Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2011, 4

«Человеку может надоесть все, кроме творчества...»

Первое научное издание прозы Лидии Гинзбург

алла латынина

*

“ЧЕЛОВЕКУ МОЖЕТ НАДОЕСТЬ ВСЕ, КРОМЕ ТВОРЧЕСТВА...”

Первое научное издание прозы Лидии Гинзбург

 

В конце семидесятых, когда я только начинала заниматься критикой, имея за плечами несколько литературоведческих работ, я чуралась литературного мейнстрима той поры. Зона разрешенной литературы казалась мне огромным, залитым асфальтом полем, по которому прошелся тяжелый каток. Иногда что-то пробивалось сквозь асфальт, но каток был наготове. Зато по краям этого поля росло что-то живое.

Меня интересовали не вполне устоявшиеся явления, “промежуточные” жанры, в которых недостатка не было: литература, словно устав от вымысла и неправдоподобности, обратилась к документу, памяти, свидетельству. Теория “промежуточных” жанров разработана Лидией Яковлевной Гинзбург и нашла отражение в ее книге “О психологической прозе”, которую я любила в ту пору цитировать. Настаивая, например, что не вымысел определяет принадлежность текста к художественной литературе, я могла сослаться на Гинзбург: “...для эстетической значимости не обязателен вымысел и обязательна организация — отбор и творческое сочетание элементов, отраженных и преображенных словом”.

Лидия Гинзбург, младший современник и ученица Тынянова, одна из младоопоязовцев, воспринималась как наследник яркой литературоведческой традиции, хотя собственные ее работы казались достаточно академичными.

В моде были другие имена и другие направления: с одной стороны, — Бахтин, с другой — структуралисты. Но именно книги Гинзбург “О психологической прозе”, “О литературном герое” (в меньшей степени — “О лирике”) заняли в моей собственной теоретической базе критика важное место.

И когда в 1977 году журнал “Вопросы литературы” затеял публиковать беседы с последними из могикан — крупными литературоведами, сформировавшимися в предыдущую эпоху, и мне предложили поучаствовать в проекте, я, не колеблясь, сказала, что хотела бы сделать беседу с Лидией Яковлевной Гинзбург. На объем журнал не скупился: авторский лист (40 тысяч знаков). Значит, одной встречей дело не могло ограничиться.

Результатом Лидия Яковлевна осталась довольна, судя по тому, что включила опубликованный “Вопросами литературы” (1978, № 4) текст в свою книгу “О старом и новом” (Л., 1982), лишь сменив журнальный заголовок “Чтобы сказать новое и свое, надо мыслить в избранном направлении” (ее собственное афористичное высказывание) на более академичный “Разговор о литературоведении”, а мне подарила книгу с лестной надписью “Алле Николаевне Латыниной — участнице этой книги”.

Для меня же был важен не столько результат — публикация, сколько сами эти разговоры с Лидией Яковлевной, неизбежно выходившие за рамки отведенной темы.

Разумеется, не могла я избежать и вопросов о том, насколько ее теоретическое внимание к промежуточным жанрам обусловлено собственной литературной практикой, и не была удивлена, узнав, что большой массив ее прозы не опубликован, что в ее архиве хранятся записи, относящиеся и к двадцатым годам, и к блокадному времени, и законченные “повествования”. Лидия Яковлевна не скрывала, что именно этот род деятельности она считает главным делом жизни, и в словах ее я уловила горечь оттого, что она известна лишь как ученый-филолог. Понятно было, что основные препятствия для публикации — цензурного характера. Это не означало непременной антисоветской направленности. Литературная жизнь той поры (журнальная и издательская) была достаточно формализована, и одной только непохожести, непривычности (сейчас бы сказали — “неформат”) было достаточно, чтобы отвергнуть публикацию.

Я не входила в число близких знакомых Лидии Гинзбург и расспрашивать подробнее о содержимом ее письменного стола не решилась. На языке вертелся еще один вопрос: почему она не издаст свою прозу за рубежом (не сомневаюсь, что такая возможность у нее была)? Но и здесь я удержалась: время было такое, что подобный вопрос от малознакомого человека звучал бы двусмысленно. Но именно с той беседы у меня возникло острое любопытство к “промежуточным” текстам Лидии Гинзбург, публикация которых (вот в это я верила) казалась мне неминуемой.

Прорыв произошел даже быстрее, чем я ожидала.

В книге “О старом и новом” оказался довольно большой массив текстов под заголовком “Из старых записей”, а в 1984 году, еще до начала перестройки, журнал “Нева” опубликовал первую часть “Записок блокадного человека”.

Одна из первых литературоведческих работ Лидии Гинзбург — статья “Вяземский и его └записная книжка”” (1929) — не случайно была включена в книгу “О старом и новом” — на принципиальном значении ее для собственного творчества настаивает автор.

“Есть явное несоответствие между реальной продукцией Вяземского и тем образом Вяземского — блистательного и оригинальнейшего писателя, который существовал в сознании его друзей и, что важнее — в сознании врагов”, — пишет Лидия Гинзбург. Это противоречие решается при исследовании его писем, заметок и, в особенности, записных книжек — доказывает исследователь, утверждая, что именно в них существует тот камерный Вяземский, которому присущ подлинный блеск и своеобразие, теоретик и практик “промежуточной” литературы, высшим и полным выражением которой явилась “Старая записная книжка”.

Предмет исследования повлиял на исследователя. По признанию самой Лидии Гинзбург, именно ко времени изучения записных книжек Вяземского у нее появляется мысль начать самой “нечто вроде записной книжки”. Потом возникла потребность и в более пространных записях, которые можно отнести все к тому же “промежуточному” жанру. Потом настал черед “повествований” — выработанного Гинзбург жанра, в котором авторское “я” звучит приглушенно, спрятанное за довольно условным персонажем.

Лидия Гинзбург выразила себя в научных работах. Она крупный, состоявшийся ученый, филолог, историк литературы. Ее книги “О психологической прозе”, “О лирике”, “О литературном герое” — классика литературоведения. И все же рискну утверждать, что “блеск и своеобразие” Гинзбург в полной мере проявились в “промежуточных” жанрах, где она была не только теоретиком, но и практиком. Именно в них она выступает и как художник, и как психолог, стремящийся обнажить подспудные мотивы действий человека, и как своеобразный мыслитель.

Тем не менее масштаб личности Лидии Гинзбург, значение всего ею сделанного в литературе не были осознаны современниками.

Лишь в середине восьмидесятых, на границе собственного восьмидесятипятилетия, она становится одним из очень востребованных и, я бы даже сказала, модных журнальных авторов. Ее прозу наперебой печатают журналы, с ней добиваются интервью самые разные издания. Одна за другой выходят ее книги: “Литература в поисках реальности” (Л., “Советский писатель”, 1987), “Человек за письменным столом” (Л., “Советский писатель”, 1989) и, наконец, “Претворение опыта” (Рига, “Авотс”, 1991), которую она, правда, увидеть уже не успела: 17 июля 1990 года Лидии Яковлевны Гинзбург не стало.

Но даже и в эту пору ее проза воспринимается скорее как побочный творческий продукт известного ученого: заметки, записи, мемуары. А кто ж не пишет мемуары на склоне жизни?

Новаторский характер ее прозы осознается позже. Важной вехой на этом пути является, на мой взгляд, статья Андрея ЗоринаПроза Л. Я. Гинзбург и гуманитарная мысль ХХ века” (“Новое литературное обозрение”, 2005, № 76), в которой предпринята успешная попытка пересмотреть место Лидии Гинзбург в истории русской культуры ХХ века. По мнению Зорина, Лидия Гинзбург значительно опередила свое время, создав “особую форму личностной, внеинституциональной науки и одновременно особую форму литературного высказывания”, что и делает ее “одним из самых свободных и самостоятельных русских мыслителей и писателей XX века”.

Подобная точка зрения начинает находить все больше сторонников. На нее работает и недавно вышедший сборник “Проходящие характеры”[1] — первое научное издание прозы Лидии Гинзбург.

Самый известный из текстов Лидии Гинзбург, “Записки блокадного человека”, пролежал в столе более сорока лет. Под первой публикацией (1984) стоит дата 1942 — 1962 — 1983. Лидия Яковлевна несколько раз перерабатывала текст, написанный еще в военное время, в том числе и по соображениям цензурного характера. В книге “Человек за письменным столом”, вышедшей в 1989 году, когда отпали многие ограничения, были напечатаны некоторые записи под общим названием “Вокруг └Записок блокадного человека””. Однако на том история публикации “Записок…” не закончилась: в книге “Претворение опыта” (Рига, “Авотс”, 1991) появляются еще несколько фрагментов, названных “второй частью” “Записок…”.

Понятно, что столь причудливая судьба печатного текста, подвергшегося неоднократной правке, в том числе и по цензурным соображениям, ставит перед исследователями задачу изучения его истории и возможной реконструкции.

“Нашей первоначальной целью было подготовить текстологически выверенное издание └Записок блокадного человека” и, по возможности, отыскать и ввести в оборот значимые фрагменты текста, не вошедшие в окончательную редакцию”, — пишут в предисловии, скромно озаглавленном “От составителей”, Эмили Ван Баскирк и Андрей Зорин, работу которых над томом прозы Лидии Гинзбург я бы назвала филологическим подвигом.

Научные издания готовят годами, и работают над ними целые группы исследователей и текстологов. Научное издание прозы Гинзбург готовили два человека: Эмили Ван Баскирк, чьи основательные исследования творчества Лидии Гинзбург стали появляться начиная с 2006 года, сопровождаясь подписью “аспирантка Гарвардского университета”, и Андрей Зорин, один из самых ярких современных филологов, сфера интересов которого включает в себя и историю русской культуры XVIII — XIX веков, и современную литературу.

Когда научное издание находится в руках не просто текстологов, но филологов-исследователей такого уровня, оно непременно приносит сюрпризы. Именно это случилось с томом прозы Гинзбург.

Исследователи, правда, настаивают, что сюрпризы таил уже сам архив Лидии Гинзбург. Обнаружился ряд никогда не публиковавшихся текстов, в результате чего первоначальный замысел претерпел изменения. “Самой важной и первоочередной задачей стало сделать этот историко-литературный клад достоянием читателей и поклонников творчества Гинзбург, представить читателям облик Гинзбург-прозаика таким, как он сложился в 1940-е годы”, — говорится в предисловии.

Пожалуй, исследователи все же приуменьшают собственные заслуги. В знаменитом фильме “Газовый свет” бриллианты певицы спрятаны среди стекляшек на сценическом платье. Чтобы отличить бриллианты, надо знать толк в камнях. Чтобы обнаружить “клад” среди множества бумаг, черновиков, вариантов, надо иметь представление о том, что именно является кладом, надо не просто сравнивать тексты, но понимать их художественную иерархию. И второе: без подробно рассказанной истории текста, без комментариев, справочного аппарата и исследовательских статей, помещенных в приложении, значение обнаруженного “клада” так и не было бы понято читателем.

Название книге дал центральный раздел тетради “Слово” (1943 — 1945). Еще раньше, поясняет Андрей Зорин, работая над так и оставшимся недописанным произведением, Гинзбург поделила его персонажей на “действующие лица” и “проходящие лица”. Найденную классификацию, литературоведчески точную и новую, Гинзбург использует и в тетради “Слово”, никаких фрагментов из которой она не публиковала, может быть оттого, что там содержатся портреты ее знакомых, запечатленных в период блокадной жизни, записи подлинных блокадных диалогов и достаточно безжалостный анализ психологических мотивировок и поступков, “подводных” тем разговоров, подспудных мотивов реплик, — настоящая школа писательского психоанализа.

Эти записи во многом подводят нас к пониманию сути тех открытий о человеке и обществе, которые сделала Гинзбург. Вопреки распространенному мнению, что испытания войны и блокады изменили человека, Лидия Гинзбург показывает, что эти чрезвычайные обстоятельства лишь обнажили механизмы устройства человека и общества. “На протяжении всей жизни Гинзбург пыталась докопаться до пружин этого устройства”, — пишет Андрей Зорин, утверждая, что фундаментальное социопсихологическое открытие, сделанное Гинзбург в годы блокады, состояло в том, что в кардинально изменившихся условиях сами мотивировки и импульсы, руководящие человеком, в сущности остаются прежними. Только “правила иерархии и статусного устройства общества оказываются особенно наглядными, когда они выстроены вокруг доступа к самому элементарному жизненному благу — еде”.

Несомненно, самой крупной драгоценностью в найденном “кладе” является текст, открывающий книгу, которому составители дали название “<Рассказ о жалости и жестокости>”, опираясь на косвенное определение самой Лидии Гинзбург.

Герой его носит имя Оттер, как и герой многих блокадных заметок Лидии Гинзбург, в конце концов сложившихся в повествование “День Оттера” — переработанное позднее в “Записки блокадного человека”. Этим достаточно причудливым именем (исследователи предлагают разные его расшифровки: от французского “другой” — l’autre — или французского же “автор” — l’auteur) Гинзбург ставит некую грань между собственной биографией и трансформацией опыта собственной жизни в опыт художественный.

Герой снова и снова обращается мысленно к обстоятельствам смерти своей тетки, которая в блокадные годы оказалась на его иждивении и попечении. Легкий характер тетки делал довоенную жизнь рядом с ней необременительной. Оттер привык заботиться о пожилой женщине, никогда не работавшей, жившей на иждивении мужа, а теперь — племянника. Война и в особенности блокада грубо обострила противоречия, и раньше существовавшие между ними.

 

Будьте ж довольны жизнью своей

Тише воды, ниже травы.

О, если б знали, дети, вы

Холод и мрак грядущих дней, —

вспоминает герой пророческие строки Александра Блока (очень интересна двойная датировка стихотворения — 6 июня 1910 — 27 февраля 1914). Но сейчас он видит в них не пророчество, а всего лишь метафору.

“Мы, как дети, твердившие, что каждая бытовая мелочь разрастается в неразрешимую задачу, — что мы знали о неразрешимости, если она не метафора. Уборная замерзла. Люки во дворе не действуют… Мало того — ведро дало течь. Никакими силами, никакими средствами (даже за хлеб) нельзя найти человека, который его запаяет. Все это в целом неразрешимо”… “все переносные значения, из которых составлялись наши формулы трудностей и лишений, стали абсолютно буквальными”.

Об этой буквализации метафор герой, тонко чувствующий слово, рассуждает и в другом месте (кстати, один из немногих фрагментов повествования, сохраненных Гинзбург в “Записках блокадного человека”): формула “делиться куском хлеба” обретает буквальный смысл, когда это означает: “...разделить ли хлеб, полученный по рабочей и по иждивенческой карточке, пополам или оставить себе на 100 или на 200 грамм больше”. “И если существовала формула, что беспомощные старики-паразиты заедают жизнь молодого человека <…> то эта формула приобретает новую этимологию — заедает, ест — съедает то, что тот мог бы съесть сам, — и совершенно новую буквальность”.

В мире “страшных буквальностей”, где оказываются герои, спасти старого человека можно лишь ценой невероятных усилий, ставящих под угрозу собственную жизнь. Оттер делает эти усилия, добывает для тетки еду, таскает судки и баночки из столовой, деля собственную скудную обеденную порцию. Ему неприятен разговор со старой знакомой, “одаренной прекрасной способностью к самосохранению”, которая, вместо того чтобы одобрить его самоотверженность, усомнилась в целесообразности жертв ради спасения 75-летнего человека: “...но ведь это все за ваш счет”. Но собственные жертвы рождают в нем озлобленность.

Все люди вокруг тоже озлоблены, потому что голодны и несчастны. Но (вдумаемся в это тонкое наблюдение) люди еще и пользуются “мотивировкой дистрофии” для оправдания собственного непристойного поведения, “ибо снятие социальных запретов облегчало давивший их груз”. И Оттер поступает как все.

Он груб и жесток с близким человеком. Одно из любимейших представлений тетки — что она живет не для себя, а для племянников. Это ее реализация. И Оттер безжалостно стремится лишить ее иллюзий, внушая мысль, что она ему совсем не нужна, уничтожая в ней чувство собственной ценности. Она упряма, холод и голод сделали ее неряшливой, она упорно противостоит попыткам Оттера бороться с хаосом. Теперь, после ее смерти, он понимает, что злой воли здесь не было. Но при ее жизни он разражался бранью и упреками, “когда она била посуду, проливала и просыпала драгоценные крупицы и капли еды”, получая при этом облегчение от нарушения давивших на него запретов, “от всех задержек жалости, деликатности, приличия, просто даже цивилизованных привычек”. Он находит безжалостные слова: “паразит”, “разбазаривать”, “гадить” — и применяет их в разных контекстах, при этом чувствуя, что этот бесстыдный лексикон — не его.

Вот это наблюдение над “театральной отчужденностью” образованного интеллигентного человека от собственной речи, от стандартных формул “гнусного жизнеощущения, которое все-таки не было его жизнеощущением”, является поистине писательским открытием Гинзбург. Она вообще очень внимательна к речи и, как никто, умеет обнажать глубинные мотивы людей, ведущих, кажется, самый обычный блокадный диалог, — угадывать формы самоутверждения, стоящие за констатирующей фразой, автоконцепцию, которую подспудно хочет навязать говорящий, подводные темы, замаскированные в диалоге.

Итак, после смерти тетки Оттер перебирает мысленно все перипетии их отношений за трудный блокадный год, все стычки, ссоры и скандалы. Идет трудная душевная работа раскаяния. И Лидия Гинзбург препарирует эту работу совести с глубиной бесстрастного исследователя и дотошностью психоаналитика, ищет причины приступов боли.

Многие люди способны оставить “свидетельства”. Но это чаще всего свидетельства событий. Голод, 125 грамм хлеба, дистрофия, бытовой кошмар, бомбежки. Рассказаны даже вещи, о которых вовсе не упоминает Гинзбург, — например каннибализм.

А что происходило с человеческой личностью, как деформировалась психика? Для того чтобы это описать, мало быть свидетелем. Надо еще проанализировать механизмы поведения человека, безжалостно препарируя его душевные реакции. А это уже требует понимания психической организации человека и виртуозного владения словом. Это мало кому под силу.

Лидия Гинзбург — жесткий и суровый наблюдатель. Но не забудем, что первый и главный объект ее безжалостного анализа — собственный душевный опыт.

В статье Эмили Ван Баскирк “Личный и исторический опыт в блокадной прозе Лидии Гинзбург”, вошедшей в приложения к книге, показано, что, несмотря на стремление Лидии Гинзбург избежать автобиографизма, “<Рассказ о жалости и жестокости>” легко проецируется на обстоятельства ее собственной личной жизни.

В 1942 году умерла мать Лидии Гинзбург, Раиса Давыдовна, в последние годы она жила с дочерью и находилась на ее иждивении. Характер ее близок к характеру персонажа, действующего в рассказе как Тетка. Да и вообще, как рассуждает Эмили Ван Баскирк, неистовая напряженность этих отношений, взаимозависимость, трагизм ощущения смерти куда больше подходят дочери, переживающей смерть матери и свою вину перед ней, чем племяннику, лишившемуся тетки.

Возможно, Лидия Гинзбург именно потому и не хотела публиковать рассказ, что явно стремилась в своей жизни избегать “самообнажения по принципу Руссо”, — делает вывод исследователь. Однако, по гипотезе Эмили Ван Баскирк, именно “<Рассказ о жалости и жестокости>” стал тем зародышем, из которого вырос “День Оттера”, впоследствии превращенный в “Записки блокадного человека”, — подобно тому как из рассказа о семейной драме Герцена выросла великая мемуарная книга “Былое и думы”, что доказывает сама Гинзбург, много лет отдавшая изучению Герцена. Тем не менее именно эту, слишком интимную часть мемуаров Герцен исключил из окончательного текста, она была опубликована много лет спустя после его смерти. По гипотезе Эмили Ван Баскирк, подобным же образом поступила и Лидия Гинзбург, оставив неопубликованной историю собственной семейной трагедии, которая оказалась для нее мощным творческим импульсом.

Если это и литературоведческая гипотеза, то она очень правдоподобна и элегантна. Во всяком случае, в разговоре о прозе Лидии Гинзбург без нее уже не обойтись. А тот факт, что один из наиболее страстных, напряженных и мастерски написанных своих текстов Лидия Гинзбург оставила неопубликованным, и в самом деле трудно поддается другому объяснению

Подобного самообнажения лишен текст, о котором было известно давно: “День Оттера”. Именно это “повествование”, написанное в период блокады, было в 1962 году подвергнуто переработке и превращено в “Записки блокадного человека”, которые, впрочем, так и не удалость тогда напечатать. Этот Оттер — тоже проекция автора, но следы автобиографизма здесь намеренно размыты, распылены, в соответствии с задачей обобщить в нем коллективный блокадный опыт.

Обнаружив этот текст в книге, я сначала испытала некоторое недоумение. Ведь если Лидия Гинзбург этот текст переработала в “Записки блокадного человека”, то она ясно выразила свою авторскую волю, и, стало быть, первый вариант известного произведения можно рассматривать как подготовительные материалы, черновик, и место ему в научном издании — именно в разделе черновиков. Но когда принимаешься читать “День Оттера”, внезапно обнаруживаешь, что это повествование четче структурировано, имеет ясную композицию — от пробуждения человека до ухода ко сну, не разбавлено отступлениями, энергичнее. Есть ощущение незавершенности, обрыва, — ну так почему бы не завершить? Что ж получается, неужели Лидия Гинзбург, перерабатывая свой текст, не улучшала его, а размывала четкую структуру?

История текста, изложенная составителями в приложении в книге, многое ставит на свои места и сама по себе драматична. Изучение архива позволяет понять, что небывало интенсивную военную работу над своими прозаическими текстами, в том числе и над “Днем Оттера”, после войны Лидия Гинзбург прекратила. Это можно понять: напечатать их не было никакой возможности, а проблемы социальной реализации стояли остро: Гинзбург уходит в науку и преподавание.

В 1962 году она возобновляет работу над “Днем Оттера”. Почему? Исследователи связывают это с ХХII съездом КПСС, второй оттепелью и публикацией солженицынского “Одного дня Ивана Денисовича”, пробившего, казалось, цензурную брешь. Но эта же публикация поставила Гинзбург в затруднительное положение: читатель, ничего не знавший о времени создания “Дня Оттера”, невольно проецировал бы повесть на “Один день Ивана Денисовича”. Сама Гинзбург, как историк литературы, указывала на другого предшественника — Льва Толстого и его замысел “История вчерашнего дня”. “Произведения десятками лет созревают или распадаются в письменных столах — неудивительно, что постепенно у них появляются предшественники <…> давно уже, как говорит С<аша> К<ушнер >, подменен весь литературный процесс”, — с горечью замечала она в “Преамбуле” к публикации (в ее первоначальной редакции).

И Гинзбург принялась переделывать повествование, вводя в него фрагменты, размывающие найденную форму. Внимательный читатель, сравнив оба варианта, может сделать собственный вывод о том, что было достигнуто на этом пути, а что — утрачено. Это — вопрос спорный.

Бесспорно же лишь одно: замечание Александра Кушнера (кстати, близкого друга Лидии Яковлевны и хранителя ее архива, вклад которого в этот проект отмечают составители) о “подмененном” литературном процессе как нельзя больше имеет касательство к прозе Гинзбург.

Подмененный литературный процесс, к сожалению, не подлежит исправлению. Мы можем только предполагать, что было бы, если б Горький отозвался в 1927 году на просьбу Платонова помочь с публикацией “Чевенгура” и ему бы это удалось, если б роман “Мастер и Маргарита” был опубликован в 1940 году, а “День Оттера” Лидии Гинзбург — в 1945-м. Возможно, раньше пошатнулась бы крепость соцреализма.

В записи 1943 года Лидия Гинзбург с поражающей трезвостью, интеллектуальным бесстрашием и горечью рассуждает о том, что современная литература — это “область совершенно условных значений, начисто отрезанных от реальности <…> ее просто нет как таковой, то есть как художественной деятельности. (Есть особая форма государственной службы…)”.

Ни на какое место “в области условных значений” она претендовать не хотела. И все же она не могла не думать о судьбе сделанного ею. В записной книжке 1943 — 1946 годов, в период творческого подъема и невероятной интенсивности, она заставляет уже знакомого нам Оттера, alter ego автора, размышлять над итогами собственных неудач, над тем, что “признание нескольких человек” (“лучших людей”) все же неполноценно, потому что оно основано на не включенном в “культурный контекст”, и эти “лучшие люди” все же не могут “проверить масштаб, охват его достижений”. Такие вещи проверяются не на “лучших людях”, а на “людях просто”…

Не смягчает горечь прижизненной неудачи и надежда на позднюю реализацию. “Но что такое это осуществление в конце длинного, горького, пустынного пути?.. Не слишком ли мало за десятки лет одиночества и обид?” Что до посмертного признания — то автору оно и вовсе кажется “издевательским”. Зачем же пишет в стол этот человек, обреченный на прижизненную неудачу, отнимая время и силы у других занятий, способных обеспечить социальную реализацию? Ответ такой: “Человеку может надоесть все, кроме творчества”.

Испытала ли Лидия Гинзбург в конце жизни чувство некоторого удовлетворения оттого, что ее проза наконец прошла проверку не на “лучших людях”, а “на людях просто” и оказалась включенной все же в некий культурный контекст, — судить трудно. Но, держа в руках толстенный, тщательно подготовленный и умно прокомментированный том прозы своеобразного писателя ХХ века, не оцененного современниками, нельзя не испытывать чувства удовлетворения оттого, что усилия в деле восстановления исторической справедливости все же не бесплодны.





[1]Гинзбург Л. Я. Проходящие характеры. Проза военных лет. Записки блокадного человека. Авторский сборник. —М., «Новое издательство», 2011.

Версия для печати