Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2010, 9

КИНООБОЗРЕНИЕ НАТАЛЬИ СИРИВЛИ

КИНООБОЗРЕНИЕ НАТАЛЬИ СИРИВЛИ

 

«ПРОРОК»

 

Жара, духота. Писать не о чем. Единственный способ выполнить свой долг перед редакцией — вспомнить какой-то «пропущенный» фильм из тех, о которых хотелось написать, да как-то не сложилось.

Вот, например, «Пророк» Жака Одийара. Гран-при прошлогоднего (2009  г.) Каннского фестиваля, девять национальных премий «Сезар» плюс еще куча призов по всей Европе. Отличная, крепкая тюремная драма, вполне смотрибельная, несмотря на эпический хронометраж в два с половиной часа. Жанровая сказка на тему «кто был ничем, тот станет всем», — виртуозно снятая в стилистике синема верите и многими воспринятая как авторское кино «с проблемами».

Собственно, режиссера, судя по его высказываниям, «проблемы» волновали в последнюю очередь. Его воображение занимал герой — арабчонок-маугли, уличный попрошайка без роду без племени, забитый, беззащитный, безграмотный, в девятнадцать лет оказавшийся во взрослой тюрьме и удивительным образом сделавший там карьеру крутого мафиозного босса. Одийар нашел замечательного восемна-дцатилетнего франко-арабского паренька по имени Тахар Рахим, пластичного, как кусок глины, узнаваемого, как гопник с соседней улицы, заряженного невероятной энергией, — и вылепил из него этого криминального «гадкого утенка» с такой пугающей достоверностью, что в него поверили и интеллектуалы из каннского жюри, и европейские обыватели, и даже конкретные российские пацаны, для которых небезызвестный Владимир «Адольфыч» Нестеренко заботливо и тщательно перевел фильм на российскую тюремную феню.

«Проблемы» же в разговоре о фильме с неизбежностью возникают из-за того, что абсолютно сказочный, но весьма правдоподобно изложенный на экране сюжет бьет прямо в солнечное сплетение всевозможных актуальных и для нас, и для европейцев этнорелигиозных, политических и социальных конфликтов. В том, что герой — араб — попадает в рабство (обучение) к матерому корсиканскому Дону, научается от него всему плохому (уму-разуму) и в конце концов свергает (предает) своего учителя, чтобы примкнуть к «своим» и возглавить набирающее силу сплоченное мусульманское большинство, — видели и метафору судеб европейской цивилизации, и манифестацию постколониального чувства вины, и обвинение в адрес французской пенитенциарной системы, которая тупо плодит преступников, и апокалиптические ожидания окончательного заката Европы.

Мне, честно говоря, кажется, что, судя по фильму, слухи о закате старушки-Европы сильно преувеличены. Я не знаю, сделано это намеренно или нет, в расчете на французов, дабы отучить их от примитивных расистских чувств, или в расчете на арабов с целью ненавязчиво «подвинуть» их сознание в сторону европейского менталитета, но «Пророк» представляется мне примером виртуознейшей манипуляции массовым сознанием по принципу «чужие как мы». Наглядным пособием: как разрешается цивилизационный конфликт по-французски.

Не стану подробно пересказывать происходящее на экране. Криминальные сюжеты сильно теряют в пересказе. Попробую вытащить общую схему.

Итак, практически все 2,5 часа на экране — тюрьма, снятая мечущейся из стороны в сторону ручной камерой: решетки, коридоры, желтые стены, синие двери, открытые, закрытые и даже удивительным образом закрытые изнутри на веревочку… Калейдоскоп подробностей тюремного быта: длинные французские батоны, хромированная посуда, раздача еды… Почта и посылки в носке, спускаемом через окно… Травка, гашиш, кокаин, героин… Тут же — мастерская, школьный класс, библиотека, мечеть… Тюремный двор, где торгуют наркотиками, играют в баскетбол, дерутся и решают проблемы… Целый мир, находящийся в лихорадочном беспрестанном движении, гигантский муравейник, населенный множеством брутальных, разноплеменных мужчин, устрашающе жестоких, но, по большому счету, простых и наивных, как дети или животные.

Несмотря на старательно наведенный режиссером и оператором визуальный «хаос», внезапные вспышки ярости и постоянно висящее в воздухе агрессивное напряжение, поступки и реакции каждого из обитателей этого муравейника можно с легкостью предсказать. Всяк занимает тут свой шесток, о чем свидетельствуют его повадки и внешний вид. Коротко стриженные и в синих робах — низшая каста, те, кого некому поддержать ни в тюрьме, ни на воле. Бритые, в спортивных костюмах, свитерах и кроссовках — правильные пацаны, члены стаи. В цивильном и с прическами — паханы. Все они неизменны, и только два персонажа имеют в фильме некую отражающуюся на их внешности траекторию движения вдоль вертикали власти. Главный Пахан — корсиканский крестный отец старик дон Лучано и наш «маугли» — арабчонок Малик Эль Джабани.

Пожилой корсиканский дон Чезаре Лучано (Нильс Ареструп), лицом и прической напоминающий актера Любшина, рушится с высот иерархии, и это крушение запечатлено в манере носить дорогое твидовое пальто: вальяжно внакидку, свободно расстегнутым, застегнутым на все пуговицы и с поднятым воротником, как у бомжа… Одной этой детали достаточно, чтобы наглядно продемонстрировать превращение всесильного мафиози в бессмысленного, никому не нужного старикашку.

Внешние метаморфозы, происходящие с Эль Джабани, куда масштабнее. Вначале он принадлежит к «синим робам». И хотя огрызается, когда на него наезжают, но вид имеет несчастного, загнанного волчонка, что подчеркнуто мучительно напряженным взглядом, вечно подбитой скулой и шрамом на голове, хорошо видным в коротко стриженных волосах.

После убийства стукача-араба Рейвба, на которое его подписал Лючано, Малик получает свой первый свитер и становится шестеркой в клане корсиканцев. Он варит им кофе, моет полы, обрастает шевелюрой, слегка расслабляется, и из-под густых темных бровей прорезываются умненькие все вокруг мгновенно секущие глазки. Кроме того, по совету убитого им Рейвба Малик идет в школу, дружится со своим арабским наставником Риадом (его вскоре выпускают по причине смертельной болезни) и разбитным цыганом Джордо, который снабжает тюрьму наркотиками. У него теперь целых три точки опоры — две в тюрьме и одна на воле, — и этого достаточно, чтобы Малик, которого французские власти за казенный счет обучили азам экономики, рискнул основать свой собственный маленький наркобизнес.

Когда после изгнания из тюрьмы основной массы корсиканцев (их то ли выпустили, то ли отправили сидеть в родные края) Лючано вынужденно приближает к себе Малика и отправляет в Марсель на опасные переговоры с партнерами / конкурентами, Малик делает себе прическу с идеальным пробором, облачается в костюм с галстуком и становится, по словам Риада, похож на юриста.

Но это не мешает ему, вернувшись в тюрьму после успешного выполнения дипломатической миссии, вновь облачиться в свитер шестерки, варить Лучано кофе и драить полы в его камере. Лючано нервничает, он не привык к подобному наплевательскому отношению к самому святому в криминальном мире — понтам. Он чувствует, что бессилен управлять этим арабом; привычно запугивает, тычет в глаз ложкой, унижает, опускает, внушает: без меня ты — никто. Но Малик уже вышел из-под контроля. И в конце концов он изящно «убирает» Лучано, подставив оставшихся в тюрьме корсиканцев под пули и заточки их конкурентов из итальянской мафии (сам он в это время мудро отсиживается в карцере сорок дней и сорок ночей). Лучано остается в тюрьме один как перст, он — никто. Зато Малик занимает место во главе многочисленной и сплоченной мусульманской стаи, с вожаками которой он на протяжении фильма тоже долго, успешно и довольно жестко интриговал. Власть в тюрьме переходит к нему.

В конце Малик Эль Джабани покидает пенитенциарное заведение в ничем не примечательной кожаной курточке, его встречает вдова Риада с ребенком на руках, они пешком идут «на автобус», а за ними покорно тащатся черный «мерседес» и два джипа с охраной. За кадром издевательски-идиллично звучит тема Мэкки-ножа из «Трехгорошовой оперы».

Конечно же, лягушонок-Маугли смог занять место вожака стаи только потому, что он — человек. И конечно же, авторам фильма, чтобы позволить лоху Малику забрать в свои руки власть над тюрьмой, приходится снабдить его неким набором сверхчеловеческих качеств.

Во-первых, у него есть некая мистическая связь с убитым им Рейвбом, который становится его конфидентом, другом, ангелом-хранителем и наставником. Спит рядом, поздравляет с днем рождения, дает советы, играет в игры, например, находясь в глубине камеры, рассказывает Малику, глядящему в окно, что делает тот или иной заключенный (хорошее упражнение в искусстве управления тюремными массами); и наконец, вертясь, аки дервиш, советует обратиться к Аллаху.

Во-вторых, у Малика бывают очень своевременные видения и вещие сны: он прозревает будущее, что спасает его в критических ситуациях.

В-третьих, Малику просто крупно везет, и, устроив ближе к концу крутую перестрелку на людной парижской улице, он выходит абсолютно сухим из воды и абсолютно чистым из заключения. Никаких претензий к нему у правоохранительных органов нет.

Ну и, наконец, Малик имеет редкую в тюремном мире и уникальную в традиционной мусульманской среде способность «думать головой, а не яйцами» — то есть свободен от жесткого зоопсихологического детерминизма самцовой иерархии и однозначного деления мира на «своих» и «чужих». Малик не встроен ни в какую из конкурирующих стай, что позволят ему свободно манипулировать ими обеими. Его представление о мире намного богаче, он оперирует большим количеством связей, его мышление кажется куда более гибким, чем у всех остальных. Все его действия и решения — парадокс, неожиданность, разрыв шаблона. И при всем том он лишен холодной жестокости, презрения к людям и фанатической жажды к власти, как дон Лучано. Его тянет к человеческому теплу, и своих, арабов, он выбирает в конце абсолютно сознательно и свободно просто потому, что они могут дать то, чего ему не хватает: любовь, уважение, семью, общину, религию.

Короче, перед нами история рождения полноценного свободного человека на пустом месте, из ничего, веянием Духа, который дышит где хочет. Пусть Малик  — мусульманин, поклоняется Аллаху, любит своих, женится на вдове друга и возглавляет банду из мусульман — все равно он не такой, как другие. Чтобы стать лидером, ему пришлось совершить невозможное — прыжок из царства необходимости в царство свободы, тот самый прорыв, из которого родилась вся современная европейская цивилизация и который в силу разных причин так мучительно не дается, к примеру, нам. Если считать, что Малик Эль Джебани — пророк для своего народа и в этом качестве символизирует его будущее, то по фильму выходит, что будущее арабов — это Европа, а вовсе не наоборот, как любят предрекать наши доморощенные плакальщики по поводу судеб «белого человека».

Вообще, поскольку тема тюрьмы нам кровно близка, равно как и проблема жесткой конкуренции разных этнических групп и в криминальном мире, и за его пределами, невольно тянет сравнить представленный в фильме образ французской тюрьмы с устоявшимся нашим. Не будем брать бытовые условия: в «Пророке», естественно, никто не умирает по причине неоказания медицинской помощи, и 20  человек не парятся в камерах, рассчитанных на четверых. Но тюрьма — все равно не сахар и в фильме показана достаточно жестко: коррумпированная охрана, наркотики текут рекой, очевидно неравенство в условиях содержания и положении заключенных. Здесь человека запросто могут пырнуть ножом, надеть на голову полиэтиленовый пакет, сломать и склонить к убийству.

Но два принципиальных отличия бросаются в глаза: 1) здесь отсутствует самый страшный кошмар российской тюрьмы — институт гомосексуального насилия, сакрального «опускания», после которого человек уже в принципе не может подняться; 2) совершенно незаметно присутствие в жизни тюрьмы оперчасти. Стукачи в фильме есть, но они дают показания в суде, а не докладывают «куму» обо всем происходящем в камерах. И за стукачество могут полоснуть бритвой по горлу, но не спустить штаны и всей камерой опетушить.

Этих двух отличий достаточно, чтобы понять, почему у нас никому даже во сне не может привидеться история рождения свободного человека в тюрьме. Для тех многоходовок, что выстраивает в фильме Малик, необходимо наличие не просто нескольких центров силы, но хотя бы одного формально цивилизованного: где свобода человека ограничена лишь писаными законами, где никто не вправе посягнуть на человеческое достоинство и где признанной ценностью служит развитие, совершенствование и рост, а не стирание в порошок всякого поднявшего голову «я». Французское государство в «Пророке» равнодушно, слепо, высокомерно, ему, кажется, наплевать на то, что происходит внутри криминального гетто, оно охраняет только периметр… Но то, что за колючей проволокой существует другой, по-человечески устроенный мир, как это ни парадоксально, дает герою возможность использовать, пусть и в противоправных целях, эту разность потенциалов, дает шанс встать выше примитивных законов стаи.

У нас криминальное гетто, увы, не отделено от социума. Государство воспринимает преступный мир как конкурирующую банду, норовит влезть во все щели, контролировать всё и вся. Законы и там и там одни и те же — везде равно царит бескомпромиссное насилие и презрение к личности. И хитреца, вздумавшего поиграть на противоречиях ментов и бандитов, ждет незавидная участь зернышка, попавшего между двух жерновов. Эта печальная гомогенность общественного устройства плюс в генах засевший страх, что с тобой в любой момент могут сотворить нечто похуже смерти, — две вещи, препятствующие появлению в среде российского населения критической массы свободных людей. А без этой критической массы современное общество в России — увы — не построишь. Мы словно застряли психологически и ментально на пороге современного мира. Силимся войти и не можем. Больше того, очевидно дрейфуем в сторону упрощенного варварства. Политкорректность в современной России — жупел. И на все вызовы, связанные с глобализацией, миграцией и нашествием иноверцев, публика тупо реагирует по старинке: бей, выселяй, загоняй в гетто, «пусть знают, кто в доме хозяин!», сползая в зоологический, пещерный расизм. Власть можно поменять. Можно переписать законы. Устройство мозга поменять гораздо сложнее. И последствия деградации в этой области могут  — увы — оказаться для России фатальными.

 

Версия для печати