Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2010, 8

В раю

рассказы

Шишов Александр Борисович родился в 1948 г. в Москве. Поэт, драматург, прозаик, музыкант. Живет в Москве. В “Новом мире” печатается впервые.

 

Рассказы

А. S.

Наша дружба закончилась сразу. Внезапно закончилась. Через три дня после поминок по Валеркиному деду. Хотя прямой связи тут не было, его смерть сыграла свою роль…

Деда Валерка любил — несмотря на то что тот был угрюм, особенно в последние годы, омраченные долгой тяжелой болезнью, — в таких случаях говорят — отмучился.

Из всех бывших соседей на поминки пригласили одного меня — я продолжал считаться лучшим другом Валерки. Народу было немного —
в основном, бывшие сослуживцы покойного. За столом я быстро захмелел, но вежливо, как мне казалось, слушал уже известные мне истории о героическом прошлом деда. Служебные обязанности не позволили ему эвакуироваться вместе с семьей из Ленинграда, где он продолжал работать до конца блокады. По традиции говорили только хорошее — про его любовь к людям, доброту, бескорыстие… Еще вспоминали Новокузнецк — там семья жила до воссоединения с дедом в Москве, куда он после войны был переведен с повышением…

Позже я понял, что моя дружба с Валеркой многим казалась странной, особенно бабушке — у нее даже особым образом поджимались губы, когда она видела нас вместе: Валеркин дед служил “в органах”, а моя бабушка была вдовой “врага народа”. Добавить тут нечего. Но старинный московский двор на Таганке со всеми признаками хорошего двора — садом, дровяными сараями, столом доминошников, детской и волейбольной площадками, песочницей — с которой и началось наше знакомство — создавал узкопатриотическое чувство дворового братства, заставляющее совсем недрачливого меня бежать вместе с Валеркой наказывать наглецов из соседнего двора, сманивших турмана — гордость голубиной стаи Валеркиного отца… В таком дворе трудно было не подружиться — мы и подружились, благо ровесники.

Валерка рос атаманом. Не сказать, что он был злостным хулиганом, — просто он быстро усвоил, что ему все сходит с рук, — и привык к этому задолго до того возраста, когда от него можно было бы ожидать — если бы он оказался склонным к этому — поиска причинно-следственной связи между отношением к нему окружающих и местом службы его деда...

А я был довольно послушен, как позже рассказывала подругам мама, много читал и даже два года проучился в музыкальной школе по классу баяна, пока перенесенная желтуха с полугодовым запретом на поднятие чего бы то ни было тяжелее одного килограмма — а баян весил семь — не прервала процесс накопления навыков, необходимых будущему свадебному гармонисту, — эта перспектива тогда казалась весьма заманчивой и мне и окружающим… Но во время вынужденного перерыва я увлекся гитарой — Окуджава и “Битлз” и по отдельности могли сбить с толку любого любителя русских народных инструментов, я же услышал их практически одновременно, а времени — как для самозабвенного вслушивания в хрипящие магнитофонные записи, так и для поначалу корявого воспроизведения услышанного — у больного было предостаточно… О возвращении к баяну не могло быть и речи.

Итак, на полгода я выпал из активной дворовой жизни — на этом категорически настаивали врачи и мама. Я даже отказался от участия в традиционной драке “стенка на стенку” с соседним двором, при этом понимая, что мой авторитет теперь практически невосстановим. Но я с толком провел освободившееся время, и исполнение через несколько месяцев песни Окуджавы “А ну, швейцары, отворите двери, у нас компания веселая, блатная…” превзошло самые смелые ожидания, вознеся меня на дворовый олимп, как сказал эрудит Игорь со второго этажа.

Валерка, к счастью, был не завистлив, и наша дружба продолжалась еще лет семь, несмотря на скорый Валеркин переезд в новую квартиру в Текстильщиках. Вернее, квартир было две — одна для Валеркиных родителей, а другая, в соседнем доме, для Валерки с дедом. Все им завидовали — они были первыми. Я помогал другу переезжать, то есть носить и грузить в крытый грузовик мебель, тюки и прочее упакованное имущество. Мне запомнился один, средних размеров, чемодан — дед носил вещи наравне с нами, но почему-то не оставлял тот чемодан в грузовике, а шел с ним же назад за следующей порцией. Так эта единица движимого имущества и проболталась в его руке до грузовика и обратно раз двадцать. Валерка и его родители на эту странность никак не реагировали — либо знали, что лежит в чемодане, либо привыкли не задавать вопросы. Последнее было вероятнее — репутация у деда была соответствующая. Например, последние несколько лет дед общался с дочкой и ее мужем только через Валерку.

Дочку — позднего и единственного выжившего во время войны ребенка — дед увидел после долгого военного перерыва уже замужней женщиной с собственными взглядами на жизнь, которые, как выяснилось, сильно отличались от отцовских, — для себя дед объяснил это влиянием ее мужа, скромного сотрудника какой-то конторы, невысокого и худосочного — тот даже не воевал по причине слабого здоровья — но с характером… В общем, отношения сложились — так себе. Когда же через несколько лет родился крепыш Валерка, дед во время одной из ссор поставил под сомнение законное отцовство, что разрушило хрупкий мир окончательно. А дочка любила своего тихого мужа — хотя, казалось бы, за что? Сейчас я думаю, что главной причиной была его полная непохожесть на ее отца. Но мы, дворовые пацаны, этого тихоню тоже любили за доброту и, главное, за его голубиную стаю — гордость всего двора. Голуби примиряли с таким отцом даже Валерку, кумиром которого во всем остальном был дед.

Я опять с интересом посмотрел на чемодан. Оказавшийся рядом Валерка перехватил мой взгляд, но лишь недоуменно пожал плечами. “Тут важные документы”, — раздался веский голос. “Рассказывай, — подумал я, — документы же бумажные, значит, тяжелые, вон Валерка с книжной стопкой как корячится, а чемодан болтается, как пустой. Один лист в чемодане не носят — врешь ты, дядя… Но тогда что там лежит и почему ты не выпускаешь его из рук? Нет, здесь какая-то тайна”.

Поломав голову и ничего не надумав, я списал свою подозрительность на переживаемое мной тогда увлечение детективами — и на время успокоился. До разгадки было еще много лет.

После Валеркиного переезда мы стали видеться значительно реже, хотя в старый двор на Таганке он приезжал регулярно. Наши общие интересы оставались теми же: волейбол и футбол — летом, каток — зимой, песни под гитару и портвейн — всегда. Что еще нужно — не говоря про девчонок, но это уже не общие интересы, — когда тебе пятнадцать, шестнадцать или даже семнадцать?

Валерка собирался поступать в институт, не важно, в какой — особых пристрастий у него не было, зато был разряд по боксу, что, при поддержке деда, гарантировало зачисление в любой вуз, поэтому он просто перевелся в школу поближе к новому дому, но учебой интересовался мало, а занимался в основном спортом. У меня шансы были понеопределенней, поэтому после восьмого класса — все-таки к армии уже будет какая-никакая профессия, как сказала мама, — я поступил в техникум — сейчас такие учебные заведения называются колледжами. В техникуме я учился довольно успешно, но не очень-то напрягаясь: все свободное время отнимала гитара — самодеятельность тогда поощрялась. Техникумовский — первый в моей жизни — оркестр даже играл на танцах: их разрешали после разных торжественных мероприятий — начальство заметило, что ожидание объявленного неформального общения сильно поднимало уровень посещаемости любых скучных собраний.

Как и предполагалось, Валерка сразу после школы оказался в Бауманском, но скоро успешно подрался с другим студентом — отпрыском более влиятельного семейства; к тому же Валеркин дед был уже на пенсии и потерял значительную долю своих возможностей — и отчисленный Валерка пошел в армию практически одновременно со мной. Я попал в военный оркестр, Валерка — в морской десант, и наше общение надолго прервалось — в редких письмах мы писали друг другу в основном чепуху…

Встретившись после службы, мы обнаружили, что наши интересы перестали совпадать, а по некоторым вопросам мы и вовсе, можно сказать, идейные враги. Ввод советских войск в Чехословакию, “Мастер и Маргарита”, очередной съезд КПСС, “Один день Ивана Денисовича” и вообще сталинские репрессии, прошлое наших семей — любая из этих тем доводила нас до ссоры, но, остыв, мы вспоминали дворовое детство, а портвейн и Высоцкий завершали сближение…

Очевидно, наша дружба сошла бы на нет и сама собой — паузы между встречами постепенно удлинялись, — но тут умер дед, что стремительно ускорило развязку.

Валерка неожиданно позвонил и спросил, можно ли приехать поговорить. Я удивился — мы накануне виделись на поминках и встречаться в ближайшее время не предполагали.

— Что-нибудь случилось?

— Да нет, ничего… Сосед тут пристал с одним вопросом… Музыки касается… А у тебя ведь там есть… ну… знатоки разные…

— А в чем вопрос-то?

— Это не по телефону… Это показать надо…

— Приезжай.

Я был заинтригован. У меня действительно были знакомые среди музыкантов — да я и сам уже играл в профессиональном ансамбле. Но чтобы какой-то сосед обратился с музыкальным вопросом именно к Валерке?! Разве что Валерка распушил хвост — вон, мол, какие у меня друзья! Хотя и это сомнительно — хвалиться дружбой с ресторанным контрабасистом нормальный человек не будет…

Валерка тут же примчался. Оказывается, вчера, когда все уже разошлись, к нему зашел новый сосед по подъезду — сразу после работы — ну, помянуть деда и познакомиться поближе. Выпили, конечно, разговорились, и, слово за слово, Валерка рассказал соседу про друга детства, который музыкантом стал, — то есть про меня. Услышав это, тот заволновался и вдруг спросил, надежный ли я человек. Получив убедительный ответ, сосед под большим секретом поведал, что у него тоже был дед, после смерти которого на антресолях обнаружилась спрятанная скрипка — никто понятия не имел, откуда она взялась, — музыкантов в той семье отродясь не было. Первым и единственным (я добавил: “И естественным”) желанием было эту скрипку продать, но продешевить-то не хочется! Значит, нужна экспертиза, но она стоит немало — и хорошо, если скрипка окажется ценной, а вдруг барахло, тогда денег жалко. С другой стороны, если скрипка стоящая, то наверняка возникнет вопрос: откуда она взялась? Начнут копать, и вместо денег можно получить большие проблемы.

— В общем, до поры, — тут Валерка многозначительно на меня посмотрел, — скрипку надежно перепрятали и теперь ищут подходящего эксперта.

— Ну а я-то чем могу помочь? — спросил я.

— Вот, смотри. Он картинку срисовал, ее там внутри видно, ну, вроде клейма.

Валерка достал листок бумаги. На нем был нарисован крест и две латинские буквы — “A” и “S” в двойном круге.

— Ты узнай у кого-нибудь из своих, стоит ли с этим связываться, и цену хотя бы приблизительную, а если потом и покупатель найдется, который не станет лишние вопросы задавать, — вообще отлично, мы с тобой по пять процентов получим!

— Хорошо, — говорю, — я знаю, кому это показать.

Я действительно знал одного из старейших мастеров Москвы — это знакомство досталось мне вместе с требующим ремонта контрабасом, который я купил по случаю через руководителя своего ансамбля.

— Только ты про меня и про соседа не рассказывай, — прощаясь, попросил Валерка, — просто узнай, что сможешь, а потом будем думать.

Закрыв за ним дверь, я почувствовал беспокойство. Валерка был какой-то не такой — он явно волновался, даже руки дрожали… Сосед тоже странный — у всей его семьи не оказалось знакомых музыкантов ближе меня! В Москве живут! И скрипка эта — откуда она взялась? Я был уже не рад, что связался с этим делом. В то же время я понимал, что и сам не успокоюсь, пока не узнаю все, что смогу. Еще раз разглядев рисунок, я обреченно вздохнул: похоже, я не успокоюсь, пока не узнаю все, — а рука уже крутила диск телефона. Мастер оказался дома — договорились на завтра.

Результат был ошеломляющий. Во-первых, мне пришлось сознаться, что знакомый моего знакомого это срисовал со скрипки, доставшейся тому в наследство, — без этого мастер, мельком взглянувший на рисунок, отказался разговаривать. Во-вторых, на рисунке была изображена метка Антонио Страдивари. В-третьих, это наверняка подделка, потому что все инструменты Страдивари известны наперечет, и уж точно такая скрипка не могла оказаться в руках человека, который не знает, чем владеет, — иначе зачем спрашивать — и поэтому она стоит столько, что не хватит оплатить экспертизу.

— В-четвертых, — загибая пальцы, продолжал мастер, — даже если предположить, что это настоящий Страдивари, то он наверняка краденый, и тут два варианта — или эксперт даже не возьмет эту скрипку в руки, или возьмет для того, чтобы сообщить куда надо, потому что, в-пятых, если таки допустить в-четвертых, продать ее тихо все равно нельзя — органы наверняка об этом узнают, и проблемы будут такие, что не хочется вслух говорить. А сумасшедшие миллионеры, готовые скупать подобные вещи и никому их потом не показывать, есть только на Западе — но я не знаю никого, кто бы взялся за переправку, — это расстрельная статья. Так что давайте считать, что вы срисовали эту картинку из дореволюционного справочника и просто морочите старику голову… Правда, неясно, где вы, молодой человек, смогли найти этот справочник, — хотя, если получить допуск в спецхран Ленинки…

На следующий день Валерка выслушал мой отчет с серым лицом, после чего невнятно поблагодарил и ушел — жалея, по-моему, что обратился с этим ко мне, и больше мы никогда не встречались. Правда, пару раз я ему позвонил, как обычно, но разговор не клеился — ну, к этому давно шло — а тут еще эта скрипка — хотя какое мне до нее дело? Но это только если она соседская… А если сосед — это выдумка, первое, что пришло в голову не совсем оправившемуся после поминок наследнику? Ну и что? Зачем врать? Чего ты испугался? Что я стану спрашивать, как попала к бывшему подполковнику скрипка Страдивари? Ну, попала, ты-то здесь при чем? Или ты боишься, что мне придет в голову то, что пришло бы тебе, будь ты на моем месте? А как же наша дружба? Ты помнишь, сколько раз ты выручал меня в мальчишеских драках? А как мы пели Высоцкого?
И что теперь?

Но тут, к счастью, меня отвлек очередной роман…

Лет через пятнадцать, случайно встретив общих знакомых, — вслед за Валеркиной семьей многие бывшие соседи переехали в Текстильщики — я узнал от них о нелепой Валеркиной смерти.

Началось все с пожара в его доме. Хотя Валерка работал в ночную смену, а жена успела выбежать, да и квартиру вместо полностью выгоревшей им дали даже лучше прежней — Валерка вскоре запил, жена, не выдержав, ушла, а сам он зимой замерз в укромном месте за забором стройки, куда зашел, видимо, по малой нужде. Еще вспомнили, что, выпив, Валерка всем рассказывал о сгоревшем несметном богатстве, — ну, это все погорельцы так говорят…

Все встало на свои места. Служба деда — таинственный чемодан — мифический сосед с рассказом о скрипке — странное поведение Валерки… Значит, он верил, что это действительно Страдивари! Мне веры было мало. Но проверить это было негде — не идти же в органы.

Прошло еще лет десять. Стал доступным Интернет. И вот однажды, собравшись с духом, я углубился в дебри этой глобальной паутины, где и откопал упоминание о скрипке Страдивари, след которой терялся в блокадном Ленинграде. Последним ее владельцем был профессор Н., арестованный и сгинувший в лагерях. “Как мой дед…” — подумал я. Изображение на экране стало расплываться. “Это от переутомления”, — почему-то громко сказал я и полез за платком.

Когда я успокоился, у меня ненадолго возникло желание найти членов семьи профессора и рассказать им историю скрипки, — но скоро прошло. Что я им скажу, даже если они существуют и я их найду? Что я знал человека, который, по всей вероятности, участвовал в аресте их родственника? Что я могу показать дом, где сгорела принадлежавшая им скрипка великого Антонио? Что страх потерять то, чем он сам не мог воспользоваться, оказался самым сильным мотивом, искалечившим и так-то не слишком счастливую жизнь лучшего друга моего детства Валерки? Кому от этого станет легче?

Я вздохнул и дочитал заметку до конца. Там говорилось, что, вероятнее всего, скрипка утеряна безвозвратно.

Но наверняка это знал теперь один я — если только Валерка не рассказал о скрипке жене, но это вряд ли: все-таки он был любимым внуком своего деда…

 

В раю

Смертельной опасности подвергаются все и постоянно. Мысли об этом, мягко говоря, неприятны, и каждый нормальный человек гонит их от себя, хотя все средства массовой информации — как и окружающая действительность вообще — стараются не дать нам забыть о бренности всего живого.

Ежедневно мы слышим и читаем:

Метро является транспортным средством повышенной…

При обнаружении подозрительных предметов и лиц…

Срочное сообщение — в Египте автобус с туристами…

Взрыв газа унес…

Обрушение произошло по вине….

Пьяный водитель не справился…

Рассматриваются несколько причин катастрофы…

Врачи сделали все возможное…

и наконец: “Не влезай — убьет!”

Я до сих пор удивляюсь, почему я тогда не умер. Дело было в раю — недалеко от небольшой деревни Германии 1990 года. Кто помнит Россию того времени, тот поймет, а для тех, кто не помнит, объясняю: тогда очень уместным и понятным было китайское проклятие: “Чтоб ты жил в эпоху перемен!”, и любое спокойное место на земле казалось нам раем. Наверное, в Германии газеты и телевидение тоже живут по принципу “хорошие новости — это плохие новости”, и вернувшиеся из города фермеры рассказывают соседям в первую очередь о том, что “там у них в городе” случилось, — но мы не знали немецкого (!), и на слух рассказ о рыбалке не отличали от показаний очевидца аварии — это в плюс к немецкой же глухомани — с непугаными косулями и зайцами, с рыбой в прудах, с грибами да с ягодами, которые никто, кроме нас, и не думал собирать, и совсем не из-за плохой экологии, с которой тоже был полный порядок…
Я же говорю — дело было в раю.

Деревня называлась Херрентиербах. Мы тут же переименовали ее в Херрентиербаховку. В одном из домов мы — московский ансамбль из четырех человек — разместились на время гастролей. В то утро мои товарищи еще спали, а я, жаворонок, пошел осматривать окрестности. Отмахав километра три по узкой асфальтовой дорожке посередине широкого поля Германщины, я успокоился — поначалу сердце сильно билось от нахлынувших эмоций…. Вот я иду по сельской местности — точно такой же, как у нас под Можайском, только здесь дорожка без единой выбоины, и злак какой-то на короткой ножке — был бы на длинной, подошло бы “стоит стеной” — а про этот и не знаешь, как сказать, — “лежит ковром” тоже не подходит, это про газон — в общем, некая плотная масса ниже колена начинается ровно в метре от дорожки и идет… нет, простирается (!) до горизонта — в общем, красиво, но совсем не по-нашему — и бог с ней, с красотой — но очень хочется, чтобы и у нас все было так… я долго подыскивал слово… все было так правильно. И обидно, что пока не так…

Желтое злаковое поле резко закончилось, и началось зеленое пастбище — на это разноцветное лоскутное одеяло я люблю смотреть из иллюминатора самолета. Вблизи, с запахами и звуками, было еще лучше. Вот она, благодать! Как уже сказано выше, я успокоился и метров триста шел, будучи абсолютно счастливым, вдыхая травяной настой и слушая птиц… Вдруг я подумал: а почему я назвал это чисто поле пастбищем? Я оглянулся — вдалеке паслось небольшое, не больше десяти голов, стадо. Наверное, я заметил его так называемым периферийным зрением — и неосознанно возникло “пастбище”. Привыкший к виду отечественных коров, я не сразу понял, что это за животные. Вид был у них явно не наш. “А чего ты хочешь, это же Европа”, — сказал мне внутренний голос. Я остановился. Одно из животных отделилось от остальных и повернуло голову в мою сторону. Забора не было, и только расстояние мешало рассмотреть анатомические подробности, которые помогли бы мне классифицировать этих парнокопытных млекопитающих или хотя бы понять, какого они пола. Ясно было только, что это крупный рогатый скот. Все три слова этого определения мне не понравились. Слово “скот” в русском языке часто употребляется как ругательство, и, согласно лингвистике, от скота можно ожидать скотского поведения, а если он при этом и крупный и рогатый…
А кстати, где пастух? Или они привязаны? В этот момент, отвечая на последний вопрос, неопознанные животные двинулись в мою сторону, быстро увеличивая скорость.

Первым порывом было — бежать. Я дернулся и вдруг увидел всю эту картину как будто со стороны. Посередине бескрайнего поля стоит человек, к которому несутся теперь уже несомненно быки хорошей немецкой крупнорогатой породы…

“Бескрайнего” — это, конечно, метафора — километрах в трех виднелись крыши Херрентиербаховки, а в другой стороне, но еще дальше — лес. Это не спасало. “Как голый на Красной площади” — залетела откуда-то дурацкая мысль. Еще я успел подумать, что книжные описания состояния героев в минуту смертельной опасности, как оказалось, соответствуют действительности. “Он похолодел”, “его ноги приросли к земле”, “кровь застыла в его жилах”, “его волосы встали дыбом” — все это было про меня. Правда, вся жизнь не “пронеслась перед моим мысленным взором”. Чего не было, того не было. Мелькнуло только: втроем они концерт не отыграют, придется отменять гастроли. Обидно…

Стадо приближалось с шумом курьерского поезда. Земля буквально дрожала. Я никогда ни до, ни после не испытывал такого страха, вернее, такого животного первобытного ужаса неандертальца, столкнувшегося на узкой дорожке с саблезубым тигром.

Оставалось метров десять, и я уже каким-то отстраненным, почти потусторонним, взглядом четко видел раздувающиеся розовые ноздри, клочья белой пены на губах, почему-то не грязные, действительно оказавшиеся парными копыта, рога — хоть и не такие длинные, как у их испанских сородичей, но вполне достаточные, чтобы проткнуть меня насквозь, особенно у вожака, бежавшего первым…

Спасибо родителям — мое сердце оказалось крепким и не разорвалось. Нервы были пожиже — когда стадо резко остановилось в трех метрах от меня, обдав жаром и запахом, я сел на землю и заплакал, даже можно сказать, зарыдал. Через пару минут сквозь слезы я смог рассмотреть препятствие, остановившее быков: в метре от земли в воздухе висела то-о-о-о-ненькая проволочка, совершенно незаметная на фоне едва шевелящейся и играющей всеми оттенками зеленого травы. Пройдя по проволоке взглядом, я увидел державшие ее столбики, тоже очень тоненькие и незаметные. Приглядевшись, я различил и фарфоровые изоляторы. Все стало ясно — проволока была под током, что, в отличие от дикого меня, хорошо знали цивилизованные немецкие быки, — действительно, не может же пастбище быть неогороженным! Тем временем они потеряли ко мне интерес и продолжили наращивание живого веса.

Не знаю, сколько времени я просидел на земле, вспоминая, кто из великих людей прошлого окончил свои дни при нелепом стечении обстоятельств, — войны и катастрофы я не рассматривал — и не смог вспомнить никого, кроме вещего Олега со змеей, — это не тянуло на тенденцию, и я стал понемногу приходить в себя.

Тут раздалось тихое шуршание шин — оглянувшись, я увидел человека на велосипеде, на нем были комбинезон и сапоги — типичная одежда немецкого фермера. Он остановился около меня и произнес что-то приветливое. Я встал и постарался повторить похоже. Видимо, мне это удалось, и он обратился ко мне с речью. Пришлось объяснять, что я нихт ферштейн, и дальше, на пальцах, что я русский музыкант, что приехал с друзьями вчера, что будут концерты — в общем, еще увидимся. Не уверен, что он понял, но формальности гостеприимства были соблюдены, и он стал отстегивать от багажника велосипеда какую-то коробку. Тут я снова обратил внимание на быков — они стояли у проволоки и смотрели на него так же, как недавно на меня. Фермер подошел к ним и каждому что-то дал — челюсти дружно задвигались.

Позже я узнал, что это были вкусные брикеты с нужными пищевыми добавками, ускоряющими процесс превращения травы в бифштексы, — но быки пока не знали, что их ждет мясокомбинат, и радовались соленому лакомству, которое им ежедневно привозил хозяин.

Кивнув мне на прощание, немец уехал. На все еще дрожащих ногах я медленно пошел назад. Быки нас просто перепутали! Хотя я выше на целую голову!! Ну хорошо, на таком расстоянии и человек может ошибиться… Но я же шел пешком, а у хозяина — велосипед! И одежда разная!! Идиоты жвачные… А если бы сердце не выдержало?!

Оказавшийся надежным мотор постепенно снижал обороты — ритмичная ходьба и окружающие декорации успешно помогали прийти в себя, и скоро я успокоился окончательно. Следуя воспитываемой в себе привычке во всем искать позитив, я с мстительной улыбкой подумал о том, что теперь мне будет гораздо легче отгонять от себя мысли о пользе вегетарианства, которые вместе со слабыми уколами сострадания к убиенным животным стали посещать меня в последнее время за обеденным столом…

Как же прекрасна жизнь! Даже в раю.

Версия для печати