Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2010, 7

Счастливая девочка

фрагменты книги

Шнирман Нина Георгиевна родилась в 1936 году в Ленинграде. Живет в Москве. Получила незаконченное высшее техническое образование. До 1982 года пела на эстраде. С 1983 года вместе с мужем писала для эстрады и газет под псевдонимом Нина и Михаил Крымские. С 1985 года состоит в Профкоме московских драматургов. В 1990-х были изданы книги Н. и М. Крымских: “Наша частная коллекция” (М., 1989), “Забор из бутылок” (М., 1990), “Маленькая барышня” (М., 1995), “Сказки зеленого дивана” (М., 1998).
В “Новом мире” публикуется впервые.

 

 

 

ПАПА СКОРО ПРИЕДЕТ

 

проснулась и сразу очень обрадовалась, потому что вспомнила — сегодня воскресенье, и нас с Эллочкой поведут на “ВэСэХаВэ”, и там мы будем кататься на лодке! А Бабуся вчера вечером сказала: “Вавочка, — она так называет Мамочку, — как же так, вы собираетесь катать детей на лодке, но они еще очень маленькие, они не умеют плавать. А что, если лодка опрокинется?!” — “Ничего страшного, — говорит Мамочка, — мы с Жоржиком, — она так зовет Папу, — хорошо плаваем! Схватим каждый по ребенку — и поплывем к берегу!” И все, кроме Бабуси, стали смеяться и хохотать, потому что это очень смешно: “Схватим каждый по ребенку”.
А Бабуся рассердилась — она очень редко сердится — и сказала: “Это легкомыслие!”

Эллочка с Анночкой уже встали — сейчас умоюсь, оденусь… поедем на “ВэСэХаВэ” — мне это очень нравится! Бегу в коридор — там Мамочка и Бабуся дверь на лестницу запирают. Я кричу: “Доброе утро!” — и спрашиваю: “Мамочка, мы когда поедем на лодке кататься?” Мамочка говорит: “Нинуша, мы не поедем!” — “Почему?” — спрашиваю. “Потому что война началась!” — говорит Мамочка, и они с Бабусей идут в столовую. Я думаю — ну война — не знаю что такое — если не поедем в это воскресенье — тогда поедем в другое воскресенье! А сейчас пойду и поговорю по телефону — у нас есть детский телефон! Один телефон висит в нашей комнате, над Эллочкиной кроватью, а другой телефон висит на стене в столовой. Сейчас найду Эллочку, и мы с ней будем говорить по телефону.

Эллочка сидит на кухне и ничего не делает. Я спрашиваю: “Кто приходил?” — “Дворник”, — говорит Эллочка. Я говорю: “Пойдем по телефону поговорим!” Она: “Нет, нет!” — и идет в столовую.

Я иду в нашу комнату, достаю из “навалки” своего Барбоса, он очень хороший — большой, черный, и когда его гладишь, руке так хорошо!

 

Открываю глаза — темно, но где-то свет — я не понимаю, где я. Потом понимаю — я сижу на полу около ножки рояля. Кто-то идет — я спрашиваю: “А что такое?” Мамочкин голос мне говорит: “Воздушная тревога, спи, Нинуша!” — “Хорошо”, — говорю и закрываю глаза.

 

Открываю глаза — темно, и слышу что-то противное громко воет и воет! Слышу Бабушкин голос: “Спи, Деточка, спи, милая!” Я закрываю глаза.

Открываю глаза — я у Бабуси на руках, на коленях — не знаю, где мы, мало света, и мне душно. “Что, Деточка?” — спрашивает Бабуся. “Душно!” — говорю. “Сейчас, сейчас будет хорошо”, — говорит Бабуся и поднимает меня головой к себе на плечо. Я смотрю, и мне кажется, что мы в “Красном уголке”, — я закрываю глаза.

 

Мы стоим около поезда — на настоящей железной дороге, около настоящего поезда. Мы едем в “Эвакуацию”! Нам с Анночкой все здесь очень нравится, и Тетя Витя с Дядей Зямой тоже стоят с нами. Тетя Витя подарила нам большую красивую книжку — она называется “Как Братец Кролик победил Льва”. Я ее держу. На ней нарисован заяц в голубых штанишках, в руке у него шляпа — у Мамочки такой нет, а “Братец Кролик” никого не боится — это сразу видно!

Мамочка говорит, что пора садиться в вагон. Вагон такой же красивый, как на нашей Железной Дороге. Тетя Витя берет меня на руки и целует — у нее мокрое лицо, забыла вытереть после умывания. У Дяди Зямы щекочется борода. Папа высоко меня поднимает, улыбается и говорит: “Мар-тыш-ка!” Я тоже ему улыбаюсь!

Мы идем в вагон и садимся — я, Анночка, Эллочка на одну скамейку, Бабуся и Мамочка на другую скамейку, перед нами. А между нами окно, и там стоят — Папа, Тетя Витя и Дядя Зяма. В вагоне много народа — потом со всеми поговорю! И вдруг я очень хочу есть! Говорю: “Бабуся, очень есть хочется!” Анночке тоже хочется! “Сейчас, детишки, сейчас покормлю!” — Бабуся вынимает из сумки салфетки, кладет нам с Анночкой на колени, а Эллочка есть не хочет. Бабуся дает нам яйцо и хлеб — я спрашиваю: “А чай?” — потому что яйцо без чая проглотить нельзя — оно очень прилипает! Бабуся расстраивается: “Не знаю, детишки, будет ли сейчас чай”.

Я ем хлеб, откусываю белый кусочек яйца и думаю: все говорят — война-война — может, из-за этой глупой войны чая не дают?! И хлеб какой-то — не белый и не черный! Кусаю желтый кусочек от яйца — и думаю: надо без чая проглотить! И проглотила! Потом съела все яйцо и хлеб съела. Но было трудно!

Все начинает скрипеть и дергаться — все дергается, дергается, трясется, стучит! Мамочка говорит: “Девочки, поезд поехал, помашите Папе!” Я смотрю в окно — а там Папа, бежит и улыбается. Мы с Анночкой машем ему, Мамочка тоже машет. Папа бежит, бежит, улыбается, еще быстрее бежит и улыбается — так весело улыбается!!! И вдруг его нет! Я встаю на скамейку ногами и смотрю в окно — где Папа? — а в окне низко-низко! “Эллочка, не плачь, Папа скоро приедет!” — говорит Мамочка. “Я не плачу! — сердится Эллочка. — Мне соринка в глаз попала!” Я смотрю на Мамочку и не понимаю, почему она сказала, что Эллочка плачет? Зачем ей плакать — Папа бежал в окне такой веселый, а потом просто не было, где бежать!

 

 

ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА

 

Сейчас пойду гулять в другую сторону. Утром мы ходили гулять в одну сторону — мне понравилось. Бабуся сказала, что потом пойдем гулять в другую сторону. Мамочка утром поехала “устраиваться на работу”, потому что вчера было воскресенье и мы только что приехали, а “устраиваться на работу” надо поскорее, чтобы дали “карточки”, не знаю что такое, но Мамочка сказала, что это очень нужно. Бабуся с Эллочкой куда-то ушли, Анночка сидит на сундуке, а я сейчас пойду гулять!

Я выхожу из дома — мы живем на первом этаже — дом обхожу и иду гулять в другую сторону. Здесь еще лучше, чем в той стороне! Мне интересно, куда уходят паровозные рельсы? Я иду совсем недолго и вижу — рельсы уходят под высокую черную стену. Я стою около этого места и думаю — как паровоз здесь может выехать — он большой — здесь могу пролезть только я, ну, может быть, Эллочка! Очень интересно посмотреть, как все это будет? Рядом со стеной, куда паровозные рельсы уходят, стоит высокий дом с не такими, как у нас, окнами. Я отхожу от рельсов, и вдруг как завоет сирена — очень громко! Это “Воздушная тревога” — надо идти в “Красный уголок”!
А где в “Эвакуации” “Красный уголок”, я не знаю! Я останавливаюсь и думаю, что мне делать и куда идти, — а сирена все воет. И тут из большого здания выходят люди — идут и идут все мимо меня и все торопятся. Я подбегаю к женщине — она быстро идет — и говорю: “Здравствуйте, скажите, пожалуйста, где здесь └Красный уголок”?” Она идет и говорит: “Какой красный уголок?” Я говорю: “Ну, это еще зовут └Бомбоубежище”! Ведь └Воздушная тревога”, надо туда идти, а я не знаю, где?”

Все останавливаются — здесь много людей, они стоят, молчат и смотрят наверх. Женщина останавливается и говорит: “Здесь нет бомбоубежища и нет воздушной тревоги”. “А что же тогда так громко воет?” — спрашиваю. “Это ГУДОК. Конец работы, чтобы все домой шли”, — говорит женщина и поднимает голову. “Здесь никогда нет └Воздушной тревоги”?” — спрашиваю. “Никогда”, — говорит женщина. Я тоже поднимаю голову и
вижу — все люди, их много, стоят около высокого столба, а на столбе, наверху, что-то черное, совсем другое. И вдруг, наверное из этого черного, громкий-громкий голос говорит: “От советского информбюро…” Я этот голос знаю — он у нас дома в Москве говорил из папиного ящика — я его помню. Голос говорит: “Наши войска оставили…” — и я вдруг так быстро и так сильно думаю — раньше этого в голове не было, и вдруг сразу оказалось — мы Анночку оставили одну! Она думает, что это “Воздушная тревога”, думает, что ее оставили одну, сидит на сундуке и плачет!!!

Я поворачиваюсь и быстро иду, потом бегу — дом близко — я прибежала — вбегаю в квартиру, хорошо, дверь на лестницу не заперта, вбегаю в нашу комнату… Анночки на сундуке нет! Но в комнате только сундук и корзинка с чемоданами — а где же она?! Я говорю: “Анночка!” Не отвечает. Я не понимаю, куда она делась?! Кричу: “АН-НОЧ-КА!” И слышу какой-то непонятный звук — то ли стон, то ли писк. Но где он — я не понимаю. Тогда я говорю, как Мамочка, негромко, но очень понятно: “Анночка!”
И слышу и понимаю — этот звук — из-за сундука. Я быстро залезаю на сундук, ползу к стене, заглядываю за сундук — я думала, что там совсем нет места, а там Анночка лежит!

Мне становится жарко и немножко кажется, что сундук может Анночку задавить. И я говорю ей как будто весело: “Анночка, я тебя сейчас вытащу!” Она лежит боком, ничего не говорит, только стонет. Я упираюсь головой в стену, дотягиваюсь одной рукой до ее плеча и тащу наверх — но она не тащится — у меня одной рукой силы не хватает, а вторую руку я туда вместе с первой засунуть не могу! Я свою руку вынимаю и говорю: “Вытащу тебя, сейчас обязательно вытащу!” Надо скорее, думаю, быстро слезаю с сундука, бегу вокруг него и кричу: “Сейчас я тебя вы-та-щу!” Сажусь на колени около стенки и другого конца сундука — вижу Анночкины ноги. Между сундуком и стеной тут места больше — я туда голову засовываю, плечи сжимаю, хватаю ее двумя руками за ноги и тащу! И она тащится, я ползу по полу назад, тащу ее и вытаскиваю!

Мы сидим с ней на полу, Анночка плачет. Я говорю: “Ну не плачь, все же хорошо!” — у нее такие большие слезы — но и глаза очень большие. “Была └Воздушная тревога”, — она плачет и плачет, — все ушли в └Красный уголок”, а меня оставили!” — “Никакой └Воздушной тревоги” здесь нет!” — говорю. “А что же тогда выло?” — Анночка удивляется и почти не плачет. “Это называется └Гудок”, он воет, чтобы люди шли домой просто так!” — “Да-а?” — Анночка так сильно удивляется, что у нее брови поднимаются и залезают под волосы, — она так всегда удивляется. “Да! — говорю. — А как ты за сундук свалилась?” — “Я сидела на сундуке, и завыла └Воздушная тревога”! — говорит Анночка. — Я заплакала, потому что дома никого нет! Пришла кошка и села, где ты спала, на сундук! И стала ко мне подходить — а я ее боюсь!” — “Ты боишься кошку?” —
Я удивляюсь, потому что кошка мне очень понравилась, я ее гладила.
“Да, я боюсь кошку, — она стала ко мне подходить, а я стала от нее назад, назад. И свалилась”.

“Скоро Бабуся придет, — говорю, — будем чай пить, а сейчас полезли на сундук, полежим и ногами поболтаем!” — “Полезли!” — Анночка улыбается — она тоже любит ногами болтать! Я помогаю ей влезть, сама залезаю и думаю: надо за ней теперь всегда-всегда следить, а то с ней может что-нибудь случиться! Надо следить!!!

 

 

“ВОЛОДИЯ”

 

Я с Бабушкой в нашей комнате, на столе, на газете чистим гнилую картошку. Бабушка недавно сказала, что мы “голодаем”, и стала ходить куда-то “на пару часов” — там она разбирает картошку, и потом ей дают за это гнилой картошки и немножко не очень хорошей. Дома я помогаю ей все это почистить — чтобы вынуть оттуда “все хорошее” и отобрать не очень плохую кожуру. Потом Бабушка моет все, что мы отобрали, что-то еще с этим делает — и жарит из этого лепешки.

Лепешки противные и очень невкусные, но мы все их едим, кроме Анночки — у нее не получается — все выходит обратно! У Мамочки тоже иногда не получается — а я, Бабушка и Эллочка — у нас получается.

Мне совсем скоро будет пять лет, а Эллочке будет восемь — мы с ней уже большие — она часто теперь вместо Бабушки ходит “отоваривать” карточки. Но, кроме хлебных карточек, сейчас почему-то ничего не “отоваривается”. Поэтому, говорит Бабушка, обязательно надо есть эти лепешки. Бабуся меня хвалит и говорит, что я хорошо ей помогаю, хорошо чищу — я рада!

Вдруг кто-то сильно открывает входную дверь, потом очень сильно открывает нашу — в комнату как будто входит, как будто падает женщина в пальто — она странно держит Эллочку — за пальто и за плечи, кричит и кулаком машет! Бабушка охает, хватает Эллочку — а Эллочка стоит и в разные стороны наклоняется! Бабушка с нее снимает пальто, туфли, быстро ведет ее к кровати, кладет на кровать прямо в платье и одеялом закрывает. Эллочка под одеялом немножко трясется, у нее странные глаза и странное лицо! А женщина кричит, кулаком машет — я сначала думала, что она просто кричит и кулаком машет, а теперь понимаю, что она что-то говорит, — но я не понимаю — что?! Я тогда вся застыла, смотрю — смотрю только ей в глаза и понимаю, что она кричит:

…и как все закричат: “Девочка упала! девочка упала!!! Обморок!” Я обернулась — смотрю — она еще далеко от прилавка, на полу лежит, серая, зеленая, глаза закатились, а в кулачке-то карточки зажала — сразу видно — КАР-ТОЧ-КИ! Я к ней подбежала, карточки у нее из кулака вытащила — вот так до сих пор и держу! Суета начнется и что? Первое дело — карточки украдут! Ну, я их держу! Воду принесли, еще что-то, в чувство ее привели, подняли.
Я спрашиваю: живешь-то где? Она сказала. Вот, привела! А вот карточки!
А то что?! Украдут и все! Так и помереть недолго!!!

Она вынимает из своего кулака карточки и отдает Бабусе. Бабуся прижимает руки с карточками к груди и говорит: “Спасибо вам большое, СПА-СИ-БО!!!” — “Да ладно!” — женщина машет рукой, выходит, Бабушка за ней. Я смотрю на Эллочку — она уже не трясется. Но лицо у нее не такое, как у нее, а какое-то другое! Я хочу у нее что-нибудь спросить, но ничего не получается. Приходит Бабушка, приносит стакан воды, что-то туда наливает, сыпет, к Эллочке подходит со стаканом и говорит: “Пей, Деточка, пей, моя родная, горячий, тебе сразу станет лучше!” Эллочка садится, пьет, опять ложится — я смотрю — у нее лицо стало совсем как всегда! Я спрашиваю: “Бабуся, а почему Эллочка в магазине упала?” — “От голода!” — говорит Бабушка. Я думаю-думаю и не понимаю, как можно упасть от голода?!

Вечером сидим за столом — сейчас на улице очень много темноты, и у нас две свечки горят! Бабушка нам читает второй раз “Как Братец Кролик победил Льва” — очень хорошая книжка — там много разных сказок — нам с Анночкой больше всего нравится про “жену Форомбиана” — мы в нее иногда играем. Я смотрю на Бабушку через свечку — Бабушка то расплывается, то вся блестит, то лучи идут разноцветные! Протягиваю руку к свечке — капли горячие, но я терплю — они мне капают в руку, когда набирается побольше — я сразу в рот и — жую! Бабушка говорит: “Деточка, только не глотай!” Она уже сколько раз мне так говорит! “Ну Бабушка, — говорю, — я же не маленькая, я знаю, что нельзя глотать!”

Мамочка пришла с работы — всех нас гладит, улыбается, говорит Бабушке: “Мамочка, не вставай, я сама чайник принесу!” — берет Анночку на руки и уходит на кухню — и дверь немножко не закрыла. Я сразу бегу и закрываю дверь, потому что из кухни идет такой вкусный запах еды — тетка Нинка что-то готовит — и от этого запаха сразу очень хочется есть!!! Раньше я иногда стояла в прихожей и нюхала вкусный запах еды из кухни — я думала, что от этого меньше есть хочется. Как-то я стояла, нюхала еду, и мне так сильно захотелось есть, что я даже стала подпрыгивать и бегать по прихожей, чтобы забыть про еду! Тогда я пошла в нашу комнату, подумала и придумала — не надо нюхать вкусную еду — только хуже будет! И теперь я больше не нюхаю и Анночке сказала, чтобы не нюхала!

Открывается дверь — Мамочка стоит — в одной руке чайник, в другой — Анночка. У Анночки радостные глаза, она смеется и кричит: “Тетка Нинка дала мне володию, а я не сказала спасибо!”

Мамочка ногой закрывает дверь, ставит чайник на стол и сажает Анночку на сундук. Я ничего не понимаю — что такое “володия”, и вообще — что случилось?! Мамочка рассказывает: “Пришли мы с Анночкой на кухню — там Нина, ну… тетя Нина печет оладьи. Видит Анночку у меня на руках, берет с тарелки, где уже испеченные оладьи, одну. Анночке протягивает и говорит: └Попробуй, это очень вкусно!” Анночка берет оладью и быстро ее съедает!
Я говорю: Анночка, надо сказать └спасибо” — она молчит! Я повторяю: └спасибо” надо сказать! Пять минут просила — молчит… и улыбается!”

Теперь я понимаю, что случилось, и думаю — Анка — молодец!

И говорю ей: “Молодец!” Смотрю на Эллочку — она немножко хмурится, смотрю на Бабусю — она руки к щекам прижала, головой качает — значит, она расстроилась, смотрю на Мамочку — она налила в стакан горячей воды и непонятно куда смотрит — лицо грустное. Смотрю на Анночку — она радуется! Я тоже радуюсь! Я думаю — лучше, конечно, было не брать оладью у этой чертовки тетки Нинки, но понимаю, что нельзя было ей не взять эту оладью!

Она молодец, что не сказала “спасибо”! МО-ЛО-ДЕЦ!!!

 

 

ПАПА ПРИЕХАЛ

 

Открывается дверь в комнату, в дверях стоит Папа в шляпе и в пальто! Я его не забыла и сразу узнала! Никто не знал, что он приедет, а он приехал! Я обрадовалась, потому что Мамочка теперь не будет грустной — я несколько раз слышала, как она спрашивала у Бабушки: “Мамочка! Почему письма нет так долго?! Уже несколько месяцев прошло, и я ничего о нем не знаю!” А Бабушка ей говорила: “Вавочка! Война! Письма быстро идти не могут, да и вообще письмо может пропасть!” И недавно вечером, когда Мамочка уже была дома, кто-то пришел и сказал, что приехал поезд из Москвы, но он какой-то необычный! Мамочка быстро оделась и убежала!
Я залезла на сундук и стала смотреть наши книжки. Потом мы пили горячую воду с противными лепешками, и еще был кусок хлеба, очень вкусный! Пришла Мамочка — Бабушка ее сразу обняла и говорит: “Вавочка, милая! Он приедет! Он обязательно приедет!” А Мамочка говорит другим голосом: “Я бежала по всему поезду и звала его, но его нигде не было! Все сидели неподвижно, как будто они окоченели — в туфлях и легких пальто! А я все звала и звала! И мне показалось, что это были вагоны метро!”

И вот Папа приехал — все хорошо! Папа сказал, что у нас, здесь, в “Эвакуации”, плохо с “электричеством” и он сейчас все это “наладит”!

И он сделал нам несколько маленьких электрических лампочек на длинной линейке, и линейка привинчивается к тяжелой небольшой коробке без крышки — Папа сказал, что это “аккумуляторная батарея”, и кто-то сразу назвал это — “Жираф”! Папа сделал три Жирафа с одной шеей и один с двумя шеями — у него две линейки, две лампочки и две батареи — батареи он завязал проводом и сказал, что теперь у нас будет “сносно”!

Папа сказал, что приехал на два дня. Сейчас уже второй день — Мамочка на работе, Бабушка на кухне, мы втроем сидим за столом на лавке, а Папа напротив нас на табуретке. Он с Эллочкой уже долго о чем-то разговаривает, а мы с Анночкой на него глядим. Вдруг он говорит: “Хотите, я вам фокус покажу?” — “Хотим!” — кричим мы. “Вот смотрите! — Папа ставит локоть на стол, делает прямую ладонь, растопыривает пальцы и спрашивает: — Сколько пальцев у меня на руке?” Эллочка делает тонкие глаза, а мы с Анночкой хором говорим: “Пять!” — “Так! — радуется Папа. — А теперь попробуем большой палец открутить!” Анка охает, а я очень удивляюсь — неужели он может палец открутить?! Папа берет большой палец в кулак второй рукой, крутит его, дергает и при этом все время говорит: “Трудно сегодня открутить… да-а-а, что-то он сегодня плохо откручивается… сейчас в эту сторону… а сейчас сильно дерну!” Он дергает второй рукой… и у него на первой руке четыре пальца!!! Анка рот раскрыла и не закрывает, Эллочка пожимает плечами, а я так радуюсь — ведь это волшебство! Но мне очень интересно — куда делся большой палец?!
Я спрашиваю: “А большой палец где?” — “Вот, в этом кулаке!” — Папа трясет кулаком. Я думаю — конечно, это волшебство, но мне не нравится долго смотреть на четыре пальца на руке. И я говорю: “Папа, а можно его обратно прикрутить?” — “Сейчас прикрутим”, — говорит Папа. Приставляет кулак к четырем пальцам, крутит, крутит, потом говорит: “РАЗ! И палец на месте!” Мы с Анкой хохочем и хлопаем в ладоши, а Эллочка делает кривую голову — это значит, что она считает, что все это очень глупо! А нам с Анночкой все равно, и мы просим Папу опять открутить и привинтить палец. Папа то отвинтит, то приставит и прикрутит, и опять отвинтит, и опять привинтит!!! Мы хохочем, а Папа спрашивает: “Хотите, я покажу вам другой фокус?” — “Хотим!” — кричим мы хором. Он вынимает из кармана штанов монетку и спрашивает у Анночки: “Что это такое?” —
“Мо-нет-ка!” — говорит Анночка. “Правильно, — говорит Папа. — Какая она?” — спрашивает он у меня. “Желтая”, — говорю. “Верно!” — улыбается Папа. “А из чего она сделана?” — спрашивает он Эллочку. “Она металлическая!” — Эллочка пожимает плечами — она очень умная! “Вот именно, металлическая! — радуется Папа. — Прекрасно! — говорит Папа. — Берем эту желтую металлическую монету, кладем ее сюда, — он кладет ее прямо на середину ладони, сверху кладет вторую ладонь и говорит, — а теперь мы вотрем эту желтую металлическую монету в ладонь!”

И начинает тереть второй ладошкой по первой — голову вбок наклонил, трет, трет и говорит: “Хорошо сегодня втирается… хорошо… немножко надо посильнее!” Я даже дыхание затаила — неужели вотрет?!

Но ведь палец-то он открутил — значит, и монетку сможет втереть!

“Совсем немножко осталось, — бормочет Папа, — так-так-так…”

Вдруг он поднимает голову и смотрит на потолок. Мы тоже все смотрим на потолок — Папа голову быстро опускает и говорит: “Все! Втерлась!” Руки разводит и показывает — монетки нет!!! “Здорово!” — кричу я. “Как
здорово!” — кричит Анночка. Эллочка хмурится. Я прошу: “Папа, дай руку посмотреть!” Папа протягивает мне руку, и я начинаю ее мять и складывать, очень стараюсь, но монетки под кожей не чувствую. “А где же монетка, — спрашиваю, — она нигде здесь в ладошке не торчит?” — “Ты ее не почувствуешь — я очень глубоко ее втер!” — объясняет Папа. И тут мне так захотелось самой монетку втереть — я говорю: “Папа, а я смогу монетку втереть?” Папа немножко думает, потом говорит: “Не знаю, надо посмотреть твою руку! — берет мою руку, смотрит на нее, в кулак сжимает, пальцами везде давит и говорит: — Нет, не сможешь — рука еще очень маленькая!” Кладет свою руку на стол, а на нее — мою. “Видишь, — говорит, — у меня рука большая — есть место для монетки, а у тебя — маленькая — места для монетки нет!”

Да-а-а, я смотрю — рука у меня очень маленькая! Плохо! “А когда рука вырастет, — спрашиваю Папу, — я смогу монетку втереть?” — “Конечно, — говорит Папа, — когда у тебя рука вырастет, ты… очень много сможешь сделать!” Анночка спрашивает: “А я?” — “И ты сможешь!” — говорит Папа. Мы с Анкой очень довольны! У Эллочки тонкие глаза и совсем кривая голова — Папа смотрит на нее и улыбается!

 

 

НОВЫЙ ГОД

 

Бабушка сказала, что завтра будет Новый год — тысяча девятьсот сорок второй! “Тысяча девятьсот” я не знаю, а сорок два я знаю. Мы ложимся спать — уже поздно, Мамочка еще не пришла с работы — а мне очень хочется ее увидеть! Мы с Анкой сидим на сундуке, а Эллочка лежит на своем топчане. “Дети, — говорит Бабушка мне и Анночке, — ложитесь! Пора спать!” И тут я думаю — завтра Новый год, а елки нет! Я разглядываю комнату и понимаю — елку поставить негде — комната маленькая! Ну ладно, все равно в Новый год что-нибудь придумаем интересное! “Спокойной ночи”, — говорю всем и кладу голову на подушку.

Открываю глаза — ничего не понимаю — почему я так рано проснулась? — в окне очень мало света! И еще что-то в углу и в окне есть темное и большое?! Я сажусь. Что это такое? Закрывает пол-окна?! Что это может быть? Я сначала ничего не понимаю, а потом думаю — вдруг это елка?! Новогодняя ЕЛКА?! Ой! Надо скорей опять заснуть и проснуться, когда утро будет! Я падаю на подушку!

Открываю глаза — светло — справа в углу у окна стоит ЕЛКА! Она такая большая, такая красивая, на ней столько всего висит — даже с сундука видно! Около нее стоят Анночка с Эллочкой, что-то трогают и говорят.
Я соскакиваю с сундука, подбегаю к елке — я никогда не видела такой необыкновенной елки — ни в “Красном уголке”, ни у нас дома! На ней висят очень красивые игрушки, но они не круглые, а нарисованы на бумаге и вырезаны! Вот “Три поросенка” — какие на них красивые курточки и шапочки! — поросята висят рядом друг с другом. Вот Повар — у него огромный белый колпак и большая ложка, которой Бабушка в Москве суп наливала! Вот Принцесса — на ней очень нарядное длинное платье, туфельки такие, как у Золушки, нам Бабушка читала. У нее золотые волосы, и на них небольшая корона — Эллочка объяснила, что корона маленькая, потому что она Принцесса, а не Королева! Вот Дед Мороз и Снегурочка рядом — мне кажется, что она на Анночку немножко похожа! Вот нарядная девочка с куклой, вот нарядный мальчик с лошадкой-качалкой! Тут и волк, и лиса, и зайчик, и медвежонок, очень красивое яблоко и морковка! Все невозможно сразу рассмотреть — и вся елка увешана разноцветными, длинными такими, красивыми, Эллочка сказала, что их зовут “гирлянды”!

Входит Бабушка и говорит: “Дети, поздравляю вас с Новым годом!”

“С Новым годом!” — кричим мы. Бабушка берет Анночку за руку и говорит: “Пойдем, деточка, тетя Нина пригласила тебя посмотреть их елку!” — и они уходят. Эллочка спрашивает: “Что тебе нравится больше всего?” — “Принцесса”, — говорю. “А мне больше всего нравится Крокодил!” — и Эллочка мне его показывает. “Ой, ведь у нас дома, — говорю, — был очень похожий — он стоял, газету читал!” Эллочка кивает головой. “А помнишь, — говорю, — маленький аквариум висел, а в нем совсем маленькие красные рыбки?” — “Да-да, а помнишь разноцветные стеклянные шары, очень красивые?” — Эллочка даже улыбается! “Конечно помню, — говорю, — мне очень нравятся стеклянные шары, они так волшебно блестят!”

И тут вдруг думаю о непонятном! “А как же, — говорю, — вчера елки не было, а сегодня она есть?” — “Мама принесла, наверное, когда мы уже спали”, — говорит Эллочка. “А откуда взялись все эти игрушки, гирлянды?” — “Ты прямо как маленькая, — удивляется Эллочка, — ну, Мама их, конечно, нарисовала!” — “А когда же все это нарисовалось и повесилось? — удивляюсь я. — Ты что-нибудь видела?” — “Нет, я ничего не видела! Но я понимаю, что все это они могли делать только ночью! Понимаешь, ночью! — говорит Эллочка. — Мамочка рисовала ночью.
Я думаю, они это делали несколько ночей! Бабушка ей, конечно, помогала. Красила бумагу, наверное, вырезала, гирлянды делала!” — “А когда это все украсилось?” — удивляюсь я. Эллочка делает кривую голову и говорит: “Ну что тут непонятно? Все понятно! Мама вчера поздно вечером, когда мы уже спали, принесла елку, игрушки и гирлянды у них уже были сделаны — они поставили елку и повесили на нее игрушки и гирлянды!” Да, я бы не догадалась, если бы она мне не объяснила!

Приходит Анночка. “Ну как там елка у тетки Нинки?” — спрашиваем мы с Эллочой хором. “Некрасивая! — говорит Анночка. — Там только шарики стеклянные висят и вот как наши эти, — она показывает на гирлянды из разноцветных бумажных колечек, — тоже из маленьких стеклянных шариков! Совсем некрасиво, — Анночка разводит руками, — и ничего нет интересного!”

Эллочка наклоняется ко мне и тихо говорит: “Она не помнит наши елки до войны!” Я киваю головой. “А у нас замечательная елка!” — говорит Эллочка. “Да-а-а!” — кричим мы с Анночкой.

Мы стоим, смотрим на ЕЛКУ и радуемся!

 

 

ЕЕ НЕ ВЗЯЛИ ПОКАТАТЬСЯ!

 

На улице солнце яркое и снег блестит! Значит, будет щипать нос и
щеки и снег будет скрипеть! Я люблю снегом скрипеть — пойду гулять! “Анка, — говорю, — я пошла гулять, а ты пойдешь потом с Бабушкой”.

“Хорошо!” — кивает Анночка. Она такая хорошая, добрая, никогда не ссорится и… не делает кривую голову! Она знает, что у нас одно теплое пальто на двоих — Бабушка обещала сшить второе, но пока “не из чего”!

На улице здорово и замечательно! Я знаю, где снег, по которому никто не ходит, — ну если и ходят, то очень мало. Когда пойдет новый снег — надо сразу туда идти — там лучше всего снегом скрипеть! Это между тротуаром и рельсами — я туда иду. И начинаю ходить туда и обратно — дохожу до нашего окна и обратно иду, но уже по чистому снегу! Я смотрю, как много моих следов, и слушаю, как снег скрипит, — наступишь так — один звук, наступишь по-другому — другой! Я уже много здесь наследила — пойду теперь во двор — там тоже есть место, где никто не ходит.

Вхожу во двор, сейчас через сугроб пойду туда, где чистый снег! Но почему-то посмотрела направо, во двор — и вижу — во дворе Анночка стоит в летнем пальто! Я кричу: “АН-КА!” Она меня видит и бежит ко мне — я тоже бегу — мы прибежали — у нее все лицо в огромных слезах, как будто на нее шел крупный дождь! Я ее хватаю за руки и кричу: “Что случилось?” Она плачет очень несчастно и говорит: “Пришла Даша… сказала, что в последнем подъезде девочку уже одели и посадили в телегу! Она такая счастливая! — Анка трясет мои руки, — у нее Мама умерла, ее посадили в телегу, и она сейчас поедет кататься!!!”

Когда Анка говорит “у нее Мама умерла” — я вздрагиваю! Надо что-то сказать, но я не знаю — что. И я говорю: “А почему ты здесь?”

“Когда Даша рассказала, я сразу оделась и побежала в конец дома, — Анка говорит очень быстро и продолжает плакать, — там девочка сидит в телеге, и стоят люди. Я спросила: можно мне с ней покататься? Они сказали: нет, нельзя! И я пришла к нашему подъезду, стояла и плакала, а потом услышала, что ты меня зовешь. Ну почему они меня не взяли?!.” — Анка еще что-то говорит, но я ее не понимаю, потому что вдруг вижу голову лошадки — она появляется слева — я сразу быстро назад в сугроб, и Анку с собой тащу, и еще второй шаг делаю назад в сугроб вместе с ней.

Мимо нас идет серая лошадка и везет телегу. В начале телеги, подальше от нас, сидит девочка — ей, наверное, тоже года три, она не такая красивая, как Анночка, но очень милая и веселая! На ней много-много тряпок — и так завязано, и так, вместо пояса — веревка, на голове тоже несколько тряпок — из-под них черные кудряшки, черные глаза — она все время поправляет волосы, тряпки, смотрит вокруг и улыбается! У ее ног что-то лежит — я не понимаю — что?! И я смотрю в конец телеги — там лежит длинная тряпка — такой тряпкой Бабушка пол моет. Она что-то закрывает, а у ног девочки тряпка кончается, и там что-то не закрытое тряпкой — серое, непонятное!
Я хочу разглядеть и понять, что это такое? Очень сильно и внимательно разглядываю — вот похоже на закрытые глаза, потом вижу на этом сером синюю полосу — телега уже почти проехала мимо нас, но я разглядела и поняла — это было лицо! Но оно было совсем не похоже на лицо, и я такого лица никогда не видела! За телегой идут люди, их мало, они не разговаривают. Лошадка с телегой заворачивает за угол дома и уезжает. И люди за ней уходят!

Я вместе с Анкой вылезаю из сугроба — она сразу хватает меня за руки и опять начинает плакать и кричать: “Ну почему они меня не взяли? Она такая счастливая! У нее Мама умерла, и она поехала кататься!”

И тут я ужасно рассердилась, свои руки у нее вырвала и кричу: “Ты почему в этом пальто на мороз вышла?! Нам не разрешают в нем зимой ходить!!! Пошли!” — хватаю ее за руку и тащу домой. Она бежит рядом, плакать перестала и удивляется: “Ниночка, я не заметила, что я надела!”

Мы приходим домой, раздеваемся, я говорю Анке: “Иди, садись за стол, а я сейчас чай принесу!” — и иду на кухню — даже руки мыть не хочу! На кухне у плиты стоит Даша. “Чего тебе?” — спрашивает она. “Даша, — говорю, — налейте, пожалуйста, мне два стакана горячей воды”. — “Сейчас! — радуется почему-то Даша. — У меня чайник только что вскипел, пяти минут не прошло!” Она берет наши стаканы, кладет туда наши чайные ложки, наливает воду из большого чайника. Пар идет — значит, вода очень горячая, нести будет трудно — но я умею носить! Я еще ни разу не обожглась и не “ошпарилась”! Я хочу взять стаканы, но Даша вдруг пугается и говорит: “Ну куда ты, это ж кипяток! — берет стаканы, несет в нашу комнату, ставит на стол и спрашивает: — А пить-то с чем будете?” — “С каплями, — говорю, — Бабушка их в аптеке покупает!” Даша качает головой, морщится и уходит.

Мы пьем чай с каплями — очень вкусно! Тепло! Я смотрю на Анночку и думаю — наша Мама не умрет НИКОГДА!!!

 

 

ОДИН РАЗ

 

“Ты Москву вспоминаешь?” — спрашивает меня Эллочка. “Нет, — говорю, — не вспоминаю”. — “Не вспоминаешь?!” — Она так удивляется, что даже голову кривую не делает. “Тебе здесь хорошо?” — спрашивает. “Хорошо!” — говорю. Эллочка опускает голову вниз — она всегда так думает — потом поднимает и говорит: “Ты, наверное, забыла наш дом, наши игрушки… столовую… ты просто забыла!” — “Не забыла, совсем не забыла!” — Я даже обиделась, потому что я уже большая, мне пять лет, и я все помню! “Ну какие вот у нас игрушки… любимые?” — Она так строго спрашивает, и глаза у нее совсем непонятные! “У меня Барбос, — говорю, — у тебя Тигренок, у Анночки Утенок Тим, моя пушка, твой корабль, танк, наша железная дорога, кубики, барабан… машина педальная!” — “А ты вспоминаешь, — говорит она, — как мы играли, как пели, наши праздники! Вспоминаешь?!”

У нее такие глаза непонятные, что я удивляюсь и вдруг вспоминаю то, что я иногда вспоминаю! “Эллочка, — говорю, — я вспоминаю, что было в Москве один раз!” — “Расскажи!” — говорит она очень строго. И я рассказываю:

Приходит в нашу комнату Мамочка и говорит: “Нинуша, пойдем в столовую, я хочу познакомить тебя с… — я сейчас не помню, как ее зовут, — и мы идем в столовую. В столовой сидят и на диване, и на креслах — я говорю всем: “Здравствуйте!” — я всех знаю, а одну женщину не знаю. Мамочка меня подводит к этой женщине и говорит: “Это моя средняя дочь Нина!” — “Здравствуй, Ниночка! — говорит женщина и протягивает мне коробку с шоколадными конфетами. — Тут все конфеты очень вкусные. Выбери, какая тебе больше нравится!” Я улыбаюсь этой женщине, смотрю на эту коробку и вдруг, я даже не знаю почему, говорю: “Спасибо… но мне не хочется!” Женщина очень удивилась и говорит: “Ниночка, здесь такие вкусные конфеты, и все с разной начинкой. Одну съешь, не понравится, съешь другую!” — “Большое спасибо, — говорю опять, потому что уже сказать другое нельзя, — мне не хочется!” Мамочка смотрит на меня, смеется и говорит: “Ну, раз не хочется — иди, Нинуша, к себе, продолжай свои дела!”

Я говорю: “До свидания!” — и ухожу в нашу комнату.

“Это все?” — спрашивает Эллочка. “Все”, — говорю. “И вот └это” ты вспоминаешь?!” — у нее стали такие тонкие глаза и такая кривая голова, что я понимаю — ей это очень не понравилось! “Да, — говорю, — вот это я вспоминаю!” “Но ведь это полная ерунда и глупость!” Она вдруг как стукнет кулаком по столу — я даже вздрогнула. “У нас было столько всего интересного и замечательного, а ты вспоминаешь такую глупость!” — “Нет! Это не глупость! Это очень важная вещь!” — Я сержусь и тоже кричу. “Надо быть полной дурой, чтобы вспоминать такую чепуху! — кричит Эллочка. — Да еще называть это └важной вещью”!!! Ты можешь объяснить, почему ты это вспоминаешь? Можешь???” — “Могу!” — кричу я.

Эллочка смотрит в окно, потом говорит, а не кричит: “Объясни!”

“Мне дали шоколадные конфеты и сказали: выбери, что хочешь, — кричу, — а я, наверное, решила повоображать и конфету не взяла! А могла съесть!” — объясняю я уже тише. “Ну и что? — спрашивает Эллочка очень спокойно. — Почему это надо вспоминать?” — “Потому что я себя ругаю — я могла съесть ШОКОЛАДНУЮ КОНФЕТУ, а может быть и две, — я не понимаю, почему она меня не понимает, — но я не съела! Я была дура, что отказалась и не съела ШОКОЛАДНУЮ КОНФЕТУ!!!”

“Ты дура, что сейчас это вспоминаешь! — говорит Эллочка очень спокойно и садится за стол. — Сейчас это совсем ни при чем! Вот ты пришла тогда в детскую — ты жалела, что отказалась от конфеты?” — “Нет, совсем не жалела, — говорю, — и даже о ней не вспоминала!” — “Тогда зачем ты сейчас об этом вспоминаешь?” — Эллочка говорит не просто спокойно, а даже смеется.

Я не люблю, когда надо мной смеются. Подхожу к окну, смотрю на рельсы, на облака, у меня в груди ничего нет, и мне скучно! Я вдруг понимаю, что не смогу объяснить Эллочке, почему я это вспоминаю, почему я себя ругаю, когда вспоминаю, и почему это важно! Очень неприятно, когда ты не можешь объяснить, что ты думаешь!

 

 

СВЕТ НЕ БЕЗ ДОБРЫХ ЛЮДЕЙ

 

Пойду в прихожую, попрыгаю, а то очень есть хочется! Можно пойти погулять — но я думаю, сейчас Бабушка придет и даст немножко рисовой каши! Иду в прихожую и прыгаю. Открывается входная дверь — входит Бабушка. Она дышит так, как будто бежала, — но я знаю, она бегать не умеет и никогда не бегает. Я смотрю на ее лицо и быстро отхожу от нее назад, потому что она страшная — у нее дрожит лицо, дрожит шея, она хрипит — я еще немножко отхожу — она меня не замечает! Она делает два шага вперед, говорит громким, хриплым, совсем чужим голосом: “У МЕНЯ УКРАЛИ ВСЕ КАРТОЧКИ!” — и падает на спину! Я смотрю на ее лицо и вдруг вспоминаю серую лошадку и лицо в телеге, совсем не похожее на лицо!

Я не могу смотреть на нее — надо скорей бежать — в груди так стучит, Папа говорит, что это сердце! Я рядом с дверью в комнату тетки Нинки — быстро ее открываю, у дверей стоит Даша и маленькая дурочка троюродная Нинка — я их отталкиваю — они падают куда-то влево на кровать, а я бегу вправо — там окно, надо скорей спрятаться за занавесками! За мной из прихожей ползет что-то страшное — надо еще скорее — я подбегаю к окну, отдергиваю обе занавески, поворачиваюсь — подоконник давит мне спину, я задергиваю за собой тяжелые занавески, потом задергиваю легкие — меня здесь нельзя достать! Я еще немного держу занавески, чтобы их нельзя было раздернуть, потом поворачиваюсь к окну и смотрю в окно. Там идут люди, на небе маленькие облака, внизу, недалеко от тротуара, рельсы, опять идут люди — я всех разглядываю, как они одеты, как идут. Все идут по-разному и одеты все в разное! Вот женщины, они в платьях и кофточках — я вспоминаю — скоро лето, будем с Бабушкой и Анночкой гулять в сквере, где “забинтованные военные”, потом туда, направо, в сторону водокачки — там хорошо! И вдруг я думаю: что я здесь стою? Бабушка ведь в прихожей лежит… Бабушка лежит — а я бросила ее там одну!!!
Я выскакиваю из-за занавесок — а эти обе опять мне мешают — я опять их отталкиваю и выбегаю в прихожую!

Бабушка уже не лежит на полу, а сидит на стуле, Мамочка стоит рядом, в руках у нее стакан воды, и Бабушка пьет из ее рук. Как хорошо — я забыла, когда испугалась, что у Мамочки сегодня выходной! Я сажусь на пол около Бабушкиных ног, глажу ее и говорю: “Бабуся! Бабуся! Милая!” Бабушка смотрит на меня и начинает плакать — теперь она совсем не страшная, и мне ее очень жалко — и я не знаю, как сделать, чтобы она не плакала?! Она плачет, гладит меня по голове и говорит: “Бедные мои деточки, я вас погубила, теперь мы все умрем”. Я хочу засмеяться, но вижу Мамино лицо — она так строго смотрит на меня, и я молчу. Мамочка говорит Бабушке: “Мама! Что ты говоришь?! Перестань плакать и не говори таких вещей!” Но Бабушка продолжает плакать и повторяет: “Я вас погубила! Я вас погубила…” Мама кивает мне головой, и я понимаю, про что она кивает. Она уносит стакан с водой к нам в комнату, а я обнимаю Бабушку и говорю: “Бабуся, ну что ты говоришь?! Посмотри на меня — разве ты меня погубила?” Бабушка улыбается через слезы, качает головой: “Деточка, милая, ты еще маленькая, ты не понимаешь!” Я ее не выпускаю, все равно обнимаю и говорю: “Бабушка, я совсем не маленькая! Мне уже пять с половиной лет!!!”

Приходит Мамочка, моргает мне — я отхожу, она берет Бабушку за руки и говорит ей спокойно и строго: “Мамочка, перестань плакать! Ты никого не погубила! У нас есть еще немного риса, но самое главное — это то, что ты сама всегда говорила мне в трудные минуты!”

Бабушка перестает плакать, слезы текут еще у нее по лицу и капают с подбородка, она смотрит на Мамочку и спрашивает: “Что? Что я говорила?” — “Ты говорила, — Мамочка говорит очень медленно, — ты всегда говорила мне: └Вавочка! Свет не без добрых людей! Все будет хорошо!” Вот что ты всегда говорила мне в трудные минуты и дни!”

Бабушка сидит, молчит, не плачет, вынимает носовой платок из кармана юбки, вытирает слезы и говорит: “Да, ты права! Ты права, Вавочка! Свет не без добрых людей! Мы не пропадем!” Она встает со стула, обнимает меня с Мамочкой и говорит: “Простите меня, дети! Простите!” Из комнаты выглядывает Анночка. “Что случилось?” — спрашивает. “Ничего не случилось!” Мы говорим почти хором. “А кто плакал?” — говорит она с удивлением. “Сейчас буду тебя щекотать!” — и я ей подмигиваю. Она хохочет и закрывает дверь.

Вечером приходит Александра Аркадьевна — это Мамина знакомая по работе — она иногда к нам приходит, мне она нравится. Она приносит очень большой кулек из газеты, а в кульке — маленькие белые сухари — их много! “Кто-то мне сказал, Варвара Николаевна, что у вас разыгрался гастрит! — говорит она Маме. — Лучшее лекарство от гастрита — это сухари!” — “Спасибо большое!” — говорит Мама и улыбается. А я думаю — какой гастрит? кто разыгрался? про что она говорит?! — но сухари мне нравятся! Очень!!!

Сразу после нее приходит Лариса Анатольевна — она мне тоже нравится — и приносит три луковицы. “Я все знаю! — говорит она. — Но дома сегодня кроме лука ничего нет! Я решила — лук тоже пригодится!”

“Конечно, пригодится! — смеется Бабушка. — Завтра суп из него сварю и немножко риса положу!”

Вот уже ночь прошла и следующий день прошел — Мама пришла с работы и говорит: “Садитесь все за стол — сейчас буду рассказывать!”

Мы все сразу сели за стол и ждем — Эллочка хмурится и голову опустила. “Прихожу я на работу, — рассказывает Мама, — а начальник наш спрашивает: └Варвара Николаевна, что это вы с лица совсем спали? Что случилось?” Я рассказала ему про карточки! Он говорит: └Не волнуйтесь, Варвара Николаевна, сейчас что-нибудь придумаем!” И он придумал! — Мама смеется, радуется. — Он устроил нам пропуск на одно лицо в коммерческую столовую! На целый месяц!”

Бабушка делает руки на груди и качается — это значит, что она очень рада! “А там, Мамочка, — говорит моя Мама, — ты сможешь купить и вынести в судках первое, второе, третье и, по-моему, три куска хлеба. За деньги, за которые сейчас нигде ничего купить без карточек нельзя! Причем — тут Мама останавливается и вскидывает голову, как она всегда делает, когда начинает танцевать, — обед стоит очень дешево! И столовая эта находится здесь, на └Уралмаше”, пять минут ходьбы!”

“Слава богу! Слава богу! — говорит Бабушка. — Воистину, свет не без добрых людей!”

 

 

ЗАБИНТОВАННЫЕ ВОЕННЫЕ

 

Бабушка говорит, что плохой погоды не бывает! Я тоже так думаю!
А летом вообще вся погода замечательная! Сейчас возьму Анку, и мы пойдем гулять — через сквер, где сидят забинтованные военные, к “Мадриду”. Мне хочется “Мадрид” посмотреть со всех сторон — а то как-то никогда не получается его как следует рассмотреть. Сейчас это “госпиталь” — там лечатся раненые и забинтованные военные. А раньше, до войны, это была “гостиница” — там жили люди, которым жить негде.

Я беру Анку, и мы идем гулять. Подходим к скверу — а там на всех скамейках сидят забинтованные военные — они курят, смеются и смотрят на небо. Мы идем по дорожке мимо скамеек, и все на нас смотрят. Вдруг один забинтованный военный берет Анночку за руку, останавливает нас и спрашивает: “Тебя как звать, доча?” Анночка улыбается, немножко боится, но тихо говорит: “Анночка”. Он сажает ее на руки — я сама не знаю — нравится мне это или нет — но у него доброе лицо. Он гладит Анночку по голове и говорит: “Как моя малбая, чистый ангел!”

Все забинтованные военные начинают что-то говорить, спрашивают у меня, спрашивают — я рассказываю — про Маму, Папу, Бабушку, Эллочку! А он все держит Анночку на руках, гладит по голове и повторяет: “Как моя малбая!”

Вдруг к нам подходит военный, он садится на скамейку рядом с забинтованным военным, у которого Анночка сидит на руках. Я смотрю на него, и у меня начинает сильно стучать сердце — он “Раненый” — у него нет одной руки, и пустой рукав засунут за ремень! Он мне улыбается, я тоже ему улыбаюсь, стараюсь не смотреть на пустой рукав, но от этого у меня еще сильнее стучит сердце — и я боюсь, что он это заметит! Я беру Анночку за руку и говорю: “Извините, но нам пора, нас Бабушка ждет”. Я сама удивляюсь, как это я возьму иногда и что-нибудь совру! Сейчас я наврала, потому что очень не люблю бояться. Я почти ничего не боюсь и знаю — я это придумала, когда еще была маленькая — если хоть что-то немножко начинаешь бояться, надо сразу это делать — то, что ты начал бояться, — иначе страх станет такой большой, что ты всегда будешь это бояться и никогда не сможешь это делать! И станешь “трусихой”! Но я сейчас сделала, как “трусиха”, потому что я не могу смотреть на пустой рукав, и больше я ни о чем думать не могу! И на костыль не могу смотреть — там ноги нет!!!

Забинтованный военный ставит Анночку на землю и говорит: “Ну, бегите, бегите домой, а то заругаются!” Мы говорим: “До свидания!” — и бежим обратно. Анночка плохо бежит и спрашивает: “А └Мадрид”?”
Я останавливаюсь и говорю: “Давай им помашем, а └Мадрид” потом!” Мы оборачиваемся — они смотрят на нас — мы машем им и бежим домой.

Дома Бабушка удивляется: “Почему вы так мало гуляли?” И тут мне приходится врать второй раз: “Очень пбисать захотелось!” — говорю. Бабушка на меня смотрит внимательно и говорит: “Это бывает!”

Анночка садится смотреть картинки, Бабушка идет на кухню — я за ней. На кухне никого нет — и тогда я Бабушке рассказываю все, как было! “Понимаешь, Бабушка, он ее на руках держит, по голове гладит и все говорит: └Как моя малбая, как моя малбая!” И знаешь, он на нее смотрит, улыбается, а мне кажется, что он сейчас плакать будет!”

“Деточка, — объясняет мне Бабушка, — у него ведь дома семья осталась. Может быть, у него тоже… девочки?” — “Как у нас?” — я так удивилась, потому что разве может быть у кого-нибудь еще, как у нас — три сестры? “И вот самая младшая, — продолжает Бабушка, — он зовет ее └малбая”, такая же маленькая, как Анночка, и глаза у нее голубые, и волосы светлые-золотые. Он взял ее на руки, и ему кажется, что он свою дочку на руках держит! А знаешь, как он без своих детишек соскучился?!”

Я так удивилась, когда Бабушка сказала: “...и ему кажется, что он свою дочку на руках держит!”, что даже сразу сказать ничего не могу. Потом говорю: “Бабушка, разве его дочка может быть похожа на Анночку?!” — “Да не в этом дело, Деточка! — расстраивается Бабушка. — Просто его младшая дочка тоже маленькая, тоже голубоглазая, светловолосая, милая!” Тут я вспоминаю, как он сказал — “чистый ангел!”. Что же, у него дочка тоже АНГЕЛ?! И вдруг Бабушка спрашивает: “Деточка, а почему ты раненых называешь └забинтованные военные”? Все спросить забываю!” Тут я опять удивляюсь и говорю: “Потому что они не ранены, а просто забинтованы!” Бабушка руки разводит и спрашивает: “А почему их тогда забинтовали, если они не ранены?!” — “Ну, мало ли почему, — говорю, — мне Мама тоже коленку бинтует, когда я сильно упаду, и руку бинтует, и голову раз бинтовала! Их йодом помазали, забинтовали — они сидят в сквере такие веселые и совсем не раненые!” — “А кто же тогда — раненые”?” — спрашивает Бабушка.

Ой! Как мне не хочется об этом говорить! Но придется!

“Раненые, Бабушка, — говорю, — это у кого пустой рукав и он его запихивает под ремень, и у кого только одна нога!” — “Вот как ты думаешь!” — Бабушка головой качает, руки к лицу прижимает и молчит. Я тоже молчу — так не хочется обо всем этом вспоминать, думать и совсем-совсем не хочется об этом говорить! “Нет, Деточка, ты ошибаешься! — говорит Бабушка очень серьезно. — Все, кто сидят в сквере, как ты говоришь └забинтованные военные”. Все, кто лежат в госпитале, потому что еще ходить не могут, и те, у кого нет руки или ноги. Это все — раненые. И все они — ЗАЩИТНИКИ ОТЕЧЕСТВА и ГЕРОИ!!!”

Бабушка объясняет мне — что такое “ГЕРОИ” и “ОТЕЧЕСТВО” — я почти все поняла и спрашиваю: “Значит, они защищают наш дом в Москве и └Уралмаш” тоже?” — “Да! — говорит Бабушка. — Они всю нашу страну защищают! А те, у кого нет руки или ноги, они вдвойне герои, и мы должны ими гордиться и… жалеть их!”

Я пошла в комнату, встала у окна и стала думать. Если ты кого-нибудь жалеешь, то ты его не боишься, потому что ты его любишь! И теперь я всех их буду жалеть. Как “гордиться ими”, я не знаю — Бабушка будет. А я буду их жалеть!

 

 

Я ОЧЕНЬ УДИВИЛАСЬ!

 

“Почему ты не пошла в музыкальную школу? — спрашивает меня Эллочка. — У тебя ведь сегодня урок по специальности! И в понедельник ты не ходила!” — “А я бросила музыкальную школу, — говорю, — больше ходить не буду”.

“Что значит бросила?” — Эллочка так хмурит брови, что я понимаю — она не понимает, как можно бросить музыкальную школу. Анночка немножко пугается и садится совсем в угол сундука.

“Не буду больше ходить в музыкалку!” — “Но ведь ты туда поступила! Ты сама хотела!!!” — “А теперь не хочу!” — “Почему?” — “Потому что скрипка очень противно скрипит, от нее по спине мурашки, но не хорошие, а плохие!” — “Это потому что ты еще не умеешь играть! А когда научишься, будет красивый звук…” — “Надо очень долго ждать, а сейчас очень противно!” — “Во-первых, ты очень сильно канифолишь смычок. Когда ты начинаешь играть, вокруг тебя облако из канифоли. Во-вторых, ты так закручиваешь смычок, что Елена Григорьевна всегда его развинчивает!” — “Нет! Скрипка — очень противная! Я решила не ходить!”

Эллочка садится за стол, смотрит на меня спокойно и строго, как иногда Мамочка смотрит, и вдруг говорит: “Дай мне скрипку!”

Я смотрю на Анночку — у нее брови под самую челку заползли! Я думаю — зачем Элке скрипка? И спрашиваю: “Зачем? Ты же на скрипке не умеешь играть?!” — “Дай скрипку”. Она повторяет это так же спокойно и как будто ей все равно. Я иду, вынимаю скрипку и даю ее Элле. “Каким нотам соответствуют струны?” — спрашивает она меня, а скрипка лежит перед ней на столе. “Ми, ля, ре, соль, — дергаю я за струны. — А потом обратно — соль, ре, ля, ми”.

Эллочка аккуратно дергает за струны, бормочет: “Ми-ля-ре-соль”. Потом говорит: “Вынь и поставь пюпитр!”

Я просто “обалдела” — недавно узнала это слово — “ОБАЛДЕЛА” — оно очень смешное и мне нравится! В общем, я обалдела, вынула пюпитр и поставила его на пол, на свободное место!

“Что тебе задали?” — Она опять говорит спокойно и как-будто ей все равно. “Сурок”, — говорю, и мне очень интересно — что она собирается делать. Ведь она не умеет играть на скрипке — а я играть не буду! “Поставь ноты на пюпитр, дай смычок и подушечку”. — Она командует очень спокойно — это очень странно и интересно! Я ставлю ноты на пюпитр, даю ей смычок и подушечку под подбородок. Элка завязывает подушечку на шее — очень ловко — ну и ну, думаю я! Она берет скрипку и смычок в руки, подходит к пюпитру и говорит: “Подними пюпитр на уровень моего лица”. Я поднимаю. И вдруг она поднимает скрипку, кладет ее на плечо с подушечкой, ставит смычок на струны — и тут я опять обалдела — она похожа на настоящую скрипачку! У нас в классе так только самые большие девочки и мальчики держат скрипку, это те, которым лет по двенадцать-тринадцать, а кто помладше — настоящие закорюки! Я, наверное, тоже закорюка!

Она смотрит в ноты, нехорошо улыбается и говорит: “Даже пальцы проставлены!”

Потом что-то немножко бормочет, тихо-тихо скрипит смычком по струнам и… начинает играть! Она играет медленно, чисто, и это не похоже на прекрасный женский голос, но это совсем не противно. Я удивляюсь и восхищаюсь — ведь я занимаюсь на скрипке уже несколько месяцев — а слушать, как играю, сама не могу! А Эллочка взяла скрипку в руки первый раз — и ее можно слушать, и никаких мурашек по спине не бегает!

Мы с Анкой просто замерли — слушаем, как она играет! Эллочка закончила, положила скрипку на стол и говорит: “Смычок так не канифоль, не натягивай. На скрипку не набрасывайся. Собирайся и иди на урок!”

Я собралась, оделась и пошла в школу на урок.

 

 

МЕНЯ ПОКАЗЫВАЮТ СТОЛЯРСКОМУ

 

Мы идем к Столярскому — меня там будут “показывать”.

Несколько дней назад Елена Григорьевна сказала: “Нинуша, педсовет обсудил и решил показать тебя и еще одного мальчика, он сын очень известного скрипача, показать вас Столярскому. Он сейчас тоже здесь живет в эвакуации. Он очень крупный, известный педагог! Ты не откажешься?” Я немножко подумала и спросила: “Что такое └показывать”?” Елена Григорьевна объясняет: “Это значит, что мы придем к нему домой и ты ему поиграешь на скрипке”.

“Хорошо, — говорю, — я ему поиграю”. Елена Григорьевна засмеялась и обняла меня.

С тех пор, как я бросила музыкальную школу, а потом опять стала в нее ходить, прошло три месяца, и сейчас мне скрипка стала даже нравиться! Я придумала и научилась делать непротивный звук, а иногда у меня получается звук, который почти приятный!

Елена Григорьевна позвонила в дверь — дверь открыла пожилая женщина — сердитая навсегда! Я ей говорю: “Здравствуйте!” — она не отвечает и смотрит на Елену Григорьевну. “Петр Соломонович ждет нас, — говорит Елена Григорьевна, — мы из музыкальной школы на прослушивание”. Женщина пропускает нас в квартиру, мы быстро раздеваемся в прихожей и проходим в комнату, женщина идет за нами и выходит во вторую дверь в этой же комнате.

В комнате спиной к нам стоит небольшое кресло, в нем что-то или кто-то есть — что-то непонятное торчит над спинкой. Я обхожу кресло слева и вижу — в кресле то ли сидит, то ли лежит маленький, худенький, очень пожилой человек — от живота и до пола он закрыт одеялом. Мне не нравится, что одеяло лежит на полу, но маленького человека жалко — он худенький, сморщенный и все время моргает. “Здравствуйте!” — говорю я ему. Он моргает. Мне кажется, что он кивает головой, но ничего не говорит! Какой странный дом, думаю я — почему-то никто не здоровается! Елена Григорьевна тихо что-то ему говорит, он кивает головой, а я думаю — ну какой же он “крупный педагог”?! Вот наш Папа — крупный ученый. Ну так он высокий, красивый, и у него на ногах нет никакого одеяла!

Из второй двери приходит сердитая женщина — в руках у нее тарелка, на тарелке маленькие стаканчики. “Надо принять лекарства!” — говорит она пожилому человеку и дает ему стаканчик с тарелки. Пока он пьет, она смотрит на меня так сердито, что я оборачиваюсь и смотрю, нет ли сзади меня кого-нибудь, на кого она так сердится! Сзади никого нет! Когда я оборачиваюсь обратно, ее уже нет в комнате.

“Нинуша, — говорит Елена Григорьевна, — подстрой скрипку. У нее абсолютный слух, — говорит она креслу, — и сыграй нам, пожалуйста, все, о чем мы с тобой договорились”.

Я быстро подстраиваю скрипку и начинаю, как мы и договорились, с этюда. Этот этюд мне нравится, и поэтому мне просто сделать непротивный звук. Сыграла этюд — Елена Григорьевна говорит: “Теперь └Сурок””. Я киваю головой — я помню, что надо играть!

“Сурок” мне очень понравился с самого начала, когда мне его задали. Я тогда школу бросила, а когда пошла обратно — Мамочка спела мне его со словами! Он грустный, печальный. Я начинаю играть, и мне, как всегда, очень жалко их обоих, и я думаю, как они всегда ходят вдвоем, у них нет родного дома, а когда они просят милостыню, наверное, они голодают — и тут мне становится так их жалко, что я стараюсь легко-легко касаться смычком струн. Звук получается совсем непротивный! Последняя нота получилась даже хорошая! “Сурок” кончился, и я сразу начинаю играть последнюю вещь — этюд. Этюд я играю быстро, без ошибок — он противный, мажорный, и мне хочется его скорее отпиликать!

“Мальчик, освободись”, — вдруг говорит голос из кресла. Никакого мальчика здесь нет, я не знаю, про что он говорит, и продолжаю играть дальше — надо играть поскорее, потому что этюд длинный.

“Мальчик, освободись”, — опять говорит голос из кресла. “Нинуша, — говорит мне Елена Григорьевна, — больше играть не надо”. Я немножко удивилась, но перестала играть и стала укладывать скрипку, смычок, подушечку — а Елена Григорьевна стала тихо разговаривать о чем-то с креслом. Она поговорила-поговорила, сказала креслу: “Большое спасибо! До свиданья!”. Я тоже сказала креслу: “До свиданья” — но, по-моему, кресло ничего не ответило. И мы ушли.

Когда мы вышли на улицу, Елена Григорьевна говорит: “Ты молодец, хорошо сыграла!” И тут я вспоминаю, как он говорит: “Мальчик, освободись”, и спрашиваю: “А кому он сказал — мальчик, освободись?!” Елена Григорьевна немножко думает, потом объясняет: “Понимаешь, Нинуша, ты пострижена, как мальчик, наголо. На тебе не платье, а рейтузы и свитерочек… он ведь слушает очень внимательно, а смотрит невнимательно. Вот ему и показалось, что ты — мальчик!”

Когда она мне это объяснила, я рассердилась, а потом думаю — да ладно! Мы приходим в Музыкальную школу, а там нас Бабушка почему-то ждет. Я смотрю в окно, а Елена Григорьевна рассказывает Бабушке, как мы были у Столярского. Я сначала не слушаю, а потом начинаю слушать: “…она ему понравилась, но он говорит: она такая маленькая, как же я могу сейчас сказать что-нибудь о ее музыкальном будущем? Да еще в наше время… война ведь!”

Бабушка говорит: “Да! Очень хочется знать ее будущее!” Елена Григорьевна хватает Бабушку за руку, прижимает руку к своей груди и говорит так, как будто кого-то просит: “Надежда Ивановна, вы не представляете, как бы мне хотелось увидеть Нинушу лет через десять-пятнадцать или хотя бы узнать, как развернулся ее талант!”.

“Я вас понимаю!” — говорит Бабушка.

А я вот их совсем не понимаю — зачем им все это надо?! Мне это совсем не интересно! Но мне интересно, что такое “мальчик, освободись!”.

Елена Григорьевна сказала, что “мальчик” — это я!

Ну а что такое “мальчик, освободись!”? Вечером спрошу у Мамы!

 

 

КАМЕРТОН

 

У меня уже кончились сегодня занятия в музыкалке, и я стою в углу, около кучи одежды, которую мы здесь сваливаем, когда приходим с улицы, и ищу свою. Ко мне подходит какой-то наш преподаватель и спрашивает: “Ниночка, у тебя занятия на сегодня закончились?” — “Закончились”, — говорю. “Тогда пойдем в какой-нибудь свободный класс, — предлагает он, — мне надо с тобой поговорить”. Я киваю головой и иду за ним.

Мы заходим в свободный класс, и он сразу спрашивает меня: “Ты знаешь, что через два дня наша Музыкальная школа дает концерт в └Мадриде” для раненых?” — “Знаю, — говорю, — Эллочка там будет выступать!” — “Да-да-да! — радуется он. — Эллочка там тоже будет! Так вот, — он подходит ко мне совсем близко и говорит весело, но серьезно, — мы на педсовете решили, что, когда будет выступать наш хор, первой песней будешь дирижировать ты!” Я очень удивилась и говорю: “Но я же не умею дирижировать!” — “Это очень просто, — говорит он и машет рукой, что, мол, все это пустяки. — У тебя абсолютный слух, очень хорошее чувство ритма! Вот давай попробуем, — он отходит от меня подальше и говорит, — ты ведь прекрасно чувствуешь счет, такты — сейчас я буду петь и сам себе дирижировать, а ты дирижируй вместе со мной и как я! Начали!” — Он громко поет и сам себе дирижирует:

 

Гремя огнем, сверкая блеском стали,
Пойдут машины в яростный поход.

 

И тут я его узнала — он дирижер нашего школьного хора! Я стараюсь все делать так же, как он:

 

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин,
И первый маршал в бой нас поведет!

 

“Молодец! — кричит он. — А теперь две строчки без меня!” И повторяет:

 

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин,
И первый маршал в бой нас поведет!

 

Я делаю все, как он, мне это очень нравится и даже ногами хочется топать! Он спел, начинает смеяться, потом говорит: “Ну, ты молодец! Все будет хорошо! Теперь слушай и запоминай, какой у нас будет выход!” Я не знаю, что такое “выход”, но не спрашиваю, а слушаю.

“Сначала хор выйдет и построится по голосовым группам, — объясняет он, — потом выйдешь ты, дойдешь до середины сцены, повернешься к залу и — поклон. Потом повернешься к хору, руки поднимешь до середины и ждешь. Они все должны на тебя смотреть. Когда уже все смотрят, мне правой рукой делаешь небольшой знак, и я тут же для хора даю камертоном └ля””.

“Я сама могу им └ля” дать, без камертона”, — говорю я, потому что думаю — раз я дирижирую, то я и должна дать им “ля”. У него стало такое странное лицо, как у Бабушки, когда непонятно — она сейчас будет плакать или смеяться. Он думает, потом объясняет: “Понимаешь, хор привык к камертону, это раз! А во-вторых, камертон из-за кулис в зале не слышен, а ты пропоешь им └ля” на сцене, в зале будет слышно, понимаешь?” — “Понимаю!” — я киваю головой. “Ну вот, — радуется он, — пошли дальше. Хор услышал камертон, и сразу все тихонько └замычат” — в унисон камертону. Ты тут же поднимаешь руки вверх, все перестают мычать, на тебя смотрят, и ты начинаешь дирижировать. По-моему, все очень просто?” — “Да, — говорю я, — это просто!”

Мамочка, когда вечером узнала, что я дирижирую, сказала, что выступать надо в платье и туфлях, — я сразу подумала, что это правильно, но сама бы я ни за что не догадалась!

“Но у нее туфли только летние!” — расстроилась Бабушка. “Вот и прекрасно, — обрадовалась Мама, — они больше похожи на нарядные! И вот еще что, Мамочка, — сказала Мама Бабушке, — подбери ей, пожалуйста, чулки, чтобы штопка была не видна”.

 

КОНЦЕРТ В “МАДРИДЕ”

 

Сегодня день концерта — Эллочка уже ушла, а мы собрались и тоже пошли — Бабушка, Анночка и я. Очень жалко, что Мамочки нет — она, как всегда, работает! Мы пришли в “Мадрид” — мне сказали, чтобы я сразу шла за кулисы, но мне очень хотелось посмотреть, что в зале, мы туда вошли, и я просто охнула — такой большой зал — и везде-везде сидят раненые, и у них очень радостные лица. Мест свободных почти нет — мы пошли по проходу — а раненые, как только увидели Анночку, сразу стали звать: “Идите к нам, идите к нам!” Анночку уже кто-то к себе на руки посадил — Бабушка смеется, Анночка смущается — я думаю — как все здорово, и бегу за кулисы.

Там тоже все очень интересно — я везде хожу, все разглядываю! И вдруг слышу — концерт начался — очень сильно хлопают, потом — тихо, кто-то играет — и опять все хлопают. Я разглядываю потолок, стены — очень много интересных вещей, но я не знаю — для чего они. Ко мне подходит наш хоровик и спрашивает: “Ты готова?” — “Да”, — киваю я. “Через два номера наш выход, — говорит он, — теперь стой около меня и никуда не отходи!” — “Хорошо”, — говорю и стою около него.

И вот наш “выход”! Хор выходит и очень быстро “строится”. “Теперь ты!” — говорит наш хоровик, улыбается и кивает-кивает мне головой.
Я выхожу на сцену — иду к середине — и вдруг слышу, как сильно в зале хлопают! Я удивляюсь — ведь они меня совсем не знают и я еще ничего не сделала — а они хлопают?! Подхожу к середине сцены, поворачиваюсь лицом к залу — ой, какой яркий свет, я не вижу их лиц, но сразу вспоминаю, какие у них были радостные лица, когда мы вошли в зал с Бабушкой и Анночкой, до начала концерта! Я им всем улыбаюсь и кланяюсь низко-низко, как Бабушка меня научила. И тут они так громко начинают хлопать, что у меня даже сердце начинает стучать очень громко! Я еще раз им улыбаюсь, поворачиваюсь к ним спиной, к хору лицом и не очень высоко поднимаю руки. И почти сразу в зале перестают хлопать — я рада — они понимают, что сейчас будет петь хор! Я помню все, что надо делать — я очень внимательно, как Мамочка, смотрю на хор, а сама стою очень неподвижно. И вижу — весь хор смотрит на меня — тогда я делаю небольшой взмах правой рукой — и слышу — камертон дает └ля”. Хор начинает тихонько мычать └ля”, я поднимаю руки выше, хор перестает мычать, тогда я вся вдруг напрягаюсь, напрягаюсь и потом как ударю руками по воздуху — и хор, как один человек, но очень сильный и очень громкий человек, начинает петь. Я дирижирую, и в груди у меня не просто радость, а какая-то огромная радость, я делаю шаг вперед, и мне кажется, что оттого, что у меня такие сильные руки, хор поет так хорошо и так громко. Сейчас уже будет концовка, я еще сильнее напрягаюсь, последний аккорд — и я ударяю по воздуху так сильно, что сильнее мне не ударить!

И вдруг в зале что-то как грохнет, так громко, что я даже замерла — и не сразу понимаю — это зал так хлопает! Весь хор, весь вместе — низко кланяется! И я сразу тоже низко-низко кланяюсь! И тут грохот усиливается — я слышу и понимаю — в зале не только очень громко хлопают, но и очень громко хохочут! Почему они так громко хохочут — я не понимаю!
А потом понимаю — хор поклонился залу, а я поклонилась хору — значит, спиной к залу! Какой УЖАС!!!

Я стою спиной к залу и не знаю, что делать, а потом как побегу со сцены, как помчусь, пробежала кулисы, сама не знаю, куда бегу — слышу, как все хлопают и хохочут, я бегу дальше — везде пусто, бегу-бегу, звук из зала все тише и тише, и совсем стало тихо!

Я остановилась — здесь очень тихо, света нет, но почему-то все видно — окна уходят очень высоко, и они даже как будто бы не окна, а сплошное стекло, вроде какие-то колонны, и низкий, такой низкий, что я могу на него присесть, подоконник из красивого камня.

Я сижу на низком подоконнике и ругаю себя — какая же я дура, как я могла поклониться спиной к залу?! Опозорилась! И всех нас опозорила, и музыкальную школу опозорила! Дура-дура, ужасная ДУР-Р-РА! Начинаю все вокруг разглядывать — здесь очень красиво, а видно все без света, потому что свет с улицы все освещает. Я встаю и начинаю гулять по “Мадриду”. Гуляю, все разглядываю, людей нет, света тоже, но все видно — и мне все очень нравится. Я долго гуляю, мне хорошо! Потом думаю — концерт, наверное, уже кончился, надо идти обратно, найти Бабушку, Эллочку.

Иду, иду, сама не знаю куда — я же здесь никогда не была, но думаю, что куда-нибудь, где есть люди, я обязательно приду! И прихожу вдруг прямо в зал, из которого люди на улицу выходят. Ко мне подходит мужчина и спрашивает: “Девочка, ты что здесь делаешь?” Я его тогда тоже спрашиваю: “А где же все, здесь же концерт был?!” — “Концерт кончился, — говорит он, — все домой ушли, а наши все по палатам разошлись! А где твоя одежда? Пальто, шапка, валенки?” — удивляется он. “За кулисами”, — говорю. “Ну, беги скорей, — он меня торопит, — справа дверь еще не заперта!”

Я стою около него уже одетая для улицы, он спрашивает: “А где ты живешь?” Я называю адрес. Он говорит: “Так это близко! Через сквер, через рельсы — и твой дом. Только вправо не бери, сейчас туман сильный!” — “Спасибо, до свиданья!” — говорю я. Он кивает мне головой, открывает дверь, я выхожу на улицу и слышу, как дверь закрывается и запирается.

Стою на ступеньках — а вокруг “туман”! Я никогда его не видела на улице — только за окном. Это очень красиво — все вокруг белое, немножко голубое и серое — и совсем ничего не видно! Но наш дом очень близко — я знаю, куда идти — иду через туман — это так интересно, когда ничего нет, кроме тумана, как будто ты в сказке! Я вспоминаю, как я опозорилась, но почему-то не очень расстраиваюсь, потом вспоминаю, как красиво было в “Мадриде”, когда я там гуляла одна! Потом думаю — почему я так долго иду — а нашего дома все нет?! Тогда я останавливаюсь и понимаю — я заблудилась! Мне становится скучно, но я очень не люблю, когда мне скучно, и я думаю — что мне делать? И придумала — надо нащупать ногами тротуар, потому что я его еще не чувствовала под ногами — и встать на тротуар — люди почти всегда ходят по тротуару. Надо стоять на тротуаре и ждать — кто-нибудь обязательно мимо пройдет, тогда надо ему сказать: “Здравствуйте! Я заблудилась! Проводите меня, пожалуйста, домой!”

Ищу ногами тротуар, стараюсь далеко не отходить — думаю — пока здесь, рядом поищу. И нахожу его, очень радуюсь и становлюсь на него. И только я на него встала — вижу — мимо меня проходит что-то. Я говорю: “Здравствуйте!” Оно идет дальше и ничего не отвечает. Тогда я два раза прыгаю и хватаю его за пальто! Оно не останавливается и спрашивает: “Чего тебе?” Я держу его за пальто, бегу рядом с ним и быстро говорю:
“Я заблудилась!” Оно останавливается, поворачивается ко мне — и я вижу, что это женщина, но выражения ее лица я не вижу из-за тумана. “Адрес свой знаешь?” — у нее очень строгий голос. Я называю. “Это близко”. — Она берет меня за руку, идет опять вперед, а я бегу за ней, потому что она идет очень быстро! Она молчит, и я молчу! Потом она спрашивает: “С кем живешь?” — “С Мамочкой, Бабушкой, Эллочкой и Анночкой!” — говорю. Она крепко сжимает мою руку — мне больно, но я стесняюсь ей это сказать, потому что я чувствую — она не хотела мне сделать больно, а почему так сжала — не знаю!

Вдруг туман становится меньше — и я вижу проход к нашему дому! “Вот наш дом! — говорю я и радуюсь. — Теперь я сама дойду, большое спасибо!” — “Нет! — Она еще крепче сжимает мою руку. — Матери на руки тебя сдам!!!”

Мы входим в квартиру — дверь у нас запирают только на ночь — потом к нам в комнату. У всех заплаканные лица. Мамочка бросается к нам: “Нинушенька, девочка моя! — обнимает меня и потом сразу берет женщину за руку. — Спасибо вам, просто спасли нас!”

Мамочка не плачет, но я чувствую, что ей это очень трудно: “Раздевайтесь, — просит она женщину, — сейчас будем чай пить!” Женщина вырывает у Мамы руку, стоит неподвижно, потом машет на нас рукой с таким отчаянием и еще каким-то совсем непонятным мне чувством, быстро поворачивается и уходит. Все стоят и молчат, а я спрашиваю: “Почему она на нас рукой махнула?!” — “Наверное, у нее какое-нибудь горе!” — объясняет Бабушка. И все набрасываются на меня. “Я думала, что ты с Бабушкой
и Анночкой ушла!” — Эллочка держит меня за руки, у нее заплаканные глаза. “А я думала, что ты с Эллочкой ушла”, — говорит Бабушка, у нее тоже заплаканные глаза.

Я рассказываю, как я гуляла по “Мадриду” после того, как опозорилась, и, наверное, забыла про время, как в тумане заблудилась. Мамочка говорит: “Нинуша, все говорят, что прекрасный концерт получился, а дирижировала ты замечательно — и Бабушка и Эллочка так сказали!” — “Замечательно, — ворчу я, — взяла да спиной поклонилась!” — “А ты репетировала хоть один раз с хором?” — спрашивает Мамочка. “Нет”, — говорю. “В общем, ты молодец! — хвалит меня Мамочка. — Дирижировала очень хорошо и в тумане не растерялась!”

Я раздеваюсь, чтобы ложиться спать. Я уже не сержусь на себя, вспоминаю, как красиво в “Мадриде”, когда там нет людей и почти нет света, вспоминаю сказочный туман. А потом я вспоминаю женщину, которая привела меня домой, и думаю — почему, если у человека горе, надо махать на нас рукой?!

 

 

СТРАШНАЯ МЕСТЬ

 

Кончился последний урок. Кто-то еще в раздевалке, а я уже оделась и сейчас пойду домой. Вдруг входная дверь открывается, вбегает самый старший в нашей музыкалке мальчик и кричит, как сумасшедший: “Там, в лесу, зеленая трава! Целая поляна — а вокруг снег! Побежали!!!”

Мы бежим по лесу за старшим мальчиком, кто-то даже одеться не успел и одежду держит под мышкой! Мы бежим долго и быстро. Лес вдруг расходится — и мы выбегаем на поляну, на большую поляну зеленой травы! А вокруг нее снег, везде снег!!! Мы стоим, дышим, а потом как все закричим: “Трава-а-а! Зеленая-а-а!!! Ура-а-а!!!”

Кто-то выбегает на поляну, падает на траву, катается по ней и кричит: “Трава-а-а!” И все разбегаются по поляне, падают на траву, катаются по ней, кричат, вопят, я тоже валяюсь на траве, катаюсь, переворачиваюсь, кричу — а в груди такая радость и такой восторг!

Я вижу — кто-то вскочил и скидывает с себя пальто! Мы все тоже вскакиваем, сбрасываем пальто и шапки — всем жарко — мы долго бежали. Мы делаем навалку из одежды на краю поляны, и кто-то предлагает — давайте в мяч поиграем! Сразу кто-то выдергивает из навалки небольшой мешочек, мы становимся в круг и кидаем этот мешок друг другу как мяч — нас много, я посчитала — нас пятнадцать человек! Мы подпрыгиваем, падаем, хохочем, визжим, ловим “мяч” и опять подпрыгиваем и падаем! Потом мы играем этим мешком ногами. “А теперь в салочки!” — кричит кто-то, и мы носимся по этой зеленой поляне, догоняем друг друга, хохочем, падаем, опять бежим!!!

Вдруг я падаю на траву, прижимаюсь к ней всем телом и щекой и лежу неподвижно-неподвижно! И я не слышу и не чувствую, чтобы рядом со мной кто-то бегал — вижу, рядом кто-то лежит неподвижно, прижавшись к траве.

Мы сидим на траве в кружок и разговариваем обо всем — то все вместе, то по очереди, мы смеемся и мы все так счастливы! Нет больших, нет малявок — просто мы все сидим на зеленой траве среди снега и радуемся. Мальчик, который нас сюда позвал, встает и предлагает: “Давайте в лапту?!” Все встают, и я тоже предлагаю: “А давайте в круговую?” Мальчик говорит: “Нет, лучше в простую, потому что, по-то-му…” — тут он застывает и стоит с открытым ртом. И рядом с ним мальчик тоже застыл, и они оба смотрят сквозь меня! Я поворачиваюсь и вижу что-то непонятное! Это “непонятное” как будто вываливается из леса, выходит на поляну, и тогда я понимаю, что это идут женщины! Они идут очень быстро, а впереди идет… моя Мама!!! Но она совсем не похожа на мою Маму, потому что у нее костяное лицо.

Она подходит ко мне, хватает, не берет, а хватает меня за руку и кричит: “Где твое пальто-о-о?!” — “В навалке”, — говорю и показываю рукой. Мама тащит меня туда — я ничего не понимаю — мы только что все были так счастливы — а Мама почему-то так сердится, что у нее даже стало костяное лицо! “Вот мое пальто, — говорю я Маме, чтобы она так не расстраивалась, показываю ей пальто, — вот шапка, вот мешочек!” — “Быстро одевайся! — кричит Мама. — Тебе нельзя так охлаждаться, и его могли украсть!” — “Мама! — Я одеваюсь и начинаю сердиться. — Здесь все свои, кто мог его украсть?!” Она не смотрит на меня, не слышит меня, опять хватает меня за руку, тащит с поляны, в лес, домой и продолжает кричать: “Мы два часа искали вас по всему └Уралмашу”, мы чуть с ума не сошли, а вы тут валяетесь в грязи, глупые, бессовестные дети!” Тут я прихожу в бешенство и кричу: “Мы не валялись в грязи, а валялись на зеленой траве!” — “Это не зеленая трава, а прошлогодняя гниль! — кричит Мама, очень быстро и больно тащит меня за руку. — ПРОШЛОГОДНЯЯ ГНИЛЬ!!!” Тут я прихожу в такое бешенство, что кричу на весь лес: “Это не прошлогодняя гниль, а зеленая трава!!! Мы были счастливы, а вы прибежали и все нам испортили!!!” — и я хочу вырвать свою руку из маминой. Но она еще крепче сжимает мою руку и тащит, очень быстро тащит вперед! Ах вот как со мной обращаются — мелькает у меня в голове среди моего бешенства — ну ладно!!! Я тоже делаю костяное лицо — Мама еще что-то кричит, потом говорит тише, но я уже не слушаю ее, отворачиваюсь от нее, и так мы приходим домой!

Дома со мной происходит что-то странное — обычно, когда я очень сильно сержусь, я очень быстро перестаю сердиться — но еще какое-то время в груди жарко и сердце колотится. А сейчас я чувствую необычное бешенство — в груди у меня не жарко, сердце бьется, как обычно, я спокойно раздеваюсь в прихожей, чувствую, что я в бешенстве, что у меня костяное лицо, и с этим костяным лицом я вхожу в нашу комнату. Бабушка сразу кладет руки себе на грудь, говорит и волнуется: “Деточка, милая, ну как же так, мы тебя уже три часа ждем!” Я смотрю на Бабушку и ничего ей не отвечаю. У нее вдруг меняется лицо, и она говорит: “Ты в два часа последний раз ела! Садись скорей, вот твой ужин, а чай я сейчас подогрею”.

“Спасибо, Бабушка, я не хочу есть!” — это мне подсказывает мое бешенство. Потом я делаю совсем удивительную вещь — я подхожу к корзинке, на которой спала Эллочка, когда мы только что приехали в эвакуацию, не раздеваясь на ночь, ложусь на нее лицом к стене и складываюсь в калачик, потому что я длиннее этой корзинки. Сразу кто-то под голову подкладывает мне подушку, кто-то что-то подкладывает под ноги, и меня закрывают одеялом. Я закрываю глаза.

Открываю глаза — в комнате светло, очень светло! Я сажусь, вижу, что я спала на корзинке, сразу вспоминаю, почему я на ней спала, оглядываюсь — я в комнате одна. Около корзинки стоит стул — на нем стакан чая и тарелочка с куском хлеба — сразу видно, что хлеба больше, чем обычно! Все разошлись — это понятно — Мама на работе, Элка в школе, Бабушка с Анночкой в магазине в очереди стоят или гуляют. Но вот у меня что-то не так! Совсем не так, как обычно! Я отламываю небольшой кусочек хлеба, жую его и запиваю чаем — чай мне кажется слаще обычного, но что-то мне очень мешает — что-то очень неприятное и нехорошее. Я откидываюсь на подушку и пытаюсь понять — что не так, что мне мешает. И понимаю — у меня болит голова! Очень сильно болит голова! А голова у меня никогда еще не болела! А сейчас болит так сильно, что даже трудно терпеть! Ага — трудно терпеть, думаю я — долго я этого не вытерплю и… скоро умру! Значит, я сейчас умираю!!! Ну вот, теперь я вам отомщу, за все, что вы вчера со мной сделали! Тут я так обрадовалась, что даже захохотала! Но оказывается, что когда ты умираешь, хохотать нельзя — голова у меня чуть не треснула! И я стала просто думать и представлять — вы будете рыдать и рыдать! Вы вспомните, как делали мне костяные лица: “Где твое пальто-о-о!.. Бессовестные, глупые дети!.. Это прошлогодняя гниль!!!”

Я подскакиваю на кровати, откусываю кусок хлеба, запиваю чаем, откидываюсь на подушку, у меня болит голова, я умираю, но я так рада, что отомщу! Это будет СТРАШНАЯ МЕСТЬ!!! Вы будете рыдать и вспоминать, как больно тащили меня за руку… “Мы два часа искали вас по всему └Уралмашу”… Это прошлогодняя гниль, а не зеленая трава… Мы тебя уже три часа ждем… Где твое пальто-о-о!!!”

Я стала потихоньку есть хлеб, запивать его чаем и представлять себе, как все это будет. Значит — я умерла! Привели серую лошадку с телегой, меня положили на телегу и закрыли до лица одеялом. Бабушка обязательно закроет меня одеялом, которое она сшила из лоскутков — она знает, что я его очень люблю! Анночку с Эллочкой с собой не возьмем — они не виноваты! Мамочка возьмет меня за руку с одной стороны, а Бабушка с другой. Лошадка медленно пойдет по двору, и медленно за ней будет ехать телега. А Мама с Бабушкой — как они будут рыдать!!! Бабушка одной рукой будет держать мою руку, а другой закроет свое лицо, и слезы потекут между пальцами на землю. Мамочка одной рукой будет так нежно держать мою руку, а лицо она не закроет рукой, и слезы будут литься на подбородок, на грудь, и она не будет их вытирать своим носовым платком!

А я буду лежать в телеге и смотреть в небо такими печальными-печальными глазами, потому что я не хочу хорониться с закрытыми глазами, я хочу хорониться с открытыми!!!

Я допила последний глоток чая и откинулась на подушку! Лежу, и мне очень хорошо! Ни о чем больше не думаю — а просто лежу и мне хорошо! И вдруг думаю — а почему мне так хорошо?! Думаю-думаю и понимаю — у меня голова больше не болит! Совсем не болит! И мне очень хорошо!
Я оглядываю комнату — она вся в солнце! А если у меня не болит голова — значит, я не умираю?! Конечно, я не умираю, если мне так хорошо!
А если я не умираю — зачем я валяюсь в кровати??? Я быстро вскакиваю — одеваться мне не надо — я вчера не раздевалась, хватаю Элкину старую кофточку — она валяется на ее топчане, открываю окно — Бабушка вчера утром его расклеила — и вылезаю на улицу!

А на улице нет ничего, кроме солнца — весь тротуар в солнце, поворачиваюсь к дому — он весь в солнце — такой яркий, что смотреть трудно! Поворачиваюсь обратно — весь сквер и “Мадрид” сияют под солнцем!

Из ворот └Уралмаша” выезжает паровоз — он тоже весь блестит под солнцем и гудит!!!

 

 

НОСОМ КРОВЬ

 

Я стою со скрипкой под мышкой около окна — между этажами.

До начала концерта осталось пятнадцать минут — я уже настроила скрипку, потом ее еще подстрою — начало концерта ровно в двенадцать часов, а я выступаю первая. Вообще-то это никакой не концерт, а просто годовой экзамен струнников. Но они пригласили на этот экзамен своего любимого Столярского и назвали это — “Концерт”. Пускай — мне все равно!

Подходит Елена Григорьевна и спрашивает меня: “Волнуешься?!” — “Нет”, — говорю, а сама удивляюсь — почему я должна волноваться? Елена Григорьевна смеется, а я спрашиваю: “Сколько сейчас времени?” — “Без пяти двенадцать”, — отвечает Елена Григорьевна. “Столярский приехал?” — спрашиваю я, потому что Мамочка говорит, что человек должен прийти, если назначено время, ну уж никак не позднее, чем за пять минут! Лучше прийти чуть раньше, чем чуть позднее — это нам с Элкой объясняла Мама, когда я пошла в Музыкальную школу. Она сказала: “Если вам назначено время прихода, не важно, где и с кем вы встречаетесь, носом кровь, но вы должны прийти или абсолютно точно, или чуть раньше! Потому что опоздание — это очень большое неуважение к людям!” Она объяснила, что не нужно, чтобы носом шла кровь, — потому что у Эллочки она иногда идет, а это просто такое выражение — оно означает, что человек должен все-все-все сделать из последних сил — но не опоздать! И вообще, сказала Мамочка, это касается любых “Обещаний”! Если ты что-то кому-то обещал — ты обязан это выполнить!!!

“Нет, Столярский еще не приехал, но скоро приедет!” — говорит Елена Григорьевна и уходит в зал.

Я стою около окна, смотрю в окно и думаю — зачем они позвали Столярского — он такой пожилой, пьет лекарства, и, по-моему, ему совсем не интересно нас слушать! На улице солнце, хорошая погода, ведь сейчас конец мая! Я стою, и мне становится немножко скучно — но я не могу отсюда отойти — так сказала Елена Григорьевна, потому что я “открываю концерт”! Тогда я поднимаюсь в зал и смотрю на часы — двадцать минут первого. Елена Григорьевна машет мне рукой и улыбается! Я иду к своему окну и думаю — вот, значит, как ты нас уважаешь?! Опоздал уже на двадцать минут!

В голове у меня совсем пусто, мне очень скучно! Подходит Елена Григорьевна и спрашивает: “Нинуша, ты не устала?” — “Нет, — говорю, — а сколько сейчас времени?” — “Сейчас без четверти час, но я уверена, что он вот-вот приедет и ты выйдешь на сцену! — говорит Елена Григорьевна и прибавляет: — А ты не стой на одном месте, это утомительно! Ты здесь походи!” Я киваю головой. Она уходит в зал, а я остаюсь у окна.

Со мной происходит что-то странное — я не сержусь, не прихожу в бешенство, а я чувствую какое-то удивительное удивление. Я думаю — как может взрослый, пожилой человек не уважать целую Музыкальную школу? Ведь его же кто-то воспитывал и, наверное, объяснял ему то, что нам объяснила Мама?!

Начинается какой-то шум, слышны голоса, кто-то бегает по лестнице. Ко мне бежит Елена Григорьевна. Она улыбается, радуется и зовет меня: “Нинуша, Столярский приехал! Твой выход!”

Я вхожу в зал и смотрю на часы — на часах ровно один час! Он опоздал на целый час!!! Я иду по проходу — в зале довольно много народа, в третьем ряду сидят те, кто принимает у нас экзамен — все довольные, веселые! И тут я понимаю, что я не позволю так себя не уважать! Нет! Я сейчас выскажу свое отношение к Столярскому, еще не знаю как, но я накажу его за это опоздание и за его неуважение ко мне!!!

Я поднимаюсь на сцену, я еще не знаю, что сделаю, но точно знаю, что что-то сделаю. У меня начинает сильно стучать сердце, наверное, оттого, что я очень сильно думаю. Меня объявили, я подхожу к роялю и вдруг понимаю и знаю, что я сделаю! Я смотрю на женщину, которая сидит за роялем — она улыбается и начинает играть вступление. Я стою боком к залу, скрипку не поднимаю, вступление кончается, но я не поднимаю скрипку! У женщины за роялем испуганное лицо, она перестает играть. Тогда я поворачиваюсь лицом к залу, ищу в третьем ряду Столярского, но, наверное, оттого что у меня так сильно стучит сердце — я не могу его найти! Но тут я понимаю — это не важно — посмотреть ему в глаза, а важно то, что я сейчас сделаю! Я медленно поворачиваюсь и ухожу со сцены с опущенной скрипкой. В зале так тихо, что слышно, как тихонько стучат мои туфли!
Я становлюсь на прежнее место у окна, потому что знаю — сейчас прибежит Елена Григорьевна. И она быстро прибегает — у нее расстроенное и удивленное лицо. “Нинушенька! — Кажется, что она даже испугалась. — Почему ты не стала играть? Почему ты ушла?” — “Потому что он опоздал на целый час, он нас не уважает, — говорю я спокойно, — и я не буду ему играть!”

У Елены Григорьевны огорченное лицо, но она говорит мне ласково: “Ты, наверное, очень устала! Иди домой, детка!” Я улыбаюсь ей и иду вниз. “Но тебе теперь четверку поставят!” — говорит она мне вслед. Я киваю головой — мол, пусть ставят!

Дома Бабушка одна — Мама на работе, у Элки в общеобразовательной кончились занятия, экзамен по роялю у них отдельно — и они с Анкой гуляют. Я все рассказываю Бабушке. Она прижимает руки к щекам, долго качается и качает головой, потом говорит: “Деточка! Деточка, ну разве можно так?! Ведь ты даже не знаешь причины его опоздания!!!” Тут у меня от удивления даже рот раскрылся. “А какая может быть причина у опоздания? — Я так возмущаюсь, что начинаю говорить очень громко. — Бабушка, если человек что-то обещал, то он, носом кровь, должен это выполнить! Столярский опоздал на час, значит, он нас совершенно не уважает!!!”

“Ну Деточка, ведь он старый, больной человек — мало ли что могло произойти?” — “Да при чем тут └старый и больной”? — возмущаюсь я. — Раз ты обещал, не важно, старый ты или больной, ты должен это выполнить!” — “Нет, Деточка, — говорит Бабушка, — ты не права: то, что он старый и больной, безусловно, его извиняет! Вот ты подумай над этим, подумай, и ты со мной согласишься!”

Я иду в нашу комнату, подхожу к окну и начинаю вспоминать все, как было, и думать! Я люблю думать у окна! Я вспоминаю все с самого начала, вспоминаю, что нам говорила Мама, вспоминаю, как он опоздал, как я ушла со сцены! Я думаю, думаю и решаю: с Бабушкой я не согласна!

А с собой — согласна!!!

Версия для печати