Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2012, 1

Зона сияния

стихи


Кекова Светлана Васильевна родилась на Сахалине. По образованию филолог (в 2010 году защитила докторскую диссертацию). Автор нескольких поэтических сборников и литературоведческих книг, в том числе посвященных творчеству Николая Заболоцкого и Арсения Тарковского. Стихи Светланы Кековой переводились на многие европейские языки. Лауреат нескольких литературных премий. Постоянный автор нашего журнала. Живет в Саратове.

 

Светлана Кекова

*

ЗОНА СИЯНИЯ


 

*     *

 *


Р.

Смутный сон про Робинзона Крузо
вплыл в меня, как в гавань корабли…
Тень чужого брачного союза
медленно касается земли.

И уже любви запретной зона
тянется по скошенной траве —
клинопись на крыльях махаона,
иероглиф “ци” на рукаве.

Волны, камни в разноцветном гроте,
облачные горы вдалеке,
рыбы в море, ласточки в полёте
говорят на странном языке.

Помнишь, мы читали Гумилёва,
умирали от сердечных ран,
но не знали, что такое Слово,
о котором пишет Иоанн.

И когда в июле сквозь окошко
в дом рвалась июльская гроза,
и когда египетская кошка
щурила китайские глаза,

мы не знали, что созвездий пятна
нам твердят, что смертен человек,
но непоправимо, невозвратно
мы с тобою связаны навек.

Как нам научиться ладить с горем,
делать буcы из застывших слёз,
нам — поэтам, странникам, изгоям,
грустным повелителям стрекоз?


*     *

 *

Нам шьёт зима одежды брачные,
сквозные, белые, непрочные...
Снег завалил дома невзрачные —
кирпичные и крупноблочные.

А улицы гремят трамваями,
гудят машинами заморскими,
и голуби гуляют стаями
с замашками консерваторскими.

Пространство сыто снежным творогом,
а время — сахарною пудрою.
Но чёрный ворон смотрит ворогом,
ища себе подругу мудрую.

Он ей сошьёт фату из инея,
из снега — платье подвенечное
и улетит с ней в небо синее,
в пространство канет бесконечное!

 

Памяти Анатолия Соколова


Смотри, как улетают птицы...
                            А. Соколов

1

Две птицы — Блаженство и Ужас —
летят, опереньем горя.
Купаются голуби в лужах
в последние дни октября.

В печальные дни листопада
душе утешения нет,
но грешникам, жаждущим ада,
дарован особенный свет:

он страждущим листьям осенним
несёт долгожданную весть
о том, что чревата спасеньем
тоска, пережитая здесь,

что станут иконою Спаса
осенней листвы вороха,
что тайною смертного часа
очищена бездна греха.

 

2

Ты плачешь слезами сухими,
с собой расстаёшься навек,
когда превращается в имя
знакомый тебе человек.

Шепчу, содрогаясь от боли:
Вальхалла, Аид и Шеол...
Куда же ты спрятался, Толя?
Куда и зачем ты ушёл?

Звездою серебряно-плоской
украшен под вечер погост,
и плачет в одежде сиротской
по Толе Спартаковский мост.

А он в неземной атмосфере
с нездешнею скрипкой в руках,
как Моцарт, простивший Сальери,
в блаженных плывёт облаках.

 

3

Когда нам сказали: пространство открыто,
мы двинулись молча сквозь лес алфавита,

сквозь дебри согласных — шипящих, сонорных,
сквозь заросли знаков — то белых, то чёрных.

Мы двинулись молча сквозь облако гласных,
парящих над миром в одеждах атласных.

Сквозь все языки, диалекты, наречья
прошла говорящая плоть человечья.

Зачем? Чтоб изведать молчанья законы.
Зачем? Чтоб увидеть слова, как иконы,

чтоб вещи увидеть знакомые — им бы
пришлись по душе их словесные нимбы,

увидеть, как голуби на колокольнях
клюют наше прошлое в рифмах глагольных,

увидеть страданье как зону сиянья,
а смерть — как загадочный знак препинанья.

 

*     *

 *

Не знаю я, какими сводками
уже заполнено пространство…
Сквозит нездешний свет над сопками,
смиряя ветра вольтерьянство.

И вдохновению грошовому
я путь открою без утайки —
к хребту отправлюсь Камышовому
на крыльях ошалевшей чайки.

Войдя во время, Богом данное,
я каждой клеткой тела вспомню
простую церковь деревянную,
тюрьму, кирпичную часовню,

“Маяк” и улицу Советскую,
послевоенный запах водки.
И всю мою блаженно-детскую
жизнь в Александровской Слободке.

Сейчас сосна стоит апостолом
напротив городского сквера,
клубятся облака над островом,
летят над бухтой Жонкиера.

Но мне спросить о детстве некого,
и я без боли и без страха
иду туда, где помнят Чехова
Три кровных Брата, три монаха…

 

Насекомые призрачных мест

1

Племя слов меня больше не радует.
Племя рыб исчезает во мгле.
Мотыльки то взлетают, то падают.
Скарабеи ползут по земле.

Но когда богомолы бесстыжие
вновь ведут меж собою бои,
и когда насекомые рыжие
покидают казармы свои,

и когда исполняют кузнечики
погребальные гимны для ос
и снуют водомерки-разведчики, —
у меня возникает вопрос:

как они появились и выросли
и на прошлом поставили крест —
эти грёзы, фантазии, вымыслы,
насекомые призрачных мест?

Как они мою муку бесплотную
превратили в горячую кровь
и убили твою мимолётную,
как крыло махаона, любовь?

 

2

Вспомни осени платье сиротское,
дальних сопок предзимний наряд
и ревущее море Охотское —
страшный сон нереид и наяд.

Вспомни детские наши скитания,
дай ответ потрясённой душе,
посвяти ей роман воспитания
в духе Гофмана и Бомарше.

Видишь — вновь муравьиною ротою
в словаре маршируют слова,
поживиться ночною охотою
хочет птица Афины — сова.

Только спряталась жалкая литера —
буква тайная тайных имён,
жалят грешников пчёлы Юпитера
и преследует их Махаон.

Сколько тайны любви ни разгадывай,
не уйдёшь от страданий и слёз...
И поэтому спи, не разглядывай
крылья бабочек, птиц и стрекоз.

Версия для печати