Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2010, 7

Экстенсивная литература 2000-х

Абдуллаев Евгений Викторович - поэт, прозаик и критик. Родился в 1971 году в Ташкенте. (Стихи и прозу публикует под псевдонимом Сухбат Афлатуни.) Окончил философский факультет Ташкентского государственного университета. Лауреат "Русской премии" (2005), молодежной премии "Триумф" (2006). Живет в Ташкенте.

Статья Евгения Абдуллаева продолжает разговор о современной поэзии, начатый в №?1 журнала за этот год И. Кукулиным и продолженный в № 4 Л. Костюковым.

 

В начале — личное. Новое столетие я встречал у себя в Ташкенте с высоченной температурой, с нетронутыми салатами и таблетками у изголовья; ровно в двенадцать добавился колокольный звон (рядом находился женский монастырь) и поздравления через громкоговоритель (с другой стороны находилась женская колония).

Так начались мои «нулевые». Пошли годы, напоминающие тревожные телефонные номера: «01», «02», «03»... Падали башни, взрывались поезда, рос ВВП, жить становилось лучше, но не веселее.

Правда, была литература.

Девяностые были для меня годами, почти по Боэцию, «утешения философией»: читал философов и жил дальше. «Нулевые» — хотя философия, конечно, никуда не делась (вон стоит в шкафу) — стали годами «утешения литературой».

Поскольку — перехожу к главному — где-то на границе девяностых и «нулевых» я окончательно перебрался «...с черного хода в литературу, / где канделябры, паркет и булавки» (Глеб Шульпяков).

Паркета и канделябров в моей литературе, правда, не было (возникли только в конце «нулевых», когда взялся за историческую прозу). А булавки были, булавки хорошо помню; и сам на них садился, и другим щедро подкладывал. И все это было прекрасно.

О ней, о литературе «нулевых», и пойдет речь. Теперь надеваю очки и начинаю говорить серьезно.

Пара необходимых уточнений.

Первое. Хотя в заглавии заявлена «литература», разговор будет идти главным образом о поэзии. Но и о прозе — тоже: при всем различии путей поэзии и прозы в «нулевых», просматриваются некоторые общие тенденции, без упоминания которых значительно обеднеет разговор и о поэзии, и о литературе вообще.

И второе. Литературные периоды плохо укладываются в прокрустово ложе хронологии. Так и «нулевые» несколько выпирают из него, начинаясь, назревая, на мой взгляд, где-то уже в 98 — 99-м. Когда после августовского кризиса 1998 года, после бомбардировок Белграда, после взрывов в Москве и начался неоконсервативный поворот, под знаком которого прошло все последующее десятилетие.

 

Немного алгебры

 

Для затравки предлагаю результаты маленького сравнительного исследования, на которое я потратил пару дней, заработав головную боль и «песок» в глазах. 

А именно: я выписал имена живущих русских поэтов, чьи стихи были опубликованы в конце 1997-го, и тех, кто публиковался в конце 2009-го. Сравнил списки и попытался выяснить, изменился ли, и если да, то насколько, «портрет» стихотворца. По двум формальным признакам. По возрасту — что важно с точки зрения смены литературных поколений. И по месту проживания — что дает возможность уточнить географический охват столичными журналами современной русской поэзии.

Для сравнения были взяты три последних номера — октябрьский, ноябрьский и декабрьский — за 1997 и 2009 годы четырех «толстяков»: «Дружбы народов», «Знамени», «Нового мира» и «Октября». А также четвертый номер «Ариона», выходящего, как известно, ежеквартально. Эту целевую выборку можно было бы расширить; однако, думаю, названных пяти журналов вполне достаточно.

Итак, поэты, печатавшиеся в октябре — декабре 1997 года:

 

Максим Амелин, Виталий Асовский, Сергей Бирюков, Игорь Бурдонов, Иван Буркин, Зоя Велихова, Борис Викторов, Татьяна Вольтская, Сергей Гандлевский, Герман Гецевич, Виктор Гофман, Ольга Гречко, Денис Новиков, Ирина Ермакова, Ольга Ермолаева, Евгений Ехилевский, Евгений Карасев, Владимир Коробов, Владимир Корнилов, Эльмира Котляр, Владимир Кривошеев, Ольга Кучкина, Елена Лазуткина, Владимир Леонович, Лев Лосев, Герман Лукьянов, Светлана Львова, Григорий Марк, Татьяна Милова, Мирослав Немиров, Александра Петрова, Анна Саед-Шах, Юрий Кублановский, Александр Ожиганов, Ольга Постникова, Алексей Пурин, Евгений Рейн, Евгений Реутов, Татьяна Риздвенко, Марианна Смирнова, Тим Собакин, Сергей Стратановский, Владимир Строчков, Татьяна Сырыщева, Дмитрий Тонконогов, Игорь Холин, Ян Шенкман, Игорь Шкляревский.

 

А вот вторая группа — поэты, опубликованные в октябре — декабре
2009 года:

 

Тимур Алдошин, Николай Байтов, Гурген Баренц, Наталья Бельченко, Константин Ваншенкин, Владимир Васильев, Вячеслав Васин, Лилия Газизова, Дмитрий Гасин, Екатерина Горбовская, Борис Горзев, Вадим Жук, Натан Злотников, Наталья Изотова, Тамара Искандерия, Вечеслав Казакевич, Геннадий Калашников, Алена Каримова, Михаил Квадратов, Вадим Керамов, Юрий Кобрин, Владимир Колесников, Всеволод Константинов, Владимир Кочнев, Константин Кравцов, Марина Кудимова, Сергей Кузнечихин, Инга Кузнецова, Марина Кулакова, Вячеслав Куприянов, Ольга Кучкина, Арсений Ли, Лариса Миллер, Юрий Милославский, Станислав Минаков, Валерий Мишин, Рафаэль Мовсесян, Олеся Николаева, Виталий Пуханов, Татьяна Ризд-венко, Ольга Родионова, Геннадий Русаков, Анна Русс, Владимир Сали-мон, Михаил Сухотин, Марина Тарасова, Дмитрий Тонконогов, Илья Фаликов, Адель Хаиров, Олег Хлебников, Юлий Хоменко, Оля Хохлова, Вик-тор Черкевич, Феликс Чечик, Александр Шуралев, Хисматулла Юлдашев, Надежда Ярыгина.

 

Первое, что бросается в глаза, — оба списка почти совершенно не совпадают. Конечно, за двенадцать лет кто-то ушел из литературы. Кто-то (Холин, Лосев, Викторов, Корнилов…), — увы, из жизни. И все же несовпадение двух списков говорит по крайней мере об установке журналов на представление как можно более широкого поэтического спектра, на незацикливание на «своих» авторах. Увеличилось и число имен: 48 — в списке 1997 года против 56 — в списке 2009-го.

Изменилась географическая представленность, если судить по месту проживания авторов на момент публикации. Стало меньшим преобладание  авторов из Москвы (с Подмосковьем) — с 62,5 процентов в 1997 году до 50 в 2009-м. Несколько «сдал» позиции Питер — с 10 процентов до 3. Почти вдвое сократилась доля русских поэтов из «дальнего зарубежья»: с 17 процентов до 9.

Возросло число поэтов из других российских городов. Если в списке 1997 года фигурируют только три «нестоличных» поэта (6 процентов), то в прошлогоднем их уже 15 — более четверти. Увеличилось и число поэтов, проживающих в бывших союзных республиках. В первом списке значится всего один поэт из «ближнего зарубежья», в списке-2009 их уже пять. Таким образом, толстые журналы стали менее «москвоцентричны», более открыты авторам из, условно говоря, российской провинции и из бывших республик.

Причины такой трансформации я попытаюсь определить ниже, пока скажу о втором признаке — о возрастной, поколенческой представленности.

С одной стороны, очевиден уход поэтов самого старшего поколения — тех, кто родился в десятые — тридцатые годы прошлого века. В списке 1997-го они составляли четверть всех имен, а 2009-го — одну десятую.

С другой стороны, затормозился и приход нового поколения: тех, кому на момент публикации еще не было тридцати. В списке 1997-го их шестеро (12,5 процента), а в 2009-го — только трое (5 процентов). Возрос средний возраст авторов — с 48 лет до 52.

Должен сказать, что у меня эти цифры, свидетельствующие о некотором «старении» современной русской поэзии в последнее десятилетие (речь идет, подчеркну, о поэзии, а не графомании — ей, как любви, все возрасты покорны), не вызывают удивления. Мне уже приходилось писать о том, что наиболее яркие поэтические имена последнего времени — это, условно говоря, «пятидесятилетние»: Аркадий Штыпель, Андрей Грицман, Борис Херсонский, Ирина Ермакова, Мария Галина, не говоря уже о продолжающих активно публиковаться Николаевой, Кенжееве, Айзенберге и других крупных поэтах той же поэтической генерации[1].

И все же на фоне сетований на активный промоушн «поколения нулевых», на то, что толстые журналы «переклинило» на молодых поэтов (А. Кузнецова) и двадцатилетние заполняют чуть ли не «тридцать процентов журнальной площади» (Я. Шенкман), эти цифры свидетельствуют об обратном.

Я сделал небольшой проверочный тест. Высчитал средний возраст авторов стихотворных подборок в журнале «Воздух» (2007, № 1, 2), который наиболее часто упоминается как один из главных промоутеров молодого поэтического поколения.

Но ситуация и здесь оказалась аналогичной. Средний возраст поэтов «Воздуха», разумеется, ниже, но далеко не «молодежный» — 42 года. Достаточно вспомнить из истории литературы, сколько поэтов до этого возраста просто не дожили либо доживали, но уже не поэтами — а прозаиками, критиками, издателями, редакторами...

Что, пожалуй, для меня оказалось некоторой неожиданностью — это цифры, которые я получил, сопоставив списки прозаиков, публиковавшихся в те же самые три последних месяца 1997 и 2009 годов в тех же толстых журналах (кроме не публикующего прозу «Ариона», разумеется).

Хотя в плане географической представленности «прозаические» списки дают совершенно аналогичную картину спискам «поэтическим» (то же сокращение доли авторов-москвичей — с 73 до 58 процентов — и увеличение числа «нестоличных» российских прозаиков и прозаиков из бывших республик), поколенческая представленность обнаруживает совершенно иной вектор. Если средний возраст авторов поэтических подборок возрос с 48 лет в 1997 году до 52 в 2009-м, то у авторов прозы он, напротив, сократился почти в полтора раза — с 52 до 35 лет. И происходит это как раз за счет прихода нового поколения — тех прозаиков, кому на момент публикации еще не было тридцати. В списке 1997-го их всего 12 процентов; в списке 2009-го — 24, то есть вдвое больше. Напомню: в «поэтических» списках их доля в два раза же и сократилась
(с 12,5 процента до 5).

Опять же это «омоложение» прозы можно объяснить тем, что более-менее известные прозаики в «нулевые» имели возможность сразу издавать свои книги, в то время как для молодых, начинающих авторов именно столичный толстый журнал продолжал оставаться наиболее престижной «площадкой» для предъявления своего текста (поэты же, увы, всех возрастов и степеней известности не слишком избалованы издательствами, не говоря уже о микроскопических тиражах). Хотя причина, скорее, в общем преобладании прозы в литературе «нулевых» — аналогично, скажем, тридцатым годам девятнадцатого века, когда, как писал Гоголь, «распространилось в большой степени чтение романов <...> и оказалось очень явно всеобщее равнодушие к поэзии».

И последнее, на что наводит сопоставление публикаций 1997-го и 2009-го. Это — крайне незначительное, на мой взгляд, изменение в общей стилистике подборок за двенадцать лет. Я здесь, понятно, перехожу от количественных данных к вещам менее верифицируемым, однако впечатление по прочтению возникает именно такое.

Можно, конечно, списать это на то, что почти во всех вышеперечисленных журналах поэзией занимаются те же люди, что и в 1997 году, и проблема, следовательно, в консервативности поэтических вкусов «толстожурнальных» редакторов. Или на то, что старшие поэты-«консерваторы» упорно не желают уступать дорогу молодым — как это было, скажем, в литературе семидесятых — начала восьмидесятых. Такой вот «трон старцев, тюрьма молодежи», как пел Щербаков.

И все же, думаю, дело совсем не в консерватизме старших поэтов и не в каком-то «заговоре редакторов». Наоборот, заметно, что редактора четырех «толстяков» в 2000-е стали, скажем, более толерантны к верлибру и поэтическому эксперименту (а редактор «Воздуха» Кузьмин — напротив, к более традиционной силлаботонике). И что большинство «старших» поэтов — хотя бы те самые «пятидесятилетние», которых я назвал выше, — как раз более чем сочувственно относятся к поискам и экспериментам «младших» поэтов.

Так в чем же причина?

Чувствую, что настало время предъявить основной тезис этой статьи. Тезис, сформировавшийся у меня за последние несколько лет и подтвержденный и уточненный теперь с калькулятором в руках.

А именно, что русскую поэзию «нулевых» можно сравнить с непрерывно расширяющейся сферой. Что на смену интенсивному освоению «возвращенной» литературы (прежде всего, модернистской, до этого непубликовавшейся или непереводившейся по идеологическим соображениям) пришел период экстенсивного расширения поэтического поля. И что это расширение не встречало ни политических, ни географических, ни поколенческих, ни эстетических препятствий.

Теперь постараюсь пояснить этот тезис, начав с перечисленных препятствий; точнее, с их отсутствия.

 

 

Без политики

 

Для начала стоит вспомнить, насколько активно весь предшествующий период (середина восьмидесятых — середина девяностых) политика влияла на литературу. Когда реабилитация политических имен шла об руку с публикацией запрещенных авторов и текстов. Когда вместе с потеплением отношений с Западом пошел поток западной и русской эмигрантской литературы. Когда одновременно с возникновением множества новых партий и организаций шло размножение литературных групп и объединений.

Наконец, когда неолиберальным экспериментам в политике и экономике соответствовал интерес к неомодернистским экспериментам в литературе. Что неудивительно: и неолиберализм в политике, и неомодернизм в литературе базируются на сходных принципах — приоритете индивидуального над коллективным, глобального над национальным, экспериментального над традиционным...

К концу девяностых обе эти парадигмы, и неолиберальная в политике, и неомодернистская в литературе, оказались фактически исчерпанными.

Политика переполнилась пестрой массой образов, слоганов и симулякров, не обеспеченных реальной политической силой; все больше терялось доверие к западной рыночной модели, к Западу в целом; началось отчуждение разочарованных масс от политики.

В литературе, правда, неомодернистский вектор — от умеренного «бродскизма» до самых радикальных экспериментов — не возобладал настолько жестко, как неолиберальный в политике; соответственно, меньше было и разочарований. Тем не менее последствия экспансии рынка и здесь ощущалась не менее болезненно. Бум коммерческого книгоиздания с его ориентацией на средний, консервативный и примитивный вкус вытеснил неомодернизм и вообще более-менее «высоколобую» литературу из российского и постсоветского книжного и коммуникационного поля. Отсюда ориентированность неомодернисткой литературы девяностых на Запад: на славистов, на грантодателей, на осевших в Европе и США русских литераторов (что зачастую было одним и тем же). Отсюда же — отчуждение отечественного читателя и от коммерциализировавшейся литературы, с ее текстами-фантомами и текстами-симулякрами, и от той части неомодернистской литературы, которая предпринимала попытки как-то встроиться в новый контекст (через перформансную деятельность, выстраивание имиджа — на память сразу приходит Д. А. Пригов[2]).

Сходит на нет политическая востребованность современной русской литературы. Если в годы «перестройки» литераторы сами активно шли в политику, а в девяностые — привлекались в различные политические пиар-проекты, то к концу девяностых они оказываются полностью вытесненными из этой сферы звездами эстрады, спорта и т. д. Дало о себе знать и отделение литературы от государства (как следствие радикального применения неолиберальной модели с ее идеей минимизации государственного патронажа), фактически посадившее литературу на голодный паек.

В «нулевые» эта синхронность процессов в литературе и политике в какой-то мере сохраняется, однако уже без «форматирования» со стороны политики; здесь и политика и литература скорее отражают некий общий Zeitgeist, «дух времени». 

В политике происходит переход от неолиберальной модели к неоконсервативной. Угасает партийная борьба, сокращается число негосударственных игроков на политическом поле. Западный вектор слабеет, предпринимаются попытки вернуть утраченные позиции в зонах прежнего советского влияния — на Ближнем Востоке, в странах «третьего мира», но главное — на постсоветском пространстве. С выстраиванием «вертикали власти» восстанавливаются властные и символические связи Москвы с российскими регионами. При этом неолиберальная риторика не отменяется полностью — она вписывается в общий неоконсервативный мейнстрим. Возникает эклектичная ткань, соединяющая в себе разные, прежде несоединимые идеологические посылы.

В литературе — нечто схожее. Прежде всего, происходит исчезновение новых групп, течений, объединений и размывание границ между существовавшими. (Что неудивительно: периоды размножения литературных групп в русской истории всегда совпадали с периодами политического брожения[3].) Размножение литературных журналов и альманахов сходит на нет, равно как и попытки издавать литжурнал в глянцевом формате; укрепляются позиции старых толстых журналов, но при меньшей, чем когда-либо прежде, политической ангажированности. Несмотря на все связанные с этим ресурсные издержки, этим журналам удается сохранить неолиберальный дух девяностых. (Противоположный пример — «Литературка», успешно вписавшаяся в неоконсервативный тренд за счет значительного понижения планки качества.) В «толстяках» печатаются и либералы, и умеренные почвенники, и государственники, и радикал-консерваторы; главное — литературный уровень текста.

Восстанавливаются литературные связи Москвы с российскими регионами. Еще в 99-м Дмитрий Бавильский писал, что «„вся” поэзия <...> сфокусирована в Москве» — а нестоличная «местная писанина чаще всего имеет вполне легитимный статус рукоделия»[4]. В конце 2000-х — даже при сохранившихся центростремительных токах, заставляющих литераторов со всей ойкумены перебираться в Москву, — подобного утверждения не встретишь. Что и подтверждают результаты нашего исследования; число текстов нестоличных литераторов на страницах столичных журналов выросло, и выглядят они отнюдь не «рукоделием».

Регенерируются, как и в политике, связи на постсоветском пространстве. Растет интерес к новым именам русской литературы бывших республик[5], равно как и к нерусскоязычным авторам (здесь наиболее очевидное открытие «нулевых» — Сергей Жадан). Переводы с языков «братских народов» уже не воспринимаются, как когда-то, литературной поденщиной; многие столичные поэты по собственному почину и безвозмездно переводят современную поэзию прежних республик: белорусскую, грузинскую, узбекскую, украинскую...
А крупные журналы — не только «Дружба народов», которая на этом всегда специализировалась, но и «Октябрь», «Арион», «Новая Юность» — охотно эти переводы публикуют.

Конечно, можно заметить, что это литературное «собирание земель» — как внутри России, так и на постсоветском пространстве — все более активно поддерживалось властью: через новые премиальные институты, проекты, фонды. Но и здесь сложно говорить о некоем «политическом заказе». В том, что столичные «толстяки» стали более внимательны к нестоличной и постсоветской литературам, мне видится скорее результат встречи двух вполне литературного происхождения тенденций. С одной стороны, естественной усталости столичных читателей и критиков от «московского текста» с набором одних и тех же реалий (а откуда другим взяться?) и интереса к тому, что за пределами МКАДа. А с другой стороны — появления новых поэтических сил в российской провинции и в некоторых постсоветских республиках, которые стремились через московские журналы и площадки выйти из провинциального гетто. Все это, разумеется, тоже в какой-то мере политика, но — внутрилитературная, «малая».

Что до «большой» политики, то на протяжении 2000-х литература наименее, чем когда-либо, испытывала ее влияние. Что не означало, что литература сделалась аполитичной: напротив, как я попытался показать в другом месте, в поэзии неожиданно пробилась интересная гражданская лирика[6]; а «политизация» прозы «нулевых» — с ее военной темой, антиутопиями и «новым реализмом» (который вернее было бы назвать натурализмом, и отнюдь не новым) — вообще заслуживает отдельного разговора.

Но все это опять-таки происходило вне «большой» политики, без выстраивания с властью привычной схемы «оппозиция — коллаборационизм». Что не исключало отдельной «точечной» оппозиционности и «точечных» же случаев сотрудничества (порой — вполне продуктивного); общий климат определялся не этой «точечностью».

Поэтому, как бы мне ни нравилась статья Льва Данилкина в январском «Новом мире», с одним ее тезисом не соглашусь: что литература «нулевых» ждала «звонка Путина» и всячески «семафорила, что она отличается от стандартного шоу-бизнеса, что она готова „остановиться по требованию” и даже в каком-то смысле мобилизоваться»[7].

Возможно, кто-то такого звонка и ждал; уже то показательно, что такие ожидания считалось неприличным проговаривать вслух. Помню на конгрессе Фонда Достоевского (2005 г.) тот смех, которым ответил зал на призыв одного гиперактивного участника подготовить «обращение к Президенту от имени деятелей литературы» с просьбой «всячески поддержать» и т. д.

И символично, что именно с окончанием десятилетия такие «обращения» пошли буквально одно за другим. То начинается оживленная дискуссия «кому и сколько дадут» — после обещания Путина поддержать толстые журналы. То сам Лев Данилкин выдвигает захватывающие дух проекты огосударствления литературного процесса[8]. То «Независимая» призывает государство взять под контроль книготорговую сеть[9]. И это все серьезно, и никакого смеха в зале уже не слышно.

«Сотрудничество с государством, — успокаивает Данилкин, — не позорный коллаборационизм, а нормальный этап писательского развития, для тех, у кого есть на это энергия»[10]. Хорошо, но как быть, если энергии, скажем, — нет, а талант — есть? Хорошо, когда «два — в одном», и в одном авторском флаконе соединяются и талант и энергия, причем энергия, замечу, специфическая — номенклатурно-пробивная. Но такое сочетание, как известно, не часто. Чаще встречается талант без номенклатурной энергии. А еще чаще — энергия без литературного таланта.

Конечно, «возвращение» государства в литературу может принести и какую-то пользу — если при этом не произойдет переформатирования под идеологический (неоконсервативный) заказ. А гарантий, что этого не произойдет, что на гребне не окажутся вот эти, с энергией, но без таланта, — увы, нет. «Литература никогда не упустит возможность укусить ту руку, которая ее кормит» (Э. Кернан); от этого редко кто из «кормильцев» в восторге. Единственное, что можно было бы желать, — чтобы были созданы такие условия, например через налоговые льготы, при которых помогать литературе стало бы выгодно и престижно.

Правда, это уже тема другого разговора и другого — нового, начавшегося — десятилетия. В актив же ушедшего запишу то, что поле политики, власти не выступало препятствием и не «форматировало» экстенсивное развитие литературы — ни административно, ни идеологически, ни, главное, эстетически.

 

 

Без эстетики

 

Об эстетике стоит сказать подробнее, поскольку расширение литературы «нулевых» шло не только в разряженном политическом пространстве, но и при отсутствии сколько-нибудь ясных эстетических концепций.

Это особенно заметно при сравнении с предшествующим периодом. Вспомним лавину, которая обрушилась в конце восьмидесятых — начале девяностых. Эстетические идеи русских философов Серебряного века; Бахтин; новая волна интереса к Лотману, Аверинцеву; психоаналитические, экзистенциалистские, неомарксистские, феноменологические, герменевтические теории... И все это — за какие-то пять — шесть лет. Не говоря уже о работах постструктуралистов и теоретиков постмодернизма, которые продолжали переводиться и выходить все девяностые.

Шло и интенсивное освоение всего этого массива. Это видно по вышедшим в конце восьмидесятых — девяностые текстам философов (К. Свасьяна, В. Малахова, М. Рыклина, В. Махлина), филологов (С. Зенкина, М. Эпштейна, А. Эткинда, Т. Венедиктовой), литературных критиков и теоретиков
(К. Кобрина, В. Курицына, А. Скидана) — я назвал далеко не все имена. Все это подпитывает и без того активный процесс разделения и брожения в литературе: разнообразные иронизмы, метаметафоризмы, метареализмы, концептуализмы, конкретизмы...

В конце девяностых начинает ощущаться некоторая эстетическая усталость. Возможно, от передозировки — слишком многое потребовалось переварить и продумать. Избыток концепций вызвал их как бы взаимную аннигиляцию, равенство всего со всем, тотальный релятивизм. «Многие испытывают нечто вроде эстетической оторопи», — замечал Сергей Гандлевский[11]. Или — ироничный скепсис. «Я за Тюрчанку из Шираза, сгорая в гибельном чаду, / Отдам и Юнга и Делёза, и Ясперса и Дерриду», как писала Мария Галина.

С другой стороны, к концу столетия поток эстетических идей иссякает. Угасает интерес к деконструкции, слово «постмодернизм» начинает вызывать изжогу — а новые эстетические идеи не «вбрасываются». Последним заметным веянием в российской филологии и литературной критике в начале 2000-х становится социоанализ Пьера Бурдье — однако, как разновидность социологизма с его редукцией эстетического к социальному и экономическому началам, он скорее способствовал вытеснению эстетических проблем из литературной дискуссии, подмене их разговором об «институциях» и «символических капиталах»[12].

Оскудевает само поле эстетики; из него просто уходят. Почти одновременно не стало Аверинцева, Бибихина, Чередниченко. Карен Свасьян, одна из ярких надежд конца восьмидесятых, погружается в затяжную антропософию. Владимир Малахов переходит от разработки герменевтических идей к этнологии — где, безусловно, им сделано много, но вот герменевтическая, «гадамеровская» линия в российской эстетике так и осталась лишь намеченной. После ряда ярких исследований, соединявших психоанализ с дискурсивным анализом Фуко, все реже публикуется Александр Эткинд. Михаил Эпштейн озаботился спасением русского языка и начал в изобилии творить новые слова — порой, не спорю, любопытные, однако в целом отдающие химическим вкусом бульонных кубиков из гуманитарной помощи. Действительно же интересные идеи Эпштейна, вроде изобретения некой новой дисциплины — скрипторики[13], остаются слегка набросанными, словно автор сам успевает потерять интерес, едва высказав их.

И почти гласом вопиющего в пустыне звучали в середине «нулевых» призывы Вл. Новикова к филологам перейти от «гносеологического скепсиса к риску гипотез, от констатаций к идеям, от ценностного релятивизма к личностной эстетической деятельности»[14]. Я, правда, не совсем понимаю, что это за зверь — «личностная эстетическая деятельность»; похоже, речь идет о создании эстетических моделей, теорий, концепций. А это уже действительно нечто из Красной книги «нулевых» — если какие-то концепции и выносились на обсуждение, то, скорее, пытающиеся обосновать полную относительность и в конечном счете ненужность эстетической рефлексии. Кроме подновленного и загримированного марксизма в виде социоанализа Бурдье, явилось еще подновленное шпенглерианство, возвещающее закат и конец искусства, литературы и вообще всего и всяческого творчества; я имею в виду теории композитора В. Мартынова[15]. Правда, на фоне общего «молчания эстетики» и эти идеи могли вызвать даже некоторый резонанс.

Я не хочу сказать, что существование литературы без вбрасывания в нее новых эстетических теорий, без их конкуренции — обязательно плохо. Порой литература даже страдала от избыточной эстетизированности. Как, например, в двадцатые годы девятнадцатого столетия, когда обилие эстетических схем лишало критиков необходимой непосредственности восприятия, — что, кстати, стало одной из причин недооценки Пушкина. И все же именно периоды интенсивного создания эстетических концепций и теорий были одновременно периодами «бури и натиска» в литературе: возникновения и соперничества литературных течений, школ, направлений.

Неудивительно, что в «нулевые», с их эстетической (и, добавлю, политической) индифферентностью, не возникло новых групп и направлений, а прежние либо мирно кончили жизнь самоубийством, либо продолжают чисто номинальное существование. Групповая литературная идентичность уступает место «сетевой» (калькируя английское networking): например, «липкинской» — среди участников семинара в Липках или «дебютской» — среди лауреатов этой премии. Или — «региональной», поскольку в начале 2000-х были заметны
«...многочисленные попытки декларировать единство и специфичность регионального литературного пространства» (Д. Кузьмин)[16]. Например, Перми, Владивостока, Ташкента... Что отчасти находит подкрепление в интересе современных гуманитарных наук к проблеме специфичности места, ландшафта[17]. И все же, будучи причастным к одному из этих концептуальных усилий — к попыткам сформулировать специфику «ташкентской поэтической школы», — вынужден признать крайнюю сложность и проблематичность этой задачи. Дело приходится иметь с объектом («местом»), для «внутреннего наблюдателя» интуитивно ясным, но ускользающим от описания, от эстетической проявленности. Отсюда неустранимая двусмысленность, неубедительность таких описаний для «внешнего наблюдателя»; их как бы предполагаемая экзотичность, хотя речь идет, как заметил Алексей Иванов, не об экзотике, а об экзистенции[18].

Так что приходится признать — прежняя парадигма, расфасовывающая поэтов по направлениям и группам, уже не срабатывает.

И если говорить о статье Ильи Кукулина, которой и открылась эта дискуссия о  поэзии 2000-х, то я полностью солидарен с критиком, когда он отказывается применительно к ней от разговора о направлениях[19]. Но — тут я должен кое-что добавить. Дело в том, что при этом Кукулин сразу же начинает постулировать некие «эстетические тенденции», которые, как он пишет, «по-разному взаимодействуют в творчестве разных авторов». Названия этих тенденций и «эстетических методов» у Кукулина  весьма загадочны. «Микромонтаж смысловых жестов». «Транссубъективность». «Перевод для другого в себе». Что это означает, как правило, не поясняется; редкие же пояснения, которые дает критик, скорее запутывают: «Одной из самых ярких тенденций поэзии 2000-х стало развитие своего рода молекулярного смыслового анализа». (Поэтому, наверное, я эту «яркую тенденцию» как-то не разглядел: видно, совсем уж молекулярный анализ…)

По сути же это все тот же прежний «направленческий», «групповой» взгляд на литературу. Кукулин лишь формально заменяет «направления» свежеизобретенными «эстетическими тенденциями». Причем тут же — возможно, неумышленно — совершает подмену термина, заменив «эстетические тенденции» на «эстетические методы» (что, согласитесь, не одно и то же),  после чего производит их реификацию, овеществление — например, едва только заявив о транссубъективности, сразу же начинает рассуждать о поэтах-«транссубъек-тивистах».

Сама статья Кукулина написана так, словно ее автор все еще пребывает в середине девяностых. Словно неомодернистская парадигма все еще в силе, эстетические концепции все еще хлещут с Запада и из отечественных «запасников» полноводной рекой… Впрочем, процитирую лучше из спорной, но честной статьи Андрея Аствацатурова: «Еще каких-нибудь десять лет назад неомодернисты чувствовали себя в контексте отечественной культуры весьма вольготно и уверенно <…> Но времена меняются, как это иногда бывает <…>
Им [неомодернистам] до обморочности неуютно в той маргинальной нише, где они волею судеб оказались. Они желают верховодить, оценивать, надзирать», пытаясь при этом опереться на авторитет «своих литературных пращуров, высоких модернистов» начала прошлого века[20].

В статье Кукулина как раз и превалирует эта идея непрерывности и неотменяемости литературного авангарда. Что видно хотя бы по попыткам представить персоналии статьи в виде верных хранителей и продолжателей авангардных традиций начала прошлого века, когда Кукулин, например, именует поэта Скандиаку[21] «авангардисткой», заявляя, что «ее статус в современной поэзии отдаленно напоминает статус Хлебникова в 1910 — 1920-е годы ХХ века»...

Дело, конечно, не в личных предпочтениях — в отношении многих поэтов мои симпатии как раз вполне совпадают с симпатиями Кукулина (Херсонский, Круглов, Родионов...). И не в стремлении критика нащупать какие-то новые эстетические тенденции — это-то можно только приветствовать. А в том, что разговор об эстетике и о стихах подменяется снова классификациями и дедуцируемыми ex nihilo таксономиями, выдающими желаемое (с точки зрения отмеченного Аствацатуровым стремления неомодернистов «верховодить и оценивать») — за действительное.

Впрочем, проблема даже не в неомодернизме — против которого я ничего не имею, просто считаю его эстетически исчерпанным (уже или пока — покажет время), — а в самом методе. Поскольку мне в разговоре о стихах кажется важнее противоположный путь. Не волюнтаристски-дедуктивный, а, условно говоря, умеренно-индуктивный, от частного — к общему. Вчитаться в поэтический текст, полагая его важнее литературных статусов и принадлежности авторов к тому или иному течению. Дать прозвучать самому стихотворению, микшируя собственный комментаторский голос.

А что до течений и групп... «Каюсь, что я в литературе скептик, чтоб не сказать хуже — и что все парнасские секты для меня равны, представляя каждая свои выгоды и невыгоды. Ужели невозможно быть истинным поэтом, не будучи ни закоснелым классиком, ни фанатическим романтиком?» (Пушкин. Письмо к издателю «Московского вестника», черновая рукопись). Что тут еще добавить?..

Без Запада

 

В восьмидесятые — девяностые поток переводимой западной классики двадцатого века (как и поток философии и эстетики) еще создавал впечатление сохраняющейся избыточности, жизненности западной литературы. Да и хронологически те десятилетия еще были ближе ко временам «классиков»: Элиот, Паунд, Целан, Сартр, Ионеско, Бёлль... — все это виделось еще где-то рядом, на расстоянии одного-двух поколений. Казалось, что Запад так и будет оставаться экспортером новых литературных течений и имен.

С конца девяностых литературная ориентация на Запад заметно ослабла. Как, отчасти, и в политике — но без ее, думаю, воздействия; просто общий вектор. И причина этого не только в России и ее возросшей закрытости, но в тех процессах, которые происходят на Западе. А именно в том, что, как пишет в своей книге «Мир без смысла» — интеллектуальном бестселлере девяностых — Заки Лаиди, на Западе после окончания «холодной войны» возник «кризис смысла». «Мы не имеем в виду под этим начало шпенглеровского заката Запада, который так часто провозглашался и столь же часто отменялся», — поясняет Лаиди; речь о неспособности нынешнего Запада обосновать универсальность собственных оснований, порождать новые смыслы в отсутствие внешнего врага. «Источники смысла и исторически наличные модели оказались исчерпанными»[22].

В литературе это ощущается особенно остро. Наиболее заметные и переводимые западные прозаики «нулевых» — Коэльо, Браун, Буковски, Бегбедер... — в русском литературном сообществе вызвали неоднозначную, скорее скептическую реакцию. Что касается западной славистики — того ее сегмента, который занимается современной русской литературой, — то, несмотря на отдельные исключения, уровень шестидесятых — восьмидесятых годов прошлого века ею безнадежно потерян. «Запад», его университетские, писательские, издательские и премиальные институты все более перестают восприниматься как важный источник легитимизации для русского литератора.

Эту де-вестернизацию русской литературы 2000-х можно оценивать по-разному. Можно считать ее признаком провинциальности и низкой конкурентоспособности на мировом литературном рынке. Можно — естественной «протекционистской» реакцией на размывание национальных литератур. Главное, что после вестернизационной эйфории конца восьмидесятых — девяностых, затронувшей литературу не в меньшей степени, чем политику, пришел период более критичного, холодного взгляда на Запад.

Что касается поэзии, то тезис о ее застое на Западе вообще стал общим местом российской литкритики «нулевых». Как несколько категорично высказался в ходе «новомирской» дискуссии Леонид Костюков: «Возникает впечатление, что ббольшая часть чудесных находок уже в прошлом, что русское стихосложение (а вслед за ним — и поэзию) ждет скучная старческая общеевропейская судьба»[23].

Это утверждение, правда, вызвало полемический ответ на сайте OpenSpace: «Подобные утверждения о состоянии мировой или европейской поэзии <...> почти всегда произносятся именно так, впроброс, как если бы аргументация была излишней. Между тем хотелось бы по крайней мере представлять себе степень осведомленности критика (вообще критика, не именно Леонида Костю-кова, который далеко не одинок в подобном отношении к мировому контексту) о происходящем в актуальной франко-, немецко- и англоязычной поэзии, не говоря уже о поэзии польской, хорватской или португальской. Если это представление составлено по редким, случайным (и, увы, далеко не всегда адекватным) журнальным публикациям, говорить не о чем. Если же автор действительно знаком с текстами Ингер Кристенсен, Бориса Билетича, Леса Мюррея, Пола Малдуна, Димитриса Яламаса и Казимиро де Брито (здесь могли быть и другие имена), то хотелось бы какого-то более подробного, что ли, разговора
о том, чем эти стихи такие уж старческие, скучные, недопоэтические и др.»[24].

Благодарю анонимного автора OpenSpace’а: по его «наводке» я внимательно прочел некоторые доступные в Интернете тексты (как оригиналы, когда позволяло знание языка, так и переводы) названных поэтов. А прочитав — прилива энтузиазма не испытал. Как не испытывал его и до этого, читая современных западных поэтов, слушая их выступления... Нет, я совсем не считаю эти тексты «недопоэтическими». Причина в данном случае не в качестве и не в «старчестве»[25]. А в крайне незначительном поэтическом влиянии этих имен — на месте которых, как совершенно справедливо замечает опенспейсовский обозреватель, «могли быть и другие имена». Представьте, чтобы можно было в литературной критике начала 1820-х, упомянув Байрона и Гёте, сказать: ну, здесь могли быть названы и другие имена... Спорили о другом: лучше Байрон Шекспира или хуже (Кюхельбекер настаивал: хуже). Или в 1890-е годы, когда, например, молодой Густав Шпет, как он признавался, сначала полюбил Верлена, после Верлена — русских символистов и только потом — Пушкина.

Правда, бывали в истории русской поэзии времена, и довольно длительные, когда поэтический «экспорт» с Запада был почти равен нулю. Между 1830-ми и 1890-ми, к примеру; то есть аккурат между Байроном с Гёте и французскими символистами. Когда имен в немецкой, французской, английской поэзии было достаточно — Имени не было. Что не стало фатальным для русской поэзии — она также претерпевала этап экстенсивного развития, обновляясь за счет освоения прозы, бытового языка, фольклора... Это, конечно, не значит, что знакомство с современной западной и вообще — мировой поэзией сегодня не обязательно. Напротив. И если тот же OpenSpace начнет публиковать краткие сюжеты о современных западных (восточных, южных...) поэтах — я первый сниму шляпу. Пока же — по крайней мере, в отношении прошедшего десятилетия — я вынужден констатировать минимальное влияние современной западной поэзии на русскую, а хорошо это или плохо — другой вопрос.

 

 

Без Бродского

 

И наконец, последнее без.

В 1996 году ушел Иосиф Бродский. Ушел, оставив «нулевые» без поэта № 1 и с непрекращающимися спорами о себе, своей роли, о следах своего влияния на того или иного автора. 

«С уходом далеко не каждого даже великого поэта остается ощущение глобальной завершенности, — пишет Игорь Шайтанов. — Все бывшее до себя завершил <...> Пушкин („наше все”). Потом эта идея возникла со смертью Блока...». Третьим в этом ряду стоит Бродский — именно ему выпало «быть завершителем», «завершить столетие, до конца которого он немного не дожил»[26].

Как должно житься литературе после ухода «завершителя»?

Наверное, неважно, мелко, второстепенно. Наверное, с большим количеством эпигонов. Без новых проблесков.

Однако, к счастью, этого не происходит. После Пушкина появляется Лер-монтов, потом Фет, Некрасов... Не эпигоны, не так ли? После смерти Блока приходит Заболоцкий, Вагинов, обэриуты. Я уже не говорю об акмеистах и футуристах, появившихся еще при жизни Блока.

Дело в том, что рядом с поэтом-завершителем оказывается поэт-начинатель. Значительно уступающий «завершителю» не столько в степени известности среди современников (это как раз необязательно), сколько по своему дару, по мастерству, по уму и вкусу. И все же именно благодаря его странноватым, почти на уровне графомании, какофонии, стихам литература «справляется» с уходом поэта-завершителя: появляются авторы вполне оригинальные — и оригинальные во многом благодаря тому, что, искренне восхищаясь Пушкиным, сумели тем не менее усвоить уроки Бенедиктова. А преклоняясь перед Блоком — проштудировать Хлебникова.

Собственно, имена названы. Закрывающий Пушкин — открывающий Бенедиктов. Да, читать Бенедиктова невозможно. Скажем, «Наездницу» (1835 г.):

 

Люблю я Матильду, когда амазонкой
Она воцарится над дамским седлом,
И дергает повод упрямой рученкой,
И действует буйно визгливым хлыстом.
<...>

И носится вихрем, пока утомленье
На светлые глазки набросит туман...
Матильда спрыгнула — и в сладком волненьи
Кидается буйно на пышный диван.

 

Но именно Бенедиктов распахнул поэтический язык для «бытового, непрепарированного слова» (Л. Гинзбург). Для той сверхэкспрессии, которую Пушкин бы никогда себе не позволил. И мимо Бенедиктова почти никто из поэтов второй половины XIX века не смог пройти. Начиная с Лермонтова — у которого, как заметил еще Шевырев, чувствовалось влияние как Пушкина, так и Бенедиктова. И — через Некрасова, который начинал как подражатель Бенедиктова, — завершая, возможно, Андреем Белым (поэтом) или даже Мариной Цветаевой. И, разумеется, Игорем Северяниным (а через него — на нашего современника Воденникова, статус которого — если воспользоваться чудесным выражением Кукулина — отдаленно напоминает статус Северянина). А некоторые строки Бенедиктова и сегодня звучат вполне свежо:

 

А вот «В тёмном лесе» — Матрёна колотит.
Колотит, молотит, кипит и дробит,
Кипит и колотит, дробит и молотит.
И вот — поднялась, и взвилась, и дрожит...

 

Следующая пара, на мой взгляд, более очевидна: завершитель Блок — открыватель Хлебников. Как писал еще Мандельштам, «...Вся поэтика девятнадцатого века — вот границы могущества Блока»; а о Хлебникове — что «он наметил пути развития языка»[27].

Для чтения Хлебников почти непригоден и невозможен:

 

Вши тупо молилися мне,
Каждое утро ползли по одежде,
Каждое утро я казнил их —
Слушай трески, —
Но они появлялись вновь спокойным прибоем...

 

И невозможен не в силу своей «авангардности» или пресловутой зауми — а из-за резкого (для той эпохи) расширения поэтического языка. За счет неологизмов, глоссолалий, ритмических сломов, парадоксальных рифмовок. С чем сам поэт часто не мог совладать и что оставляло впечатление — как и в случае большинства стихов Бенедиктова — гениального черновика. Так оно в принципе и было — чистовики писали уже другие.

И наконец, последняя пара.

Завершающий Бродский — открывающий Айги.

Я не отношусь к поклонникам Геннадия Айги. Отталкивает и не всегда мотивированная фрагментарность, и некоторая примитивность сравнений, и поминание Бога, где надо и не надо, и какая-то серьезность, почти торжественность тона:

 

дорога все ближе поблескивает: будто поет и смеется!
легка — хоть и полная — тайн
словно все более светится светом ее
Бог — долго-внезапный!.. — о пусть не споткнется — и пусть доберется
до брошенной деревушки!
ласточки реют — светясь
словно воздушная — все ближе над полем
веет — теперь уже чем-то «домашняя»
дорога — как шепот!
как чье-то дыхание
в дверь

 

Читать Айги — почти невозможно. Учиться у Айги — почти необходимо. И дело не в его пресловутой известности на Западе. А в том, что Айги произвел еще одно важное расширение русского поэтического языка. Впустив в него пустоты, молчание, пробелы между словами, которые оказываются важнее самих слов.

Поэтому соглашусь с Дмитрием Бавильским: «Идеальный поэт будущего (если он возможен) соединит в себе, быть может, неоклассическую ясность с синкопированным ритмом Айги»[28]. И хотя в «нулевые» такой поэт не возник, однако вектор — движение от «здорового классицизма» Бродского к минимализму, усечению строф, попыткам заставить «работать» бумагу — заметен у многих поэтов, и об этом, наверное, стоит написать отдельно, не подравнивая походя авторов под очередную тенденцию.

 

 

В итоге

 

Без притока молодых имен. Без политики. Без эстетики. Без Запада. Без Бродского.

С чем она тогда — литература «нулевых»? Куда шло и к чему привело это несдерживаемое экстенсивное расширение, графически подчеркнутое двумя нулями?

Вернемся еще раз к спискам, с которых начался разговор; еще раз — теперь уже без «задних» статистических целей — проглядим имена...

В списке 97-го можно заметить и дебютную «толстожурнальную» публикацию Максима Амелина — со стихами о комете, которые стали своего рода визитной карточкой поэта («Гневной богини ожившая статуя, / светлая вестница зла! // Что ты еще предвещаешь, хвостатая? / что на хвосте принесла?»). Там же — одна их первых публикаций Ирины Ермаковой — чье широкое признание пришлось уже на вторую половину «нулевых». У других поэтов — например Владимира Строчкова, Алексея Пурина, Сергея Бирюкова — новое десятилетие по публикациям (их числу и «наполнению») не сильно отличалось от предыдущего, что тоже неплохо. Реже, к сожалению,  стали слышны голоса Татьяны Миловой и Яна Шенкмана (как поэта — в последнее время, увы, и как критика).

О том, что «открывает» список конца 2009-го, говорить еще, разумеется, рано. Можно лишь радоваться стихотворным удачам — которые в 2009-м, как и в 97-м, как и всегда, наверное, — «единственная новость, которая всегда нова». 

Я, например, рад за Ингу Кузнецову («Новый мир», 2009, № 9), которая после перерыва вышла с новыми стихами — «заговаривающимися», с парадоксальным ассоциативным рядом:

 

я мама и мамонт а шкура у меня внутри
снаружи стекло не дотрагивайся смотри
все то что я чувствую вспыхнет бегущей строкой
а зверь из меня никакой

сама и не знаю как вывернутая наружу
космата стеклянна я вынесла жар и стужу
и не раскололась и не вымираю с ребенком играю
пока протираются линзы и чистятся ружья

 

Или отмечу новый стихорассказ Юлия Гуголева («Октябрь», 2009, № 10), почти весь выросший из странноватого созвучия «Россолимо» и «Иерусалим»:

 

Есть на Россолимо тихий двор,
там всегда цветы зимой и летом,
есть там и автобус и шофер,
но рассказ мой будет не об этом...

 

Или подборку Анны Русс («Новый мир», 2009, № 10), на грани песни, с включением эстрадных штампов, интонаций, но так, что в итоге это становится поэзией:

 

Трубка, прости, я не могу тебя снять
Вон, глядь, мой любимый пошел
Мой пустоглазый, глядь
Переступает ногами сердце мое отнять

Сердце мое распять, разбить и разъять
Переступает ногами все у меня отобрать
Прости, телефон, я сейчас не могу тебя взять
Вон пошел мой любимый, глядь...

 

Я не хочу сказать, что эти стихи отражают «эстетические и антропологические сдвиги» (И. Кукулин) или что в них слышны «интонации нового века» (Л. Костюков). Я просто выбрал — почти наудачу — несколько интересных, на мой взгляд, текстов. И мог бы, разумеется, сказать о них больше, да и имен мог бы назвать поболе из списка. (А сколько еще публикаций за пределами списков...)

Мало ли это? Для меня — достаточно. Конечно, хотелось бы еще и новых течений, литературных манифестов; большего числа молодых имен, идущих не в прозу, а в поэзию (профессиональную); новых эстетических концепций...
И чтобы в час ночи тебя будили телефонным звонком (как Мандельштам Эйхенбаума, сообщая о Вагинове): «Появился Поэт!».

Хотелось бы. Но и с нынешней поэзией — экстенсивной, расширяющейся, захватывающей прозу и интересно с прозой взаимодействующей, с интересно сочетающей верлибр и силлаботонику, с демонстрирующей предельное разно-образие стилей и голосов, — мне пока не скучно. Что до перемен... Я подожду.



[1] А б д у л л а е в Е. Автор умер. Да здравствует... — «Арион», 2008, № 3,
стр. 24 — 25.

[2] См. об этом не потерявшую актуальности статью Андрея Василевского «Назна-чающий жест» («Новый мир», 1997, № 4).

[3] Например, с середины 1810-х по середину 1820-х годов; с начала 1900-х по середину 1920-х; и наконец, с середины 1980-х до середины 1990-х. Это совпадает и с периодами всплеска религиозного «сектантства», возникновения и распространения религиозных групп — чему опять-таки мы были свидетелями с середины восьмидесятых до почти конца девяностых.

[4] Б а в и л ь с к и й  Д. Новые стихи. Попытка концепции. — «Дружба народов», 1999, № 5.

[5] Например, Борис Херсонский, Александр Кабанов (Украина), Андрей Иванов (Эстония), Владимир Лорченков (Молдова), Вилен Манвелян, Мариам Петросян (Армения), Ербол Жумагулов, Михаил Земсков (Казахстан), Алексей Торк (Кыргызстан) и др.

[6] А б д у л л а е в  Е. Террор, война и… Новая гражданская лирика в поисках языка, темы и субъекта. — «Дружба народов», 2010, № 2.

[7] Д а н и л к и н  Л. Клудж. — «Новый мир», 2010, № 1.

[8] Д а н и л к и н  Л. О книгах. Январские тезисы: что нужно сделать с книжками, чтоб всем от этого стало лучше <http://www.afisha.ru/blogcomments/6001/>.

[9] Глубоко и бесповоротно. Система книгораспределения нуждается в помощи государства. — «Независимая газета», 2010, 28 апреля <http://www.ng.ru/editorial/
2010-04-28/2_red.html>
.

[10] Д а н и л к и н  Л. О книгах…

[11] А л е х и н  А.,  Г а н д л е в с к и й  С. Поэтический ландшафт эпохи голоцена. — «Арион», 1994, № 4, стр. 16.

[12] О чем мне уже приходилось недавно писать — см.: «Истина, метод и рынок.
О новом социологическом литературоведении». — «Вопросы литературы», 2009, № 6.

[13] Э п ш т е й н  М. Скрипторика. Введение в антропологию и персонологию письма. — «Топос. Литературно-философский журнал», 2008, 20 октября <http://topos.ru/article/6467>.

[14] Филология — кризис идей? Дискуссия. — «Знамя», 2005, № 1.

[15] М а р т ы н о в  В. Конец времени композиторов. М., «Русский путь», 2002; его же. Пестрые прутья Иакова. М., МГИУ, 2008. Вполне присоединяюсь к оценке этих теорий в статьях Аллы Латыниной (Слово в визуальном мире. Владимир Мартынов о конце времени русской литературы. — «Новый мир», 2009, №10) и Ирины Роднянской (Пророки конца эона. Инволюционные модели культуры как актуальный симптом. — «Вопросы литературы», 2010, № 1).

[16] К у з ь м и н  Д. Русская поэзия в начале XXI века. — «РЕЦ», 2008, № 48, стр. 35.

[17] «Вопрос о роли места, то есть о роли „где”, все более и более привлекает внимание ученых и философов. Скажем, в культурной антропологии важную роль приобретает понятие ландшафта, который начинает рассматриваться как средоточие памяти и истории» (И о н и н  Л. Новая магическая эпоха. — «Логос», 2005, № 2 (47), стр. 157.

[18] См.: «Москва — место для тех, кому в России скучно…». — «Огонек», 2009, № 8. <http://www.kommersant.ru/doc.aspx>.

[19] К у к у л и н  И. «Создать человека, пока ты не человек…» Заметки о русской поэзии 2000-х. — «Новый мир», 2010, № 1.

[20] А с т в а ц а т у р о в  А.  Плохая хозяйка. Неомодернизм и современность: Джойс против Улицкой? — «Частный корреспондент», 2010, 23 марта <http://www.chaskor.ru/article/plohaya_hozyajka_16161>.

[21] О текстах «авангардистки Скандиаки» я уже писал («Бобовые короли». — «Арион», 2007, № 4) и ничего нового и обнадеживающего пока добавить не могу.

[22] L a ї d i  Z.  A World Without Meaning: A crisis of meaning in international politics.
L.; N. Y., «Routledge», 1998, р. 74, 123.

[23] К о с т ю к о в  Л.  Интонации нового века. — «Новый мир», 2010, № 4.

[24] Огненная субстанция подлинной лирики <http://www.openspace.ru/literature/projects/10038/details/17277>.

[25] И даже не в верлибре, который Костюков считает выражением «конвенциальной „мировой поэзии”», — с чем я отчасти бы не согласился: у многих западных поэтов — например Викарама Сета (Seth), Адама Фоулдза (Foulds), Дерека Монга (Mong), Франка-Андре Жама (Jamme) — есть и рифмованные стихи.

[26] Ш а й т а н о в  И.  Дело вкуса: Книга о современной поэзии. М., «Время», 2007, стр. 482.

[27] М а н д е л ь ш т а м  О. Сочинения в 2-х томах. Т. 2. М., 1990, стр. 189, 209.

[28] Б а в и л ь с к и й  Д. Сон-во-сне. — «Арион», 1996, № 4.

Версия для печати