Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2010, 7

Страна цветов и безобразия

рассказы

Хафизов Олег Эсгатович родился в 1959 году в Свердловске, окончил Тульский педагогический институт. Прозаик, печатался в журналах “Новый мир”, “Знамя”, “Октябрь”, “Дружба народов” и др. Автор книг “Только сон” (1998), “Дом боли” (2000), “Дикий американец” (2007), “Кукла наследника Какляна” (2008). Живет в Туле.

 

Красная звезда

 

Колхоз-миллионер “Красная звезда” был передовым в области. Большинство его тружеников жили вам не в курнбых избах с земляным полом, а в коттеджах с газовым отоплением (АГВ), коврами, цветными телевизорами и ванной, хотя в ванне предпочитали не мыться, а хранить корм для свиней. Председатель колхоза считался областной шишкой, он пинком открывал двери нашего института, где училась его дочь. Но эта разодетая в фирмбу аппетитная первокурсница, которую отец привозил из города на черной “Волге”, с подобострастием косилась на лихих старшекурсников в телогрейках и резиновых ботфортах, пригнанных на картошку.

То была не картошка, а какой-то четырехзвездочный отель. Председатель повелел своим подданным разместить студентов на постой по коттеджам, и нам с Андрюшей Лифке досталась отдельная комната без соприкосновения со старенькой хозяйкой, впрочем довольно предупредительной. Питались мы в огромной столовой, ни размерами, ни интерьером отнюдь не уступающей “Дружбе” или “Отдыху” — самым популярным молодежным кабакам.

На раздаче в этом сельском ресторане работали молодые поварихи в белоснежных колпаках, со скульптурными формами, роскошными черными кудрями, мраморными лицами античных богинь и, что самое странное, с хорошим характером. Таких колхозных итальянок в столовой было всего три, все они были настолько прекрасны, что трудно было определиться с чувствами. А одна из них, дочь нашей хозяйки, после работы приносила матери сумку с объедками для поросят. И мы с Лифке, прохлаждаясь с сигаретами на завалинке после не слишком тяжелого трудового дня, молча провожали взглядами песочные часы ее фигуры, не в силах даже закрыть рот и произнести какую-нибудь мужественную пошлятину.

Еще одной особенностью данной, отнюдь не типичной картошки был подавляющий избыток женского пола. В нашем педагогическом заезде соотношение юношей и девушек составляло приблизительно один к пятнадцати. В смежном молодежном коллективе, именующемся сладкими женщинами и направленном с кондитерской фабрики “Ясная Поляна”, мужиков вообще не было. А в группе из типографии мужчин и женщин было примерно серединка на половинку, но и среди них попадались такие бедовые девки, которые стоили десятка напыщенных педичек.

Одну из типографских девушек звали непривычным для данной эпохи именем Лиза. У нее была толстая русая коса до попы, бесхитростное лицо Марфушки, прозрачные русалочьи глаза и такая полоумная башка, что даже конфузно. Достаточно сказать, что, завидев меня где-нибудь по пути из столовки, эта Лиза молча набрасывалась, валила меня на землю, жадно целовала и тискала на глазах всего нашего добропорядочного педколлектива и собственного бессловесного жениха-печатника, угрюмо взирающего на эту эротику.

А вечерами, когда мы с Лифке сбрасывали сапоги и расслаблялись в своих хоромах в неглиже, целомудренный Андрюша подскакивал, как ужаленный, и стыдливо прикрывал рубашкой свои семейные трусы, почему-то считавшиеся позорными. Поскольку чокнутая Лиза, как Вий какой, стояла на улице, припав к нашему окну, и голодным взглядом сопровождала каждое мое движение. Признаюсь, такая экспансивность Лизы меня немного пугала, но хочешь не хочешь, а я вынужден был поддержать свою репутацию. И на следующий вечер я попросил Лифке удалиться из комнаты на сорок минут, которых оказалось более чем достаточно.

Андрюша Лифке был русский немец. В конце войны его отца депортировали из Казахстана в шахтерский городок Сталиногорск, нынешний Новомосковск. Таких немецких резерваций в подмосковном угольном бассейне было немало, и по сей день в них можно найти вполне русских баб и мужиков с немецкими фамилиями, таких как глава поселковой администрации госпожа Энгельс Любовь Вильгельмовна. Андрюша говаривал, что его отец в результате этого вавилонского плена совсем запамятовал немецкий, так и не освоив русский или казахский, а посему толком не говорил вообще ни на каком языке.

Внешне Лифке был типичный носастый маленький фриц с прямыми соломенными волосами и серыми глазами навыкате. Я так и видел его в униформе вермахта цвета “фельдграу”, с засученными рукавами, с автоматом МР-40 в руках и в тяжелом стальном шлеме. Немецкий, как язык Третьего рейха и братской ГДР, был не в моде. Мы учились на английском отделении, выбранном из-за “Битлз” и “Лед Зеппелин”. Но порою, принимая у девушек полные ведра с картошкой в кузове самосвала, мы дурачились на тарабарском немецком языке, что “этот русский картофельн надо немношечко отпрафляйт нах Дойчлант”, и выходило очень убедительно.

В своем захолустье Лифке участвовал в любительском вокально-инструментальном ансамбле (ВИА). Благодаря этому он умел сносно бренчать на гитаре и тонким голосом ныть жалостные рапсодии своих обожаемых Queen и более доходчивые советские шлягеры. Романтические завывания Лифке в беседке за столовой по ночам манили стаи томящихся девушек, как звуки волшебной флейты дудочника из Гамельна. И наш рейтинг, и без того завидный, возрастал настолько, насколько этого только можно пожелать. Не остался внакладе и мой Андрюша. А поскольку был он щуплым и моложавым для своих двадцати лет, то ему досталось совсем уж юное существо — четырнадцатилетняя воспитанница детского дома Катя, которая приезжала к бабушке на побывку.

Прошатавшись с этой Катей до рассвета, Лифке разбудил меня грохотом сброшенных сапог и, уж поскольку я все равно закурил, стал изливать свои чаяния. Девочка оказалась взрослой не по годам, как все детдомовские. Мыслила она как тридцатилетняя женщина и не жеманничала, как наши шибко умные педички. Из них двоих благородный Лифке казался целомудреннее, а бедовая Катя, похоже, вообще не боялась ничего и никого. Весь остаток ночи я сквозь сон пытался впопад реагировать на неразрешимую нравственную дилемму истинного джентльмена: имеет ли он моральное право сломать невинной девушке целку, если она имеется, и не чревато ли это уголовной ответственностью.

На следующий день в наш образцово-показательный колхоз наехала съемочная группа из киножурнала. Для того чтобы показать культурный досуг студентов на картошке, в столовой накрыли бутафорские столы с фруктами, цветами и сухим вином. По мнению создателей этого документального полотна, именно так, с фруктами, цветами и сухим вином, с задорной песней и задушевной беседой, будущие педагоги коротали долгие осенние вечера после страды.

Режиссер попросил нас как можно оживленнее обсуждать наши насущные проблемы и стал обходить столики с микрофоном. А я, скорчив самую демоническую физиономию, на какую только был способен, обдумывал какую-нибудь дерзость, которую брякну в камеру. Очередь, однако, так и не дошла, заворачивая на более благонамеренных и стриженых персонажей, так что мне пришлось оставить свой сарказм при себе.

Во время технического перекура на крыльце режиссер в белых штанах попросил у меня огонька и завел беседы на самые запретные темы: о показухе московской Олимпиады, о притеснении Высоцкого, об агрессии в Афганистане и т. п. Тет-а-тет этот отъявленный лизоблюд оказался самым отчаянным диссидентом, какого только можно вообразить. И от этого его кино показалось еще противнее.

Лифке на съемках отсутствовал, чтобы его не принудили петь что-нибудь комсомольское. А когда я скоммуниздил со стола бутылку сухого и пошел его искать, он вдруг вывалился на меня из чащи с совершенно безумным видом. Грешным делом я подумал, что он все-таки лишил девственности краснозвездную Лолиту или, что более вероятно, она лишила девственности его. Но произошло нечто еще более удивительное.

Ожидая, пока я сопру со съемок реквизит, Лифке прогуливался по окрестностям колхоза и забрел в какую-то глухомань. Дрожащего огня печальных деревень отсюда совсем не было видно, и вокруг стемнело, как (я цитирую) у негра в жопе. Мой мечтательный друг поднял взоры к небу и увидел… нет, не звездное небо над головой и нравственный закон внутри себя, а самое настоящее НЛО — неопознанный летающий объект, столь модный в данную эпоху.

— Честное слово, Лежек, — бормотал Лифке, принимая трясущимися руками кружку с вином из моих рук. — Никогда в жизни я не верил в эту хренотень, но теперь увидел собственными глазами. Оно летало кругами, потом остановилось, подумало и полетело за мной. Я бегу, а оно за мной! Только не говори мне, что это самолет, потому что самолет не может стоять на месте.

— Это Красная Звезда! За тобой охотилась Красная Звезда, — изрек я.

Потом мы орали песни часов до трех. Типографские принесли чистый спирт. Я забыл, что дал обет не связываться больше с Лизой, и залез ей под колючий свитер. Лиза хохотала, ее плоское тело под жаркой шерстью было горячее и гладкое. Мы заметались в поисках какого-нибудь ложа, я затащил ее в кусты и включил зажигалку, чтобы найти место для телогрейки. И тут от вспышки зажигалки с вершин деревьев взлетели несметные полчища ворон. Все эти вороны начали бомбардировать нас пометом, ловко попадая как на меня, так и на мою избранницу…

Колхозный роман Андрея Лифке кончился еще более печально. Возвращаясь под утро домой, мы распевали песню Михаила Боярского “Пора-пора-порадуемся на своем веку”. Катя шла чуть поодаль, очевидно робея и злясь в обществе высокопарных студенток, которые разглагольствовали о Тарковском, Булгакове, йоге и тому подобных материях. Мимо нас серой тенью мелькнула гибкая кошка. Как вдруг Катя на бегу поймала кошку за хвост и с размаху шарахнула спиной о бетонный столб.

Кошка испустила смертный визг, словно меха гармоники, из которой резко выдавили воздух. И из ловкого, теплого, грациозного маленького зверя превратилась в тряпку. Мы в ужасе смолкли и разбрелись по домам.

После этого Лифке больше не разговаривал с Катей. И через несколько дней она вернулась в детский дом.

Страна цветов и безобразия

Через месяц работы в стройотряде оказалось, что нам начислили всего по 125 рублей. Как обычно, в бараке начался базар, бойцы вскакивали на койки, наперебой орали на комиссара и командира, обвиняли друг друга, но денег от этого не прибавлялось. И мы втроем решили провести оставшийся месяц каникул на югах, вместо того чтобы бесплатно ворочать в карьере бетон от темна до темна. Итак, Жорж, Пиписа и я получили свои 125 рублей и отправились с ними в Сочи, полагая, что при экономном образе жизни этого более чем достаточно. А те скандалисты, которые затеяли революцию, продолжали пахать до конца лета и получили бешеные деньги — по 525 рублей.

Как ни странно, в стройотрядах тогда царила самая настоящая демократия, которую их комсомольские вожаки лет через десять введут по всей стране. И уже тогда было заметно, что демократия у нас представляет собою бестолковый ор, в котором под шумок наживаются именно те, кто больше всех базарил.

Из вещей я взял с собою в дипломате электрическую бритву для сбривания редкой поросли на тех местах, где у Жоржа пышно кустилась окладистая борода, вафельное полотенце, зубную щетку, пасту, роман Фолкнера “The Sound and the Fury”, “Шум и ярость”, который, к слову сказать, не дочитал до сих пор, и еще пузырек с раствором марганцовки. Марганцовка была необходима для того, чтобы промываться после случайных половых связей, на которые мы уповали. Поскольку кто-то из знакомых поведал мне, что таким образом (ХА! ХА! ХА!) можно предотвратить триппер. Зато плавки я почему-то забыл, и на море мне их одолжил один москвич.

В Сочи нас ждало разочарование. Никто из пришедших на вокзал домохозяев не желал селить у себя троицу длинноволосых хиппарей в тертых джинсах, заведомо бедных и склонных к буйству. Если же кому-то из них жадность и застилала глаза настолько, чтобы стерпеть студенческий бардак, они заламывали такую плату, после которой нам было бы нечего есть — рублей пять за ночь вместо двух, на которые мы рассчитывали.

Было, правда, еще несколько зазываний из Абхазии именно по нашему карману и без чрезмерно завышенной моральной планки. И, после нескольких часов маяты на вокзале и тщетного блуждания по сочинским кущам, мы вернулись к армянке из Гагр, которая поджидала нас на вокзале. У нее было всего одно неприятное требование: не водить домой девочек. И мы на переполненной электричке отправились в Абхазию — несколько более “грузинскую” и менее роскошную, чем Сочи, но тоже, вообще-то, прекрасную. В песне тех памятных лет какой-то тип с диким кавказским акцентом пел:

О, море в Гаграх, о, пальмы в Гаграх!
Кто побывал, тот не забудет никогда!

А народная поговорка уточняла: “Абхазия — страна цветов и безобразия”.

Нас поселили в темной комнатке на первом этаже беленого двухэтажного дома, напичканного отдыхающими, как улей пчелами. Хозяином этого, смею сказать, кондоминиума был вальяжный армянин несколько старше нашего возраста, который числился взрывником в некой строительной организации по ту сторону железной дороги, но подавляющую часть времени проводил в своем патио, тетешкая черноглазого сынишку, предаваясь беседам со студентами да порой давая воспитательного тумака своей заполошной жене.

Девушек здесь было меньше, чем в Сочи, поскольку они побаивались так называемых грузин — то есть всех без разбора кавказцев. Так что я таскал неиспользованный флакончик с марганцовкой до тех пор, пока он не разлился у меня в кармане без всякой пользы для здоровья. И надо же, чтобы именно после этого мы отважились познакомиться с двумя девушками из Минска, к которым приглядывались на пляже. Одна была похожа на гибкую, плоскую и смуглую индианку Хешке из художественного фильма “Золото Маккены”. Другая была типичная минчанка, точеная уравновешенная блондинка, вся такая чистенькая и беленькая, что страшно дотронуться.

И однако, я дотронулся. О нет, не благодаря своей дерзости, но лишь под влиянием портвейна, коим наш кравчий Пиписа потчевал нас после обеда (он же завтрак и ужин) в оригинальной распивочной бочке. Итак, черной звездной ночью, когда любимая мною Хешке гибко порхнула купаться в море вместе с двумя отличными пловцами — Жоржем и Пиписой, мы с не менее любимой прекрасной минчанкой Таней сели рядышком на гальку. И тут-то я, уж сам не знаю как, запустил руку ей под кофточку и стал тискать ее восхитительные, прохладные, тугие груди.

Стоит ли говорить, что я был влюблен, как мальчишка, тем более что был мальчишка и влюблен. И знаете ли, дорогие читатели, чем эта любовь кончилась? Тем, что прекрасная минчанка совершенно хладнокровно произнесла:

— Молодой человек, прежде чем массировать мою грудь, вы должны были обработать свои ногти.

Успехи Жоржа и Пиписы были еще скромнее. Вместе с прекрасной индианкой они отплыли далеко в открытое черное море, но в этот момент огни на берегу погасли. Пловцы потеряли берег и не знали, в каком направлении им теперь плыть. Они были близки к панике, но Жорж вовремя опомнился и стал рассказывать анекдоты. Вместо того чтобы утонуть от страха, мои друзья чуть не утонули от смеха и ржали до тех пор, пока мимо не проследовал кораблик с зажженными огнями и они не поняли, что берег в противоположной стороне.

Дни бежали, как говорил Вертинский. Посещение роскошного ресторана “Гагрипш” было нам недоступно. И следующей нашей отчаянной попыткой вступить в беспорядочную половую связь стал поход на главный, не убоюсь этого слова, танцпол, расположенный на пригорке, на самом отшибе длинной авеню, из которой, собственно, и состоит центр города Гагры.

Здесь наши разнузданные вихлянья под столь модный в сезоне ямайский квартет из Германии “Бони М” мгновенно затмили неуклюжие па угрюмых горцев и приковали внимание двух очаровательных москвичек. Пиписа представил меня девушкам как своего друга Элиса из Ирландии. И, составив с девушками танцевальный кружок, я пустил в ход свой английский словарный запас вперемежку с ломаным русским. Причем русские слова в моем “ирландском” произношении почему-то звучали с ярко выраженным грузинским акцентом.

Девушек несколько смутили мои растоптанные сандалии, нехарактерные, по их мнению, для выходцев с Британских островов, а также и то, что я курю сигареты “Прима”, а не “Мальборо”, как большинство моих соотечественников. Им также показалось подозрительным, что я избрал для отдыха скромные Гагры, а не фешенебельный Сочи, где иностранцы действительно попадаются. В целом же они, как ни странно, уверовали в мою неотразимую зарубежность, и мы с Пиписой, а в особенности я, были как никогда близки к нашей вожделенной цели. Если бы не межнациональный конфликт, в котором я вижу провозвестника всех национальных бедствий, охвативших постсоветское, так сказать, пространство буквально через пять-шесть лет после моего посещения города Гагры.

В предыдущих строках своего произведения я уже упомянул, что девушек в Гаграх было гораздо меньше, чем хотелось бы. Они привлекали назойливое внимание кавказских кавалеров, не отличающихся изысканными манерами. И целое землячество этих кавалеров решило выразить свои притязания на переметнувшихся к нам очаровательных москвичек.

Надо признать, что доматывались они довольно тактично, если можно вообще оправдать попытку насильственного разлучения любящих сердец. Конфликт развивался планомерно и поэтапно, в соответствии с некими патриархальными канонами, еще не утраченными нашими бывшими кавказскими соотечественниками.

Сначала от кружка наших соперников отделился совсем малолетний джигит, который поинтересовался, откуда мы будем сами и нет ли при нас оружия, если мы действительно туляки. Удостоверившись, что не каждый житель Тулы носит с собой заряженный пистолет, малолетка поделился информацией с товарищами. После этого джигит постарше потребовал, чтобы мы немедленно сваливали или, по крайней мере, оставили свои притязания на девушек, по праву нам не принадлежащих.

Пиписа, будучи по пьянке персонажем залупастым, но безвредным, навлекал на нас постоянные беды этим невыгодным сочетанием качеств. Он не только не убоялся угроз кавказского парламентера, но, напротив, стал демонстрировать ему свой сломанный нос, а также многочисленные шрамы, покрывающие его многострадальное чело.

— Ты видишь все это! — тонко кричал Пиписа, выпучиваясь своими бледно-голубыми зенками в орлиные очи горца. — И ты думаешь, что после этого меня еще можно чем-то напугать?

Озадаченный этим аргументом, кавказец удалился для совещания в верхах. И последним по порядку, но не по значению, к нам явился совсем уже аксакал, убеленный сединами мужик лет тридцати пяти — сорока, а может — и пятидесяти, ибо в тот период все люди старше тридцати лет сливались для меня в единое малоинтересное сословие мужиков и баб.

— Последний раз прошу, как братьев, уходите, — обратился к нам этот почтенный старец. — Этот девушка нам самим нужен, его мой племянник хочет любить.

Пиписа отвечал аксакалу теми же словами, которые услышал английский генерал, предложивший каре старой гвардии сложить оружие при Ватерлоо. И в результате этой безрассудной дерзости мы едва не потерпели своего Ватерлоо.

Нас обступили в деревьях после того, как музыка кончилась и густая толпа тронулась вниз по дороге. Пиписа рвал на груди рубаху и орал, что скорее умрет, чем попросит прощения, я пытался апеллировать к здравому смыслу старейшины рода, но градус общения явно предвещал серьезные побои ногами. Как вдруг кто-то из супостатов заметил, что наш конфликт лишился всякого смысла. Пока наши бывшие соотечественники пытались нас запугать, а мы пытались делать вид, что вовсе их не боимся, девушки удрали, оставив с носом как нас, так и их.

А что же тем временем Жорж? Что же тем временем наш мощный дзюдоист, свирепостью черного взгляда отнюдь не уступающий самому злобному горцу и даже выдающий себя за грузина в подходящих случаях? Увидев, что мы с Пиписой совсем вскружили голову доверчивым москвичкам, да и число девушек опять не соответствует нашему количеству, он под шумок пригласил на танец девушку со стороны и пошел ее провожать.

Не сговариваясь, мы с Жоржем применили один и тот же прием соблазнения, типичный для студентов иняза. Жорж наплел своей знакомой, что по национальности он француз, но семнадцать лет назад вынужден был переехать из Франции в Россию. Если Жоржу было в ту пору лет двадцать, то получалось, что он покинул свое отечество всего трех лет от роду. Но со своей окладистой бородой Жорж выглядел на все сорок. А потому девушка улизнула от старого французского хрыча, пообещав, что впустит его в свою комнату через окно.

Если верить Жоржу, которому верить, в общем-то, нельзя, то после этого он стал бродить вдоль дома в поисках раскрытого окна, пока не нашел открытую форточку на первом этаже. Спортивному Жоржу ничего не стоило пролезть в форточку и ввалиться в комнату, где пожилая абхазская чета мирно отдыхала в кругу семьи и смотрела художественный фильм “Семнадцать мгновений весны”.

— Здравствуйте, — сказал Жорж, поднимаясь на ноги в свете мерцающего экрана.

— Здравствуйте, — хладнокровно отвечал отец семейства.

— Где выход? — справился Жорж.

— Прямо перед вами, — отвечал хозяин жилища.

Жорж вежливо откланялся и вышел на улицу, под звезды и ароматный ветер юга.

Вот, собственно, и все. Никто нам, конечно, не дал. И эта-то чепуха, как ни странно, осталась самым приятным воспоминанием, какое я способен в себе вызвать.

Версия для печати