомство с большим количеством текстов культурной традиции, но восприятие этих текстов, создававших их людей, обстоятельств их возникновения как тела культуры, которое, как и некое другое тело, пронизано └составами и связями”. Необходимо и восприятие одного из измерений этого тела — языка — как некой целостности. Все, что сказано, продекламировано или спето по-русски, составляет некую связность, которая в свою очередь сплетена с общей связностью языков человеческих — и, я бы предположил, ангельских, — и с другой связностью — музыки, потому что речь и музыка вообще сплетены или, вернее, растут из общих корней. <…>

Тексты Марины Андреевны Журинской возвращают культуре ее целостность — целостность, в которую вписаны и вплетены и Шекспир, и поэты Серебряного века, и Виктор Цой» (Сергей Худиев, публицист).

«Рок не появился ниоткуда. Рок-музыка, рок-поэзия сегодня — ниточка, которая тянется от нас к Гомеру. Ведь в нашей нынешней культуре почти не осталось поэзии, кроме рок-поэзии, и поэтов, кроме рокеров. Они почему-то знают про список кораблей, который никто не прочтет до конца и который был прочтен до середины.

Роберт Циммерман, взявший псевдоним в честь выдающегося валлийского поэта, может быть, последнего романтика Европы ХХ века, попробовал стучаться своими песнями в небесную дверь (речь о Бобе Дилане. — П. К.). Джоан Баэз записала в 1968 году диск под названием «Крещение» (Baptism), где спела прекрасные баллады на стихи Джона Донна, Эдварда Э. Каммингса, Федерико Гарсия Лорки, Жака Превера, Артюра Рембо, Уолта Уитмена и (!) Евгения Евтушенко.

Саймон и Гарфанкел в любимейшей мною песне The Dangling Conversation поют о Роберте Фросте и Эмили Дикинсон, — той самой чудной Эмили Дикинсон, стихами которой была расписана бейсбольная перчатка Холдена Колфилда, героя моего любимого Сэлинджера; не зря первая моя публикация в └Альфе и Омеге”, куда меня позвала Марина Андреевна, называлась └Над пропастью во ржи”» (протоиерей Алексей Уминский, настоятель столичного храма Святой Троицы в Хохлах).

Составитель Павел Крючков



[1] С Востока свет (лат.).

 

Версия для печати