Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2011, 3

В сердцевине покоя

стихи

наталья бельченко

*

В СЕРДЦЕВИНЕ ПОКОЯ

 

 

Бельченко Наталья Юльевна родилась в 1973 году в Киеве. Окончила филологический факультет Киевского национального университета им. Тараса Шевченко. Лауреат премии имени Николая Ушакова (Национального союза писателей Украины), литературной премии Хуберта Бурды (Германия). Автор шести стихотворных книг; к двум последним — “Зверек в ландшафте” (Киев, 2006) и “Ответные губы” (Москва, 2008) — авторами предисловий были Иван Жданов и Данила Давыдов. Стихи переводились на европейские языки, входили в антологии. Живет в Киеве.

 

*     *

 *

плотве, плоящейся в Ирше,
была поимка по душе —
единой плотью с рыбарём
становится доплывший в нём
до всех проточных закромов,
до влажной бережной луны
неисчерпаемый улов,
которому посвящены
живые плотные толчки
вовсю открывшейся реки,
когда касается плотва
незарастающего шва

 

*     *

 *

Ты для другого изобретена —
Для плоти дня, пронзающего год:
Дорога ли, берёза ли, жена —
Лежит, растет, а все равно уйдёт.

Так ты, неуловимая сполна,
Доступна в череде своих свобод.
И кажется, вот-вот коснешься дна,
Но вышло не паденье, а полёт.

До спазма любишь, до улыбки спишь,
До человека не достанешь лишь,
Ведь он не город, не река: он дальше.

“Всё больше я твоею” — и глагол
Взамен местоимения пришел,
Чтоб удержать от бегства губы наши.

 

*     *

 *

До крови развороченной землёй
По лесу пробирался рядовой.
Уже земля и кровь ему по горло.
Вокруг — то снег, то зелено, то голо,
И так четыре года лес стоит,
Исчезнувшими жизнями прошит
И прожит развороченной одной,
С которой пробирался рядовой.

 

Взгляд с ул. Макаровской

на Кирилловскую церковь

Ходьбой и зреньем взятый в клещи,
Выходишь на такие вещи,
Которым нужен только ты:
Они десятилетья ждали,
Когда, спустившись по спирали,
Ты вложишь в раны им персты.

А их персты — взаимно — в раны
Свои. Объятья эти странны.
Вас лихорадит битый час.
Сверяешь общие приметы —
И вы друг к другу так пригреты,
Так пригнаны, что в самый раз

Тебе впитать свечное пламя,
В Репьяховом Яру ручьями
Растечься; воздухом, землёй
Пробраться к храму сквозь больницу
И пятой сущностью явиться,
Чтоб не остался сам не свой.

 

*     *

 *

Смотри, мы теряемся в этих кустах…
Ты, может быть, нас позовёшь
почувствовать радость, почувствовать страх
и дрожь, отзываясь на дрожь
ушедших — скольжением между ветвей
вдоль сумерек на Берковцах,[1]
наружных и внутренних; надо скорей
попасть в доверительный взмах
деревьев, на тьму наживив огонёк,
проверив запасы вины,
пока твой родной ненадолго прилёг,
чтоб выйти с другой стороны.

*     *

 *

Когда всё, что больше,
Берет в оборот,
Как осень, к примеру,
И силы даёт
Себя не беречь,
Ведь отмерен с запасом
И памятью небереженью обязан, —
Идешь напрямую, забыв про тупик,
А там обязательно будет родник:
В нем — имя второе,
И листья, и хвоя,
Заждавшиеся в сердцевине покоя.

*     *

 *

Стою, виноватая перед тобой,
Как будто бы морок повсюду какой.
В слиянье же Тетерева с Иршой —
Смирение и покой.

Костёр, как в воронку, уходит в луну,
И бездну увидеть ещё не одну
Успею, телесно тебе изменив,
Предопределив разрыв.

Кто спит на земле — тот едва отделён
От силы хтонической, выбившей вон
Все донья, подкравшейся в плаче обид,
Выблёвывающей стыд.

Но реки — на то, чтоб отмыть добела.
А ты приютишь меня там, где была
И прежде — где рана в предсердье твоём,
Бессрочный ее объём.

*     *

 *

Ежеосенний запах от осенних
Ветвей — как в детство, впавших в листопад…
Где, поредев, распутается тень их,
Там за клубками прыгнут сто котят.
Отец мой голубем лесным вернулся
В свои леса, в ладони к Леснику,
И как река, отставшая от русла,
Я к этому Лесничеству теку.
До постиженья тайны пара всхлипов
Осталась, но расплакаться — нельзя.
Как стать рекою, из дождя не выпав?
Начнись, неукротимая гроза!
Но устья нет на улице застывшей,
Среди неизреченного тепла…
Река реке не делается ближе,
А просто говорит, куда текла.



[1] Б е р к о в ц ы — кладбище в Киеве.

Версия для печати