Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2010, 6

Периодика

(составители А. Василевский и П. Крючков)

 

ПЕРИОДИКА

“Альтернация”, “АПН”, “Ведомости. Пятница”, “GZT.RU”, “Завтра”, “InLiberty.ru/Свободная среда”, “Коммерсантъ”, “Крещатик”, “Лехаим”, “Литературная Россия”, “НГ Ex libris”, “Неприкосновенный запас”, “Новая реальность”, “Новая Юность”, “Новое русское слово”, “Новые хроники”, “Однако”, “OpenSpace”, “ПОЛИТ.РУ”, “Рабкор.ру”, “Российская газета”, “Русский Журнал”, “Русский Обозреватель”, “Сеанс”, “Сетевая словесность”, “Сибирские огни”, “SvobodaNews.ru”, “TextOnly”, “Toronto Slavic Quarterly”, “Фонтанка.ру”, “Частный корреспондент”

Евгений Авдеенко. Татьяна Ларина – как выйти замуж без разврата. – “Новые хроники”, 2010, 27 марта <http://novchronic.ru>.

Текст лекции Е. А. Авдеенко “Замужество Татьяны Лариной” (из лекционного курса “Библейские основы русской идеологии”). “Татьяна иначе, чем Онегин, воспринимает то, что ей определено. То, что Онегина ударило как рок, Татьяна чувствует как свою судьбу. Человеку это дано – идти по своему пути”.

“В недавних событиях русской истории кто встал против современного человека, когда он пришел с Запада как поработитель? Эмблемой современного человека был Наполеон. Кто встал против него? Москва. Для Пушкина Москва – радость. Для героини Москва – конечный пункт утомительного пути”.

“(1)Евгений Онегин(2) заканчивается идеей принятия смерти”.

Михаил Айзенберг. Вещь в себе. – “OpenSpace”, 2010, 31 марта <http://www.openspace.ru>.

“В поэтическом подполье 70-х все надо было создавать заново, поэтому идеи завоевания почти отсутствовали. Экспансия ничем не вознаграждалась, и авторы старались занять не максимальное, а оптимальное пространство. Ивану Ахметьеву для этого потребовалось заново изобрести минимализм”. “Это слова, впервые догадавшиеся, что они стихи. Стихи Ивана Ахметьева прямо показывают нам, как на самом деле близки и родственны отношения поэзии и обыденного языка. Насколько легче было бы изъясняться, если бы они уже вошли наконец в родную речь в ранге своего рода идиоматических выражений, наподобие цитат из (1)Горе от ума(2)”.

Ольга Балла. Шестидесятые навсегда. – “Рабкор.ру”, 2010, 27 марта <http://www.rabkor.ru>.

“Уникальность шестидесятых, по моему разумению, в том, что они стали временем очень убедительной, очень естественной и очень сильно пережитой иллюзии конца иллюзий”.

“Люди хотели (1)правды(2) – причем по умолчанию подразумевалось, что правда не сможет не укладываться в наши ожидания, не сможет не соответствовать требованиям, например, гармонии, осмысленности, справедливости мира... Как-то само собой ожидалось, что (1)правда(2) будет если и не комфортной для человека, то во всяком случае – вполне человекосообразной и человекосоразмерной – и уж точно не сможет быть разрушительной для самого существа человека”.

“Утопичность, создаваемые ею напряжение и динамика кажутся мне (может быть – тоже наследие шестидесятых?) жизненно необходимым компонентом всякой культуры. <…> Стремление к (1)правде(2) (как и способность ее, эту конечную правду, вынести) – это тоже своего рода утопия. Но без нее, подозреваю, не будет ни самой правды, ни какого бы то ни было движения – кроме движения к распаду”.

Баррикады против диктатуры меньшинства. Диалог двух критиков. – “Литературная Россия”, 2010, № 10, 12 марта <http://www.litrossia.ru>.

В беседе с Андреем Рудалевым (Северодвинск) екатеринбургский критик Сергей Беляков говорит: “Никогда не думал, что придется в литературной критике прибегать к марксистскому (1)классовому анализу(2), но что поделаешь, лучшего инструмента здесь не найти. Почти что вся (1)остросоциальная(2) проза (за некоторыми исключениями) в либеральных и центристских журналах принадлежит перу людей молодых и сравнительно бедных, их детство и юность пришлись на девяностые, дебют в литературе – на нулевые. (1)Соцпроисхождение(2) определило их взгляды на жизнь, их темы, их интересы. Они обратились к темам, которые давно уже не интересовали либералов, которые давно не были (1)по зубам(2) почвенникам”.

Альгерд Бахаревич. У крикета другие правила, или Мой домашний учитель Герберт Уэллс. Эссе. Перевод с белорусского Светланы Буниной. – “Новая Юность”, 2010, № 6 (93) <http://magazines.russ.ru/nov_yun>.

“Дело в том, что мне давно стало понятно, что мистер Уэллс повлиял на мое воспитание куда больше всех моих учительниц. Как и мистер Дойл, мистер Стивенсон, мистер Скотт, месье Дюма и Верн. Герберт Уэллс был, однако, самым строгим из этих педагогов”.

“Он ставил перед нами совсем не подростковые вопросы: кто мы и зачем мы, например. Он безжалостно вводил понятие (1)чужого(2) – в его онтологическом смысле. Он первым, задолго до доцентов, рассказал нам про материю и дух. Он наполнил для нас неожиданным содержанием обычное, простое слово (1)время(2), которое тогда было дребезжащим (ибо – школьный звонок) (1)вр-р-р-р-е-е-менем(2)”.

“В текстах мистера Уэллса мы видели то, что хотели видеть; как и все юные существа, мы не дослушивали нашего учителя до конца”.

Михаил Богатов. Прагмагерметика: поэт Виталий Пуханов. – “Новая реальность”, 2010, № 13 <http://www.promegalit.ru>.

“В этом эссе не будет процитировано ни строки из стихов Виталия Пуханова. Это – принципиальная позиция, основные особенности которой будут объяснены ниже. Попытка построить текст о прагмагерметике, руководствуясь принципом того, о чем пишешь – пусть таким будет этот эксперимент”.

Среди прочего: “Совершенно недавно, в личной беседе с Юрием Орлицким, мы обсуждали проблему моностиха. Юрий Орлицкий сказал об избыточности термина (1)поэзия(2) перед лицом эффективного для филологической работы термина (1)стих(2). Ведь поэтическим может быть что угодно – рассвет, кинофильм, настроение, – а посему применение предиката (1)поэтический(2) к имеющемуся стихотворному тексту похоже на некий ритуал, который придает простым хлебу и вину на нашем столе статус иного рода: hoc est corpus meum. Или: сей стих поэзия есть. Акт, который имеет некоторое метафизическое значение, но, при этом, никак из наличного стиха не проистекающий”.

В этом же номере “Новой реальности” – подборка стихотворений Виталия Пуханова.

Владимир Бондаренко. Авангардная сущность поэта. – “Литературная Россия”, 2010, № 12, 26 марта.

“Помню, он [Юрий Кузнецов] взъярился, когда при первой публикации поэмы (1)Детство Христа(2) в газете (1)День литературы(2) мы с большой буквы напечатали слово Бог. Что противоречило его замыслу”.

Эдуард Бояков. “В Москве культурная жизнь засохла и окаменела”. Беседовала Ольга Романцова – “GZT.RU”, 2010, 31 марта <http://gzt.ru>.

“Если говорить коротко, театр – это единственное нецифровое искусство. Это единственное искусство, которое нельзя превратить в конвейер, механизм, снова и снова воспроизводящий одно и то же, тиражирующий самое себя. <…> То, что случается с человеком в зрительном зале, случается здесь и сейчас. И нигде больше”.

Дмитрий Бутрин. Глаз народа. – “InLiberty.ru/Свободная среда”, 2009, 25 марта <http://www.inliberty.ru>.

“Просто китайская радиоэлектронная промышленность научилась делать видеокамеры размером с грецкий орех стоимостью $20 за горсть – поэтому демонстрация этих истин, ранее доступная лишь спецгруппе ФСБ, теперь при желании осуществима детьми среднего школьного возраста. И это еще цветочки. Скажите, господа, а что ж мы будем делать, когда через 5 - 6 лет та же китайская промышленность будет делать те же камеры размером с булавочную головку (с батарейкой на 5 лет вперед и широкополосным доступом) по той же цене – $20 за горсть?”

“Информационный взрыв, начавшийся в конце XX века, только что случился – понятие (1)частной жизни(2) будет трансформироваться, и, боюсь, о неприкосновенности частной жизни в нынешних терминах <…> надо будет постепенно забывать. Все могут узнать о всех все, что захотят, единственная эффективная защита – не государство, а невозмутимость и жизнь в соответствии со своими и только своими представлениями о том, что такое хорошо и что такое плохо”.

Вертикали и горизонтали. – “Сеанс”, 2010, 3 марта <http://seance.ru>.

Говорит Михаил Угаров: “Вертикальное искусство – это когда любой разговор сводится к иерархии: Бог, ад и я посередине. На этом вся классика построена, и это хорошо, но уже слишком много шедевров в такой системе координат снято и сыграно. Мне гораздо интересней горизонтальное построение – повседневная жизнь человека, которая очень слабо отражена. Она всегда слабо отражалась. Скажем, реалии XIX века. Исследователю понятно, что из крупных авторов вроде Достоевского или Толстого о реальности можно получить минимум информации о времени. Они слишком крупные, их интересуют большие темы и большие вопросы. Но берешь какого-нибудь автора пятого ряда и получаешь очень серьезные и интересные реалии той жизни”.

“Мне кажется, что сегодня в искусстве категорически не хватает реальности. Да что в искусстве, ее не хватает и в нашей жизни. Самое страшное в нашей жизни – это невидение реальности, отказ от восприятия реальности. Человеку очень страшно находиться здесь и сейчас. Он живет или будущим, или прошлым. Здесь и сейчас ему нервно, тяжело, он не знает, что сказать, как поступить, – по-моему, это очень драматичное состояние, которое нужно зафиксировать”.

“Мы не можем больше существовать в мире Чехова или, скажем, Вампилова. Существовать в мире Вампилова – это как жить в родительском доме. Существовать в современном тексте – здесь и сейчас написанном – это жить самостоятельной жизнью, своей, незащищенной. Так интереснее”.

Все зависит от порядка слов. Беседу вела Ирина Логвинова. – “Литературная Россия”, 2010, № 11, 19 марта.

Говорит Сергей Гандлевский: “Я всю жизнь по своей неосведомленности не попадал в ногу с модой (когда модной по-настоящему была, скажем, стадионная поэзия). Я был довольно невежественным мальчиком, и я утолял свою страсть к стихам – Пушкиным. В общем, так на всю жизнь и повелось. Я действительно всегда немножечко не в курсе дела”.

“Хороший серфер – это человек, который просто хорошо чувствует стихию воды. И она за него делает все сама, ведь волна куда сильней человека. И хороший поэт – это тот, кто хорошо чувствует стихию языка. А язык умнее любого из нас, потому что это склад смыслов, которому очень много тысяч лет”.

“<…> в молодости крайне важно бежать стайкой. Дружить, завидовать друг другу, ревновать друг друга и перенимать друг у друга какие-то навыки, чтоб потом уже предаться – кто после тридцати, кто после сорока – этому благодатному одиночеству, иногда с признательностью вспоминая былые годы”.

Алексей Герман. “Обрушиваются надежды на несколько поколений”. Беседу вела Елена Некрасова. – “Фонтанка.ру”, 2010, 6 марта <http://www.fontanka.ru>.

“Я считаю, что от всех нововведений, которые я видел в кино за 45 лет, ничего хорошего не произошло. Ну, разумеется, кроме свободы, но она была коротка”.

“Что ж, нам не впервой. Вот только обрушиваются надежды на несколько поколений молодых, непоротых режиссеров, современных людей с нормальными человеческими помыслами, свободно занимающихся свободным искусством”.

“<…> ничего хорошего я от реформ в искусстве не видел. Я видел уничтожение, я видел людей, трясущихся от страха, я видел людей, кающихся в том, чего они не совершали. Я видел необыкновенное человеческое мужество. Я видел великих поэтов, не зная, что это великие поэты. Я видел Ахматову, Бродского. Я довольно хорошо знал Заболоцкого, не понимая, с кем я общаюсь. Я даже Пастернака видел, не понимая, кто передо мной. А ведь недавно мы видели Тарковского, Феллини, Куросаву. И некоторые даже похлопывали их по плечу”.

Федор Гиренок. Наука без надежды. – “Завтра”, 2010, № 10, 10 марта <http://zavtra.ru>.

“Науку изобрели аутисты и шизофреники – такие, как Архимед. Наука стала их виртуальной крепостью, иллюзорным убежищем, в котором они спасались и до сих пор спасаются от своего вечного врага, от социума”.

“Аутисты и шизофреники, ускользая от объятий социума, создали великий симулякр. И этот симулякр они назвали истиной. Люди не от мира сего всегда будут опасны для общества, ибо общество построено на лжи. Наука – это не способ деятельности человека, не социальный институт. Это воображаемый экскурс в то, что может оказаться истиной, путешествие туда, где грезы становятся объектами, а заблуждения – практически оправданными истинами”.

“Современная наука, как, впрочем, и современное искусство, возникает в тот момент, когда аутистов и шизофреников силы реального выдавили из их убежища, когда в науку пришли нормальные люди, так называемые реалисты”.

“Современная наука сама стала неотъемлемым элементом социальной реальности, утратив напряжение разрыва между воображаемым миром и реальным. Хочу заметить, что без этого напряжения не может существовать сознание не только ученых, но и у любого человека вообще. Современная наука – это наука, в которой на место сознания встал язык”.

Екатерина Дёготь. Одинокая гармонь. – “Ведомости. Пятница”, 2010, № 11, 26 марта <http://friday.vedomosti.ru>.

“Но как-то неприятно осознавать, что твоя интеллектуальная позиция вдруг совпадает с государственно-политической”.

Дометий Завольский. Правозащитник Сталин и дизельпанк. – “АПН”, 2010, 5 марта <http://www.apn.ru>.

Среди прочего: “Лет десять назад в рекламе или в развлекательных телешоу, служащих для нее упаковкой, иногда использовались культурные или исторические отсылки, даже довольно сложные. Ныне в сходных материалах предельная интеллектуальная нагрузка состоит в обыгрывании образов даже не кино-, а телеперсонажей, считающихся общеузнаваемыми, либо в эксплуатации масскультовых псевдостилей, (1)раскрученных(2), прежде всего, той же рекламой: лжедальневосточного (кимоно, катаны, утробно-визгливые звуки), лжероманского (фламенко, мускулистые брюнеты, крикливые красотки) и т. д. Если воспользоваться строчкой Саши Черного, в ход уже идут (1)пародии на пародии(2) (рифма – (1)чревоугодие(2)). В рафинированном виде претворяется в жизнь принцип общества потребления, подмеченный Жаном Бодрийяром: идея потребления (в том числе – потребления коммерческого телепродукта) потребляется как самодостаточный продукт. И здесь уже (в отличие от опытов пелевинского героя) положение стремится к абсурду: образы, которые должны привлекать внимание к продукту за счет своей узнаваемости, на деле обретают ее, ибо мелькают на экране. (1)Россия, которую мы потеряли(2), в этом медиапасьянсе сводится все больше к неуместному использованию (1)I(2) с точкой да твердых знаков, да к неостроумным образам каких-то купчин и (1)енералов(2), глупость которых должна потрафить нынешним (1)людям в бумажных воротничках(2) (как окрестил невзыскательных (1)менеджеров(2) тот же Саша Черный)”.

Сергей Ильин (Мюнхен). Мнимая неизбежность. Размышления о феномене самоубийства в связи с кончиной Роберта Энке. – “Крещатик”, 2010, № 1 <http://magazines.russ.ru/kreschatik>.

Среди прочего: “Но допустим, что ни болезнь, ни старость не кончались бы тем, чем они кончаются. То есть смертью. Предположим, что за ними следовала бы метаморфоза. Да, самое обыкновенное превращение человека в обезьяну или жабу, змею или насекомого, птицу или рыбу, словом, в кого угодно (сообразно, скажем, наклонностям его характера). И допустим, далее, что процесс этот был бы, во-первых, естественным, а во-вторых, неизбежным. Что же, встает вопрос, согласились бы мы на подобные чудовищные с человеческой точки зрения превращения, если бы их от нас потребовала мать-природа? Да или нет? Но не согласиться значит попросту убить себя, потому что другого выхода просто нет... И почему-то думается с цинической долей достоверности, что мы позволили бы природе проделать над собой любую метаморфозу, при условии, что она мастерски это сделает. Мастерски означает в данном случае – абсолютно естественно и неотвратимо, то есть точно так, как (1)навязаны(2) нам болезнь, старость и смерть. <…> И если бы путь этот не оканчивался смертью, а вел к дальнейшим метаморфозам: от высших животных к низшим и далее к насекомым, а потом к растениям и в конце концов к неорганическому миру – всего лишь крайний и самый неблагоприятный случай реально допускаемой буддистами реинкарнации! – что же!.. мы, очевидно, проделали бы и такой путь. Мы попросту привыкли бы к нему, как привыкаем совершать обычный наш (1)маршрут(2) – от рождения к смерти”.

Борис Кагарлицкий. Сектанты. – “Рабкор.ру”, 2010, 17 марта <http://www.rabkor.ru>.

“Некоторое время назад Александр Тарасов написал, что левого движения в России нет, а есть только отдельные личности, придерживающиеся левых взглядов. Сначала я с ним спорил, но по здравому размышлению склонен согласиться”.

“Наслаждение левых – говорить правильные слова о неправильном мире. Чем более неправильным с нашей точки зрения является мир, тем больше удовольствия мы получаем, критикуя его. А вот практические действия по изменению мира не могут доставить такого удовольствия”.

“Наши левые любят скучное кино и заумные книги, перегруженные философской лексикой и красивыми, непонятными терминами. Это язык посвященных. Такой язык очень хорош для закрытой касты, всячески заботящейся о самоограничении, о том, чтобы, не дай бог, не впустить в свою среду посторонних и новичков, не прошедших долгий и сложный процесс проверки и инициации”.

Максим Кантор. Диоген с погашенным фонарем. Могут ли “сложные люди” найти общий язык? – “Российская газета” (Федеральный выпуск), 2010, № 44, 4 марта <http://rg.ru>.

“Чтобы родился новый и настоящий (1)сложный человек(2), требуются не денежные влияния. Требуется прежде всего ужаснуться, как Радищев, тому горю, которое живет вокруг нас”.

“Сегодняшний (1)сложный человек(2) – особенно если он молод – одинок настолько, насколько это вообще возможно представить”.

“Интеллигенция России некогда была адвокатом народа перед начальством, голосом безъязыкой толпы, выразителем боли. <…> Однако после революции 1917 года и репрессий тридцатых годов интеллигенция посчитала, что народ – простой и темный – предал своего (1)сложного(2) адвоката. Интеллигенция обиделась и долго вынашивала месть народу. После тихой (1)контрреволюции(2) перестройки выяснилось, что месть удалась. Не будет больше интеллигент апеллировать к милости высших общественных судий, призывая сжалиться над ходоками из деревни. Отныне никаких рассказов детям о страданиях чернорабочих! Пожалеешь таких вот несчастных, которые механически ржавой лопатой мерзлую землю долбят, а бывшие лишенцы возьмут да и самого защитника кайлом махать отправят. Было решено: последствия русского бунта таковы, что лучше защищать существующий порядок вещей, то есть власть. Так русская интеллигенция стала адвокатурой начальства перед народом. Ее новая задача – рассказывать народу о том, почему богатые всегда правы и почему они тоже плачут”.

Илья Киреев, Андрей Мостовой. Ультраправильный рэп. – “Завтра”, 2010, № 10, 10 марта.

“Белый рэп – вот, пожалуй, наиболее точное определение новой контркультуры. За ним стоят белые люди, делающие музыку для белых людей и избравшие формой выражения своих мыслей – речитатив, который лишь по традиции считается изобретением черных. Да, эта культура нашла признание в трущобах Гарлема, но, например, многие эксперты от стиля называют самым первым рэпером Маяковского!”

“Другая отличительная черта новой контркультуры – ее география и остросоциальная составляющая. Обычно любое новое молодежное течение распространяется от Центра – эрго Москвы – к окраинам. Так происходит со всеми веяниями, но не с рэпом, который получил невероятную популярность в Сибири, на Урале и Юге России. Ну, а социальность лирики рэп-исполнителей напрямую связана с географией. (1)Рэперы, как акыны, читают о том, что видят(2), – поясняет Андрей Бледный. А жители (1)городов, где нет метро(2), видят сегодня мало хорошего: профессиональную преступность и неосознанное насилие, алкоголь и наркотики”.

Капитолина Кокшенева. Эрос. Женщина. Река. – “Литературная Россия”, 2010, №10, 12 марта.

“Своей новой повестью (1)Река любви(2) Владимир Личутин вновь вышагнул поперек современной литературы. И сделал это мощно, ярко, отчаянно. Личутин написал лучшее эротическое произведение последнего десятилетия”.

“Тут, у Личутина, все вопиет против секса в его современном виде”.

“Это, безусловно, по-настоящему русский эрос, искусно вплетенный Владимиром Личутиным в русский эпос. Писатель сопряг эти две силы: эроса и эпоса. Ясно, что сделать это можно было только в пространстве народной, крестьянской культуры и жизни”.

“В области эротического сегодня мало кому удается удержаться, не нарушив той деликатной границы, когда все становится порнографическим. Личутину удалось не просто удержаться, но и дать осязаемую твердость этих границ, сказав при этом все, назвав потаенное и спрятанное с откровенно-цветистой прямотой, но и многое, что никогда не называется, оставить в тайне”.

Юрий Колкер. Поэт с эпитетом. – “Сетевая словесность”, 2010, 18 марта <http://netslova.ru>.

“Кто прошел войну, кто жил при Сталине, тот вправе так сказать о своей жизни. Однако ж знаменитые слова (1)сороковые, роковые(2) - не Самойлову принадлежат. И не Александру Кочеткову (у него (1)роковые сороковые(2) появляются в 1935). И не Блоку, хотя именно он произнес в прозе (1)сороковые, роковые(2) в 1921 году, применительно к 1840-м. Эти слова не принадлежат никому. Они языковая данность - совершенно как рифма кровь-любовь, самая русская из всех рифм. Они принадлежат всем. Тем самым - и литературной находкой не являются”.

“Самойлов - поэт. Это так много, что можно не продолжать. Это так мало в нашей сегодняшней луже, что придется продолжить. На великого (если уж принять эту игру) не тянет. (Великих в XX веке вообще не видим.) <…> Конечно, Самойлов двумя головами выше эстрадных кривляк, вчерашних и сегодняшних. Он луч света в темном царстве. Он озаряет двадцатый век, который настолько же мельче девятнадцатого, насколько превосходит его числом томов и сочинителей. Но рядом с лучшими поэтами не то что первой, а даже и второй половины своего жалкого века Самойлов чувствует себя неуютно - и мы ему этого соседства не навязываем”.

Статья датирована: 1 января 2006, 6 февраля 2010.

Конец Четвертого солнца? На четыре вопроса отвечают: Мария Галина, Александр Иличевский, Валентин Кузнецов, Юрий Харлов. Беседу ведет Афанасий Мамедов. – “Лехаим”, 2010, № 3, март <http://www.lechaim.ru>.

Говорит Александр Иличевский: “До того, как в 1960-х годах было открыто реликтовое излучение, предсказанное Георгием Гамовым, люди, изучающие первую главу книги Берешит, не склонны были понимать написанное в ней буквально. Сейчас, благодаря современным достижениям науки, вполне правомерным оказывается подход, когда подробности возникновения материи, а также пространства и времени можно в той или иной степени приближения примерять на переносные значения участвующих в библейском сценарии Творения мира сущностей. Например, можно всерьез рассуждать, что́55555 в современной астрофизике могло бы соответствовать отделению света от тьмы или небес от земли”.

Андрей Краснящих (Харьков). Антибиблиотека. Из цикла “Литература”. - “TextOnly”, № 31 (2010, № 1) <http://textonly.ru>.

“Контекст отвратителен, в идеале каждая книга должна стоять на своей отдельной полке. Вся квартира в книжных полках, и на каждой по одной книге — вот чего я хотел тогда, когда думал о расстановке книг. Но уже через минуту я отказался от этой мысли: а иерархия? Должен ли Пруст стоять выше Мамардашвили? Или ниже?”

Вячеслав Курицын. Белка в Красном. О книге Андрея Немзера “(1)Красное колесо(2) Александра Солженицына. Опыт прочтения”. – “Однако”, 2010, № 9 (25) <http://odnakoj.ru>.

“Опечатка в первой строке – (1)18 ноября 1836 г. Студент-первокурсник Солженицын решил, что должен написать большой роман о русской революции(2) – вовсе не обязательно иллюстрирует истину (1)как вы лодку назовете, так она и поплывет(2). Почему не учредить литературную примету, что опечатка на старте – гарантия успеха? <…> Всем ответственным книгам о Солженицыне хочется пожелать удачи”.

“Я и есть типичный (1)тот(2), кто, будучи согласен про величие данного писателя и любя выискивать новые смыслы, (1)Колесо(2) не только не прочитал, но и на добрую половину не дочитал”.

“А какого мнения Немзер сам, скажем, о балканском вопросе – стоило помогать сербам сто лет назад? Или какого мнения он об авторстве (1)Тихого Дона(2)? <…> Можно сказать, что исследователь предельно деликатен: не заслонить бы солженицынской мысли. А можно головой покачать, как послушно он бежит внутри колеса, перебирая фамилии и даты, воспроизводя наигранный говорок: (1)споспешествовать(2), (1)досягнуть(2), (1)прикровенное(2), (1)взорлившее(2), (1)поперву(2)… То, что Солженицын всегда прав, для Немзера аксиома”.

“Жаль, что о каких-то своих (1)заветных мыслях(2) Немзер лишь проговаривается…”

Эдуард Лукоянов. Борис Поплавский: поэзия на руинах. – “Альтернация”, 2010, № 5 <http://promegalit.ru>.

“Мой друг Сергей Луговик сказал однажды, что стихи Поплавского сделаны из мусора. У Луговика вообще все сделано из мусора, но здесь он не ошибся. Талант Поплавского заключается именно в его смелом оперировании с культурными полями, находящимися на периферии искусства, на грани дилетантства и дурновкусия. Это использование предельно упрощенной рифмы капитана Лебядкина ((1)лиц(2) – (1)ниц(2)), использование штампов позднего романтизма (бесчисленные ангелы и души), упрощенные эзотерические мотивы в лучших салонных традициях и порой совершенно откровенные издевательства над вкусами парижской публики”.

“Важно отметить, что такого рода эстетические установки диктовались предельной эклектичностью Бориса Поплавского: он в равной степени любил фантастические романы Герберта Уэллса и модернистские опыты Джойса, философию Спинозы и труды католических схоластиков, не стоит забывать и о том факте биографии поэта, как жизнь за границей до десятилетнего возраста и обратная эмиграция в семнадцать лет. Эклектизм всегда исходит из тонкого чувствования и рефлексии над культурой, будь то живопись, музыка, литература или религия. Поплавский, рефлексируя, не мог избавиться от подражательства. Характерно то, что он начинал как декадент, продолжил как футурист, по приезду во Францию сблизился с дадаистами, а позднее с сюрреалистами, и на протяжении всего недолгого творческого пути не смог избавиться от влияния Блока”.

“Борис Поплавский это человек, переживший апокалипсис, и теперь, тщательно собирая уцелевший на развалинах старого мира мусор, а пытается построить из него новый город”.

Здесь же – Александра Володина, “Творчество Б. Ю. Поплавского: критическое и литературное осмысление”.

Здесь же – Дмитрий Дзюмин, “Мистическая вспышка в (1)национальной ночи(2): онтология не-счастья Бориса Поплавского (от (1)Флагов(2) к (1)Снежному часу(2) и (1)Автоматическим стихам(2))”.

Между наукой и поэзией. “Взрослые люди”. Беседа с Ольгой Седаковой. Часть 1. Беседовала Любовь Борусяк. – “ПОЛИТ.РУ”, 2010, 24 марта <http://www.polit.ru>.

Л. Б.: <…> Ольга Александровна, а как вы попали в СМОГ?

О. С.: Я в него не попала, я просто знала людей, которые там были, но сама я не была участником СМОГа. У нас были собрания (1)юных гениев(2) – в то время, лет в пятнадцать, было принято так себя объявлять. Я была помладше этих юных гениев класса на два, на три, а в школьном возрасте это очень много значит. Если они, допустим, учатся в одиннадцатом классе, а я – в восьмом, то я для них еще ребенок. Поэтому всерьез я в этом не участвовала, но с основными смогистами знакома была. Все собрания тоже проходили на квартирах. Потом всех смогистов как-нибудь да наказали: кого в психушку, кого выслали… Но я была еще мала для того, чтобы в этом участвовать.

Л. Б.: То есть вы скорее были в кругу?

О. С.: Да.

Л. Б.: Но вы там читали свои стихи? Как поэта вас признавали?

О. С.: Да, но им-то уже было по восемнадцать, а это уже другое дело.

Л. Б.: То есть вы туда немножко опоздали?

О. С.: И слава богу. Я очень довольна тем, что опоздала, потому что я видела потом их судьбу. Это было такое богемное направление, которое не обещает человеку развития настоящего, не обещает работы. Я поняла, что меня нисколько не тянет быть в богеме; скорее я буду заниматься славянской палеографией, чем участвовать в этих ежедневных и еженедельных пьянках”.

Ср.: “СМОГ, видимо, первое — после 20-х годов — литературное сообщество, которое сорганизовалось, не спрашивая у властей на то разрешения. Даже не потому, что мы были такие смелые, а потому что бесшабашные и быстро освободившиеся от советской идеологии. <…> Я же ясно видел, что все это только завязь, только самое-самое начало пути, что настоящая поэзия (и соответствие ей по жизни) — вся еще впереди. И ежели хочешь состояться — надо быть к себе бережливей, что ли. Это, разумеется, не мешало мне вести богемную жизнь на всю катушку. Задним числом я, пожалуй что, и жалею, что, учась на искусствоведении в МГУ, не добрал того интеллектуального уровня, которого мог достичь, если бы меньше богемничал. Но что было, то было”, - говорит Юрий Кублановский в беседе с Виталием Амурским (“Сибирские огни”, Новосибирск, 2010, № 2 <http://magazines.russ.ru/sib>).

Владимир Никитаев. Триумф Аватара. Часть вторая. – “Русский Журнал”, 2010, 9 марта <http://russ.ru>.

“Порядок жизненного мира, доставшийся модерну (1)по наследству(2), был основан на жестких категориальных оппозициях: цивилизация – природа, новация – традиция, свой – чужой, война – мир, высший – низший, свобода – рабство, мужское – женское и т. д. Важно, что жесткость тут не только категориально-логическая, но и институциональная и морфологическая, то есть имеет некое реальное устойчивое (телесное) воплощение. (1)Порядок вещей(2) следует (1)порядку слов(2), и наоборот. Либо – прогресс, либо – застой и регресс; либо – свой, либо – чужой; либо – мужчина, либо – женщина… Основополагающий выбор делался один раз, и в ряде случаев не самим индивидом, а как бы (1)за него(2) – пол, раса, национальность, вероисповедание, социальная принадлежность и т. д.”.

“Постмодернистский человек не хочет быть тем, кем он, как сказали бы в модернистском (и более раннем) мире, (1)является на самом деле(2), или, в случае подрастающего поколения, – тем, кем он должен быть (согласно обычаю, культуре и т. п.) или реально имеет возможность стать. То есть в подавляющем числе случаев – посредственностью, (1)маленьким человеком(2) в огромной массе таких же, как он, озабоченных добыванием средств для удовлетворения своих (1)потребностей(2) индивидов. Но при этом, в отличие от человека модерна, он не хочет и годами (десятилетиями) бороться, постоянно жертвовать собой, мучительно напрягаться или длительно терпеть для того, чтобы достичь желаемого. В частности, это для него придумана и им с энтузиазмом принята не только пластическая хирургия (вплоть до смены пола), но и виртуальная реальность, смысл которой, (1)по определению(2), в том, чтобы как можно больше размыть границу между реальностью и иллюзией”.

“Социальные (социокультурные) системы или институты (1)держатся(2) на достаточно жестких оппозициях; при тотальной контрдифферентности они (1)расползаются(2). В таких условиях, скажем, невозможно выстроить политическую систему. <…> Для реальной политической системы, как известно, необходимы партии, способные рефлектировать интересы достаточно многочисленных, социализированных групп населения, идеологически оформлять (и, тем самым, доопределять) эти интересы, выстраивать оппозицию идей и рекрутировать под это членов и сочувствующих. В свою очередь, это предполагает, что люди в массовом порядке готовы поддерживать размежевание свой / чужой по идейным основаниям. Все действительно политические (государственные) системы, которые сегодня существуют в мире, – все суть наследие модерна, несут на себе отпечаток идейного размежевания и борьбы, свойственной уходящей со сцены эпохе, то есть (1)паразитируют(2) на ней и постоянно подвергаются эрозии (1)новейших веяний(2)”.

Новый “Гамлет”. Беседа с поэтом и переводчиком Алексеем Цветковым. Беседу вел Александр Генис (Нью-Йорк). – “SvobodaNews.ru”, 2010, 1 марта <http://www.svobodanews.ru>.

Говорит Алексей Цветков: “Мой перевод, я думаю – первый перевод, который сделан с учетом текстологии Шекспира. Насколько я понимаю, Пастернак переводил из какого-то школьного издания, которое заходишь в магазин и берешь. Дело в том, что никакого (1)Гамлета(2) не существует, Шекспир не сел и не написал (1)Гамлета(2). Есть три разные версии (1)Гамлета(2), и есть различные своды, более или менее компетентные. Так вот в издании, которое выйдет с моим переводом, там указывается издание Фолджеровской библиотеки, которая является одним из крупных авторитетов. Вот я его выбрал как основу, с чего переводить. То есть я переводил проверенный специалистами текст, и я старался опять же в отличие от Пастернака точно, но и от ряда других переводчиков, я старался перевести с максимальной точностью, не вредящей, насколько можно, художественному эффекту, практически соблюдая длину строки или полустрочки, или там, где непонятно – проза это или стихи, и то, что называется эквилинеарно, – то есть сколько в этом издании строк, столько у меня”.

Вера Павлова. “Изменять себя, не изменяя себе”. Подготовила Екатерина Бычкова. – “Новое русское слово”, Нью-Йорк, 2010, 26 февраля <http://www.nrs.com>.

“Я бы обозначила эту тему несколько иначе: как из девочки получается женщина. При правильном ходе обстоятельств это происходит всю жизнь. Не в первую ночь, не с первым любовником. Женщина становится женщиной до самой смерти, если все идет как надо. Так что давайте лучше назовем эту тему темой женственности. Она включает не только эротическую любовь, но и любовь к детям, к родителям”.

“В новой книге, которую я складываю прямо в эти дни, очень много стихов о старости – хочется нанести ей упреждающий удар. Заглянуть одним глазом, что там, за углом. И знаете, что удивительно? Глава о старости оказалась самой просветленной. Такое ощущение, что я жду ее прихода, чтобы отдохнуть и насладиться красотой мира”.

“Пока я уезжала из России на месяц-два, я браво заявляла, что родина – это мужчина, которого ты любишь. И в общем-то все сходилось. Но сейчас, когда я уехала на полгода, я поняла, что родина – это также твои старики, дети и друзья. Родина – это родненькие, твои родненькие. И не нужно мне ни березок, ни рябинок – ничего мне не нужно, только мои родненькие. И там, где я смогла бы собрать их в одну кучу, там и была бы моя родина”.

По морю жизни – на русском челне. Беседа главного редактора газеты “Завтра” с выдающимся русским писателем. – “Завтра”, 2010, № 10, 10 марта.

Говорит Владимир Личутин: “Нам неизвестно, почему рождаемся, с какой целью. Рождается собака. Она тоже для какой-то задачи. Мышь, таракан, клоп – все затеяны для какой-то цели. Изъять один элемент – и вся гармония мира разрушится. Почему Творец создал букет народов? Он бы мог создать одних евреев или негров, а он же создал бесконечное число племен! Они разнятся не только цветом кожи, разрезом глаз, разнятся одеждой, нравами, характером, отношением к природе – разнятся кровью. В крови, по еврейскому пониманию, растворена душа. Они похожи только тем, как едят и плодятся, эти акты похожи у всех: едят через рот и плодятся определенным образом. А во всем остальном Бог их создал странными. Для чего странными? Тоже не знаем. Я часто думаю: для чего я появился на свет? И пришел в конце концов к выводу: для того, чтобы не кончился народ”.

“Самая большая печаль, что язык слабый во мне. Это мой бесконечный укор. Я чувствую, как все время запинаюсь. Лезут все время одни и те же обороты, фразы, метафоры. Меня удивляет (это я без всякой рисовки говорю), почему мне говорят, что язык хороший. На самом деле язык бедный. Когда послушаешь, как говорит простой народ... Ему не надо сочинять, выдумывать, метафоры из него изливаются сами: так, между прочим. Вся наша образованность не помогает нам в языковой стихии. Она в нас все затенила и приглушила”.

“Когда написал роман (1)Раскол(2), не встретил никакой благодарности человеческой. Печатать никто не печатал. Время тогда было, сам помнишь, какое дикое. Получалось, что я написал роман в стол. Когда опубликовали, тоже никаких впечатлений. Было только ёрничанье, что два романа есть – Леонова (1)Пирамида(2) и Личутина (1)Раскол(2) – которые никто никогда не прочитает”.

“Сейчас, если бы появился Никон, было бы хорошо. В данный момент необходим исповедник нравственности. Он церковь хотел поставить во главе государства, как в Иране теперь. При распаде мировой нравственности такие, как Никон, как Хомейни, – просто необходимы, чтобы спастись в этом разгуле сластолюбия и содомии”.

Михаил Попов. Золотая стрела. – “Литературная Россия”, 2010, № 8, 26 февраля.

“Отношения с юмором у него [Юрия Кузнецова] были сложные и интересные. Он пытался разобраться в проблеме комического, на свой манер, конечно. Можно упомянуть все те же рифмованные анекдоты. Опыт, на мой взгляд, это был скорее неудачный, но для чего-то он его поставил. Однажды он в застолье рассказал историю, претендующую на звание смешной, никто не рассмеялся. Юрий Поликарпович добродушно махнул на собеседников рукой: (1)У вас нет чувства моего юмора(2)”.

Постмодернизма не было. Тимур Кибиров о поэзии, возрасте и гордыне. Беседовал Дмитрий Фалеев. – “НГ Ex libris”, 2010, № 9, 11 марта <http://exlibris.ng.ru>.

Говорит Тимур Кибиров: “Один мой коллега однажды сказал: (1)Хватит! Надоели мне эти ваши разговоры про конец культуры! Они всегда велись, и все равно ничего не кончается!(2) Я ему тогда резонно ответил, что (1)потому и не кончается, что эти разговоры всегда велись(2). Ничто не гарантировано. Все может рухнуть в любой момент. Те, кто тревожится, всегда правы. Мы живем не в Царствии Небесном. Этот мир подвержен болезням, порчи и смерти. Нужно этому противостоять, но желательно это делать с умом и вкусом”.

“Познакомились мы [с Приговым] довольно поздно, однако именно его литературное влияние было последним из литературных влияний, что-либо изменившим в моем творческом поведении. Дело в том, что Пригов обозначил в искусстве то, с чем я согласиться не мог. Условно говоря, пафос Пригова состоял в том, чтобы провозгласить – абсолютных языков культуры нет, все относительно, можно и так, и так, об этом и о том. В отличие от большинства стихийных носителей данной идеологии Пригов делал это сознательно и очень убедительно. Я понял, что передо мной только два пути – либо покориться его идеологии, либо противопоставить ей что-то иное. А что? Естественно, не тупо следовать традиции, делая вид, что Пригова не существует, а честно полемизировать с идеями Дмитрия Александровича, ясно понимая все резоны противоположной стороны и, более того, – понимая, что почти все резоны там, а тут только Вера, Надежда и Любовь, больше ничего”.

Андрей Ранчин. Сознание современного российского общества в комментариях Рунета. – “Неприкосновенный запас”, 2010, № 1 (69) <http://magazines.russ.ru/nz>.

“(1)Среднее(2) рунетовское сознание – необычайно упрощенное и плоскостное. Примитивизм проявляется прежде всего в чудовищной редукции, в невероятно упрощенном понимании мотивов поведения оппонентов и (1)врагов(2)”.

Лев Рубинштейн. Собиратель камней. Беседу ведет Николай Александров. – “Лехаим”, 2010, № 3, март.

Говорит Лев Рубинштейн: “В какой-то момент, примерно году в 1973-м, – он оказался для меня важным, хотя и мучительным годом, – я сильно экспериментировал. Не столько даже с текстом, сколько со способами его бытования. Сочинял какие-то тексты на спичечных коробках, на конвертиках, на открыточках, чуть ли не на винных этикетках. Была идея внедрения текста в бытовую ситуацию. И был период, когда я с моим приятелем-фотографом заходил в московские дворы и на глухой стене писал мелом какую-то фразу, после чего он фотографировал меня на ее фоне. Фразы были совершенно бессмысленные, то есть не бессмысленные сами по себе, они текстуально были бессмысленными, что-то типа: (1)Волга впадает в Каспийское море(2). А потом в какой-то момент, в результате всех этих дел, возникла картотека. И я понял, что это уже не изобретение, не радикальный жест, не прием даже, а жанр, который мне свойственен и удобен. <…> Для многих, очень многих – я автор картотеки, Рубинштейн, который на карточках. А что там внутри, не очень вникают. Ну, карточки и карточки”.

“Я всегда исходил из аксиомы, что камни уже разбросаны. Кто думает, что они собраны, ошибается. Мне кажется, я скорее собираю камни. Хочется думать, что мои тексты скорее созидательные, чем разрушительные”.

“Совпадение забавное, но абсолютно принципиальная разница в том, что Набоков текст писал на карточках, а я его на карточках репрезентировал. Вряд ли он опубликовал бы роман в карточном виде, ему бы даже в голову это не пришло. Он просто на них писал, потому что так было удобно. Между прочим, я до того, как решился сделать из картотеки готовое произведение, тоже писал на карточках. Черновики. Потом переносил на бумагу. В какой-то момент подумал: а почему я, собственно, это делаю? Вот же произведение у меня в руках! Так первая картотека и появилась”.

Александр Самоваров. Русский народный SOS. – “Русский Обозреватель”, 13 марта <http://www.rus-obr.ru>.

“Страх перед чужими, ощущение себя второсортным народом, отсутствия перспектив в качестве великого народа – это и есть основные подспудные переживания нынешних русских. И хотя в реальности все эти страхи мы преувеличиваем, и ничего катастрофического (необратимого) вроде бы не происходит, но эти наши субъективные переживания неизбежно породят новую реальность”.

Ольга Седакова. “Поэзия – противостояние хаосу”. Беседовала Ольга Балла. – “Частный корреспондент”, 2010, 16 марта <http://www.chaskor.ru>.

“Мне казалось, что русской поэзии просто трагически не хватает Т. С. Элиота – самого влиятельного послевоенного поэта Европы. Вот его переводить мне было очень трудно. Эта сухость, эта аскеза по отношению ко всему традиционно (1)поэтичному(2). Но при этом – поэзия высокого строя, (1)новый Данте(2)”.

“Тема стихотворения и его реальность – его (1)плоть(2), состоящая из звуков, ритмов, интонаций и т. п., – совершенно разные вещи. На религиозные сюжеты можно писать такие стихи, которые всей своей плотью выражают только грубость или пустоту. Т. С. Элиот в свое время ввел такое разграничение: devotional poetry и religious poetry. Devotional – это стихи, которые у нас сочиняли авторы второй руки и которые печатались в журналах душеполезного чтения. Это прикладная, иллюстративная поэзия. Не то чтобы непременно плохая, но почти непременно заурядная. Она и не хочет быть другой, потому что дело не в ней. Автор излагает – с педагогической или еще какой-то благой целью – уже готовые смыслы. А то, что Элиот называет religious, вовсе не обязательно имеет отчетливый религиозный сюжет. Но стихи несут на себе печать непосредственного опыта встречи с (1)последними вещами(2). В этом смысле (1)Гамлет(2) (которого Элиот, впрочем, не любил) – глубоко религиозная вещь”.

“Серое утро”, или Тайное поприще поэта. Юрий Кублановский в беседе с русским парижанином Виталием Амурским. – “Сибирские огни”, Новосибирск, 2010, № 2 <http://magazines.russ.ru/sib>.

Говорит Юрий Кублановский: “Я могу только констатировать факт: с 16-17 лет вся моя жизнедеятельность проходила исключительно под знаком ощущаемого мною поэтического призвания, и именно с ним я соизмерял свою судьбу на каждом ее отрезке. Я никогда не сделал бы ничего, что могло б, например, пойти на пользу моему житейскому благополучию, а поэзии повредить”.

“В последнее десятилетие прошлого века, то есть в Великую Криминальную Революцию, – из Бродского (1)культурные силы(2) этого тяжелейшего для России общественного процесса попытались сделать нового (1)Маяковского(2), то есть поэта, чья, в данном случае отчасти релятивистская, идеология – как раз пришлась ко двору. Возвысить трезвый голос, серьезно говорить о достоинствах, но и дефектах творческого мира Бродского – за это сразу тащили в (1)либеральный участок(2). <…> Но я всегда относился к Бродскому светло и независимо, и в этой мутной экзальтации участия никакого не принимал. <…> Сейчас он (1)вечный спутник(2), и тот или иной томик его стихов я регулярно достаю с полки”.

“Может быть, вас это удивит, но я не чувствовал и не чувствую Бродского как поэта общего со мной (1)русского литературного цеха(2). Он, как и Набоков, наособицу и, на мой взгляд, принадлежит к совсем другой (1)цеховой(2) культуре”.

“Вот уже двадцать с лишним лет веду я дневниковые записи. Сначала фрагментарно, теперь втянулся и чуть ли не ежедневно. Когда тетрадь заполняется, я ее запечатываю и отправляю на хранение в РГАЛИ (Всероссийский архив литературы и искусства) с запрещением вскрывать до 2020 года. Но для записей 1998 года, когда скончался Александр Исаевич, я решил сделать исключение – крупный фрагмент их передал для публикации в (1)Новый мир(2)”.

Спасибо гэбэшникам за честную справку. Беседу вела Ирина Логвинова. – “Литературная Россия”, 2010, № 9, 5 марта.

Говорит Андрей Битов: “Однажды, а это было начало 70-х годов ХХ века, я писал повесть (1)Птицы(2), которая потом стала первой частью романа (1)Оглашенный(2). И там мне очень понравилась одна фраза: (1)Деление на единицу есть реальность(2). И встречаю я своего однокашника – в пионерском городке, кстати, – который, по слухам, стал доктором математических наук и заведует кафедрой математики. И говорю ему: (1)Ты знаешь, у меня тоже есть одно математическое открытие(2). Он говорит: (1)Какое открытие?(2) Я говорю: (1)Деление на единицу есть реальность(2). И он мне сказал: (1)Меня давно арифметика не интересует(2). Я понял, что ученый он слабый, потому что полностью не понимает сути вопроса. Хоть он и защитил докторскую”.

“Я в жизни не прочел ни одной философской книги. Ну просто не в силах я читать абстрактно уложенные мысли. До всего, о чем я говорю, я додумался своим умом, потом с удивлением узнавая, что это уже давным-давно известно. Но раз это давно известно, то значит, я не такой идиот”.

“Я, например, собирался себя сжечь на Красной площади в 1977 году. И, конечно, этого не сделал, хотя у меня был продуман даже жилет… Если наши войдут в Югославию. Они на самом деле были готовы к вхождению в Югославию, и у меня были свои собственные переживания, я был влюблен в югославку”.

Елена Толстая. “Алешка” и “Аннушка”: К истории литературных отношений Анны Ахматовой и Алексея Толстого. – “Toronto Slavic Quarterly”, 2010, № 31 <http://www.utoronto.ca/tsq/index.shtml>.

“Тема (1)Ахматова и Толстой(2) неудобна и аллергенна с обеих сторон. Это неудобство заслоняет от нас целый литературоведческий пустырь, на котором обильно всколосились вопросительные знаки. Отношения Толстого и Ахматовой в сороковые годы, как они описаны в последних сочинениях компилятивного и бульварного жанра, отнюдь не исчерпывают эту сложную главу литературной истории, в которой поражает обилие резких поворотов и переоценок”.

“Нет никакого сомнения, что Ахматова оставила свой след на психике молодого Толстого…”.

“Можно гадать о причинах того, почему мемуарные и документальные свидетельства не сохранили никаких следов истории отношений Ахматовой с Толстым. Но, запечатленная в художественных текстах, она есть необходимый контрапункт официальных биографий двух этих современников – выходцев из Серебряного века”.

Елена Фанайлова. Птица на морском дне. Умерла поэт Елена Шварц. – “Коммерсантъ”, 2010, № 43/П, 15 марта <http://www.kommersant.ru>.

“У русской поэзии в финале ХХ века, собственно, есть два главных голоса, мужской – Иосифа Бродского, женский – Елены Шварц (оба – ленинградцы, петербуржцы). Это два пути развития поэзии, два самых влиятельных поэта современного русского поэтического универсума: рациональный мужской классицизм и барочная женская чувственность”.

“Она жила в мире культуры, в мире европейского мифа, но наполняла его такой силой личного переживания, так переконструировала, перестраивала, сохраняя удивительную стройность небесной архитектуры, что современный мир оказывался сложным, цветущим, насыщенным смыслом. Падшим и спасаемым. В ее стихах – ничего от нашего советского (или постсоветского, он не слишком-то изменился) бедного мира, но весь этот мир должен быть ей благодарен за то, что она его преображала и в каком-то высшем и почти религиозном смысле спасала”.

Ревекка Фрумкина. В поисках просвещения и его плодов. Р. М. Фрумкина размышляет о научной популяризации. – “ПОЛИТ.РУ”, 2010, 26 марта <http://www.polit.ru>.

Среди прочего: “В конце 50-х Борис Андреевич Успенский, ныне лингвист с мировым именем и крупнейший знаток русских древностей, а тогда – студент 2-го курса филфака МГУ, спросил меня, недавнюю выпускницу того же факультета: не задумывалась ли я о том, сколь поразителен сам факт изобретения пуговицы? Я – не задумывалась…”

Алексей Цветков. Камень, задающий вопросы. – “InLiberty.ru/Свободная среда”, 2009, 29 марта <http://www.inliberty.ru>.

“…есть категория таких вопросов, на которые отвечать бессмысленно. Тот же Докинз приводит в качестве примера такой: почему рог единорога полый внутри? Это не вопрос, а его имитация, просто словесная конструкция, не соответствующая никакой реальности в нашем опыте, – правильным будет практически любой ответ с корректным синтаксисом или даже некорректным. Есть такая поговорка: мусор на входе – мусор на выходе. <…> Именно такова структура многих вопросов, получивших название (1)вечных(2), но они традиционно волнуют нас больше, чем природа сферической кривизны”.

“Читающая публика и поэты говорят на абсолютно разных языках”. “Нейтральная территория. Позиция 201” с Марией Галиной. Беседу ведет Леонид Костюков. – “ПОЛИТ.РУ”, 2010, 9 марта <http://www.polit.ru>.

Говорит Мария Галина: “Мне кажется, что поэзия ХХ века – это, в сущности, две линии: акмеизм и футуризм, которые, как-то взаимодействуя между собой, создают эту картину. Да? Одна линия очень герметичная, не доступная ни пародии, ни формальному анализу, это линия Мандельштама, условно говоря. И вполне открытая, доступная подражанию, пародии, воспроизведению – это линия Пастернака и дальше Бродского. То есть мы не можем имитировать стиль Мандельштама, если мы возьмемся это делать, мы не сможем его ни спародировать, ни имитировать, ничего. То мы очень легко это можем делать с вот этой вот футуристической…

К.: Цветаева, Маяковский… Это все в общем смысле называем футуризмом.

Г.: Да. Оно воспроизводимо, и недаром там очень много эпигонов, и недаром, возможно, эта линия подавила вторую, то есть я бы сказала, что ХХ век – это торжество вот такой футуристической линии”.

Валерий Шубинский. Изобилие и точность. – “Booknik.ru”, 2010, 15 марта <http://booknik.ru>.

“У Шварц не было никаких убежищ, в полном соответствии с романтической концепцией она была поэтом двадцать четыре часа в сутки. Только выглядит это не так красиво, как в воображении романтиков: попросту это означает подчиненность всей жизни труду столкновения и смешения словесных энергий, ежечасную психологическую зависимость от этого труда. Это очень трудно выдержать и самому человеку, и окружающим (а потому это обрекает на житейское одиночество). Елена Шварц (думаю, это мало кто знает) пользовалась псевдонимом не в литературе, а в быту: например, сдавала белье в прачечную под чужим именем. Вот и задумаешься, от кого и от чего она в эти минуты (но больше никогда!) пряталась. От жизни, от себя?”

“<…> как Бродский выполнил высокие мечты, по крайней мере теоретически присущие советской культуре (и не был ею узнан и признан), так Шварц осуществила многие утопии шестидесятников (и не была многими из них понята). В любом случае она, человек не приспособленный к (1)центральной(2) роли в литературном быту, стала главным, стержневым поэтом своего, первого постшестидесятнического поколения. Не в грубо-иерархическом смысле, конечно; иерархический подход к поэзии плох тем, что подразумевает вытеснение и отмену, а Шварц, конечно, ни в чем не (1)заменяет(2) Стратановского или Миронова, Сергея Вольфа или Олега Григорьева, Жданова или Пригова. Но степень многообразия, изобилия и точности материального, словесного проявления даже самого большого природного дара может быть неравна. Именно о высшей степени такого проявления мы говорим, когда называем поэта великим. Шварц, конечно, была великим поэтом во всех возможных смыслах слова”.

Олег Юрьев. Три подарка. – “OpenSpace”, 2010, 12 марта <http://www.openspace.ru>.

“Я сейчас скажу очень важную вещь: это величие было не только личным делом Елены Андреевны Шварц – ее личным делом в самом прямом смысле слова, ее единственным делом, ее работой, службой, служением, главным наполнением ее существования, иногда счастливым, чаще мучительным. Это величие было, как ни странно, тоже подарком. И не одному мне, а всем нам – всем людям, писавшим по-русски в последнем советском десятилетии, и в том числе и мне, конечно. Главным ощущением моей юности было ощущение недоброкачественности, неполноценности, невсамделишности, второсортности времени, в котором я живу (и я знаю, это ощущение было тогда почти повсеместным у людей, способных ощущать; многие из них по разным причинам сейчас в этом не признаются). <…> Невозможно величие, потому что это было время для чего угодно, но только не для величия. И вот пришла маленькая женщина в цыганской юбке и с поэмой, завернутой, как вареная курица, в фольгу, и она такой же великий поэт, как Блок или Кузмин, Ахматова или Цветаева. Это меняло все. Она была первым поэтом моего времени, подарившим мне веру в доброкачественность (пускай и не непосредственным, а сложным, подспудным, особым образом) этого времени, в возможность этого времени, в смысл этого времени. Она заставила меня (и, думаю, не только меня) обернуться к нашему времени лицом. А теперь она умерла...”

Олег Юрьев. Илья Риссенберг: На пути к новокнаанскому языку. – “Booknik.ru”, 2010, 23 марта <http://booknik.ru>.

“Эти стихи пришли из воздуха. Или из (1)Воздуха(2). Четыре года назад московский журнал этого имени опубликовал подборку (1)Поэты Харькова(2). Так я впервые столкнулся со стихами Ильи Исааковича Риссенберга. Столкновение получилось такой силы, что слетела крыша, как тогда, кажется, говорили, а сейчас, кажется, не говорят. Харьковские коллеги похмыкивали не без удовольствия: они-то рядом с этим живут всегда”.

“Вот предварительный итог моих четырехлетних размышлений: это ощущение вызывается уникальным, из ряда вон выводящим и выходящим качеством стихов Риссенберга. В них нет (1)истории поэзии(2), причем ни в ту, ни в другую сторону – ни в сторону прошлого, ни в сторону будущего, как нет ее и в (1)наивной поэзии(2) (там – в результате нарушения закономерных связей между приемом и предметом)”.

“Любые стихи, какие мы читаем (и пишем), имеют прошлое – линию поэтик, техник, интонаций, которой они наследуют или которую отвергают, ощутимо игнорируя или пародируя (и тем самым как бы отрицательно наследуя). Любые стихи, какие мы читаем (и пишем), имеют будущее – линии, которые они пытаются утвердить или уничтожить. Мне кажется, в мире Ильи Риссенберга ни этого прошлого, ни этого будущего нет. Не подразумевается. Не на уровне цитат или аллюзий – они там как раз есть, и больше, чем мы в состоянии осознать, – хотя бы потому, что часто это цитаты из неизвестных нам книг. И не на уровне технических средств, версификационных приемов – ритмических схем, особенностей рифмовки, принципов построения образов. Все они, взятые по отдельности, имеют свою собственную генеалогию, но сам стих Риссенберга в литературном смысле внеисторичен. Он не ставит себя в ряд и не пытается стать началом нового ряда. Но нет у него и современников – даже если и можно найти формальные связи и/или использования, они не являются общением, учетом, отрицанием. Он как бы выведен за скобки – и синхронически и диахронически”.

“Я не пишу, потому что оно молчит”. “Нейтральная территория. Позиция 201” с Михаилом Кукиным. Беседу ведет Леонид Костюков. – “ПОЛИТ.РУ”, 2010, 9 марта <http://www.polit.ru>.

Говорит Михаил Кукин: “Я думаю, что огорчу всех сторонников мнения о том, что Окуджава большой поэт. Они, конечно, от того, что бы я ни сказал, думать по-своему не перестанут – и это меня немного утешает, но, скажем так, свой (1)голос рядового(2) я в этом споре подам. Я скажу так. На мой взгляд, Окуджава – это, безусловно, яркое явление в истории русской культуры ХХ века, советской русской культуры, но как поэт, мне кажется, он уступает себе же самому как поющему и научившему петь, подбившему взять в руки гитары, и тому подобное… множество людей. С другой стороны, как говорится, как говорят в народе, подкузьмил он очень многим. Потому что в чем-то отвлек, развлек, как-то смягчил, приглушил трагизм ХХ века. И, скажем, чтение воспоминаний Надежды Яковлевны Мандельштам, чтение стихов самого Мандельштама, особенно поздних, чтение Бродского, чтение Венечки Ерофеева – оно шло вразрез со стихами о Наталье и гусаре, который в нее влюблен. Вот для меня лично – шло вразрез. Причем не просто вразрез, (1)это такая эстетика, а это другая эстетика(2). Я все-таки могу сказать, наверное, даже жестче – я видел в этом фальшь и ложь”.

Составитель Андрей Василевский

 

“Виноград”, “Гипертекст”, “Дальний Восток”, “Дружба народов”,

“Иностранная литература”, “История”, “Знамя”, “Литература”, “Мир Паустовского”,

“Наше наследие”, “Нескучный сад”, “Новая Польша”, “Октябрь”, “Проталина”,

“Русский репортер”, “Фома”

Алексей Андреев. Среднерусские истории. – “Октябрь”, 2010, № 3 <http://magazines.russ.ru/October>.

Мне понравилась эта проза – с её сказовостью, юмором, немножко лукавой интонацией, явственным отсылом к традиции, наконец, авторским отношением к героям. Может и правда, именно таким письмом и сподручнее цеплять, зафиксировать точнее всего наше дикое время? Схожим, кажется, образом потрудился в соседней галактике и Петр Алешковский (см. его “Институт сновидений” и “Старгород”). Там, правда, совсем другая энергетика, да и жанр – посюрнее.

Николай Богомолов. Несколько измерений биографии. – “Знамя”, 2010, № 4 <http://magazines.russ.ru/znamia>.

Рецензия на книгу Андрея Арьева “Жизнь Георгия Иванова” (2009). Разумеется – местами – в сравнении с “Георгием Ивановым” Вадима Крейда (серия “ЖЗЛ”, 2007).

“Арьев несколько суховат, но за этой сухостью стоит твердое знание. А Крейд беллетристичен и этим как будто привлекателен. Вот, скажем, главка о Сологубе: (1)Последний раз они свиделись в сентябре 1922 года. За несколько дней до своего отъезда за границу Георгий Иванов пришел на Разъезжую, 31, попрощаться(2). Все легко и изящно, если забыть, что с осени 1921 года Сологуб жил совсем не на Разъезжей, а на набережной Ждановки. Или о превратностях судьбы, постигших Иванова с Одоевцевой в Биаррице: Крейд несколько раз упоминает местную газетку, но совершенно явно никогда ее не видел. <…> Сравните: краткая биографическая канва в книжке Крейда составляет 5 страниц, а в книге Арьева – 26. Но, может быть, самое главное – что автор рецензируемой книги пошел не по опробованному многими и многими пути, сравнивая Иванова прежде всего с литературными (1)генералами(2), а попытался понять дух эпохи, увиденной во всех ее мелочах, до забытых всеми поэтов и событий. И сразу же открылось очень многое”.

Впрочем, дальше Богомолов и спорит с некоторыми оценками А. А.

Владимир Гандельсман. Цирковой артист. – “Знамя”, 2010, № 4.

О, “когито” блеснувший коготок,
вцепившийся в моё существованье,
застрявший в нём! Что значит слово “Бог”
как не Его дыханье?

Что может быть прекраснее, чем снег
и дерево в ветвящемся ознобе?
Жизнь жительствует, мёртвый человек
не одинок во гробе.

Не новая ль звезда вонзилась в синь,
как бы с земли взметённая шутиха?
Не гаснет Твой небесный свет. Аминь.

Неотвратимо. Тихо.

(“С похорон”)

…Юрий Кублановский сказал мне, что стихотворение В. Г. “У стены”, вошедшее в эту подборку, поразило его примерно так же, как в своё время поразило пастернаковское “В больнице”. Посмотрите.

Сергей Гандлевский. Общее место. – “Иностранная литература”, 2010, № 3 <http://magazines.russ.ru/inostran>.

“Заветная мечта многих: занавес жизни опускается, и мы, томясь и ликуя, постигаем смысл и пафос оконченной (1)пьесы(2) и назначение сыгранной нами (1)роли(2)... Но все это – лишь (1)угадайка(2), более или менее талантливая, игра ума и сотрясение воздуха для достаточно здоровых людей. Перед лицом настоящей смерти во всем ее кромешном одиночестве, ужасе и безобразии, как она описана на соседних страницах Филиппом Ротом и Свеном Дельбланком, лучше всего умолкнуть, хотя бы на ритуальную минуту. Чтобы потом снова взяться за домыслы и гадания. Природа наделила нас бесценным даром – легкомыслием, чтобы нам все-таки жить-поживать, а не цепенеть ежеминутно от ужаса. Как бы высоко кто-нибудь ни мнил о себе, но, если он не вовсе болван или безумец, его нет-нет да посещает вроде бы безнадежная мысль, что мир, со всеми его концами и началами, не умещается в его черепной коробке. (Я бы и врагу не пожелал один-единственный денек пожить в мире, смысл и устройство которого в ладу с моим разумением: наглядные причинно-следственные связи, казарменные симметрия и справедливость – и прочие унылые прелести...) Мысль о маломощности человеческого рассудка только с виду грустна и безнадежна: она – залог самых невероятных упований... в том числе и на смерть”.

Это – из предваряющего тематический номер эссе. Тема: “Memento mori”.

Андрей Десницкий. Оживут ли они? – “Фома”, 2010, № 3 <http://www.foma.ru>.

“Уверен, что в их отношениях с человеком есть нечто такое, что не может пропасть в Царствии, потому что оно светлое и настоящее. Если в Царствии мы надеемся пить доброе вино (вообще-то Христос об этом ясно сказал) и читать умные книги, я не вижу причин, почему там не будет моего кота. Не вообще какого-то кота, а конкретно моего кота. Я прекрасно понимаю, что все это до некоторой степени метафоры: и вино, и книги, – и не берусь ничего утверждать. Но я вижу, что в отношениях человека и животного есть нечто такое, что напрямую имеет отношение к Царствию, и мне трудно поверить, что это будет перечеркнуто так же, как инстинкты муравья.

Словом, ничего я об этом не знаю. В Библии не написано ни так, ни эдак – понимай как знаешь. Мнения есть разные, и мое мнение, субъективное и недоказуемое: раз любовь бессмертна, то и любовь, в том числе между человеком и животным, – тоже”.

Это мнение известного ученого-специалиста по библейской филологии размещено внутри большого исследования Марины Журинской “Всех их создал Бог”.

Анджей Дравич. О Константине Паустовском. – “Мир Паустовского”, 2009, № 27 <http://www.mirpaustowskogo.ru>.

“В его отношении к жизни и поведении было нечто такое, что многие называли (1)польскими чертами(2). <…> Оба родства – физическое и духовное – сыграли в сближении Паустовского с Польшей свою роль”. Ученый и переводчик русской литературы Дравич написал о Паустовском целую книгу.

Во всех отношениях вышел польский номер: и статьи поляков о К. П., и очерк Галины Корниловой о польской бабушке писателя? и польские поэты в русских переводах, и стихи наших поэтов о Польше. Тут же современная польская проза. На первой странице обложки – Паустовский и Ярослав Ивашкевич, на четвертой – памятник Мицкевичу в Кракове.

Вот пишешь все это, а перед глазами – кадры апрельского траура в Польской Республике, как совпало.

И еще: в этом номере поминают многолетнего директора Московского литературного музея-центра К. Г. Паустовского и основателя настоящего журнала Илью Ильича Комарова. Светлая ему память.

Владимир Зюськин. Плач иволги. Документальный рассказ об одной судьбе. – “Проталина”, Екатеринбург, 2009, № 4 (07).

Немного чудной, в высшем смысле провинциальный журнал, который действительно, как здесь пишут в “приглашении к чтению”, “наполнен голосами самобытных, порой малоизвестных, но, главное, честных авторов”. Необычное оформление: фотографии героев напечатаны очень крупно, на всю журнальную полосу: поневоле получается – глаза в глаза.

“Плач иволги” – это рассказ о поездке автора очерка в город Первоуральск, в психоневрологический диспансер к Валерию Климушкину, – когда-то – новомирскому автору, обласканному и напечатанному Твардовским. А еще это мотив последнего сочинения-реквиема Климушкина, которое его жена, увы, не отдала редакции “Проталины” для публикации. Поэтому 70-летие В. К. здесь отметили перепечаткой старого (и очень хорошего!) рассказа “На реках вавилонских”. Между прочим, иволга из тех птиц, которых пересвистеть невозможно: это хорошо знал, например, композитор Огинский. Очень долгий звук. Фотографии, сделанные на территории диспансера, поневоле напомнили мне известные фотоснимки Владимира Яковлева и Варлама Шаламова.

Вячеслав Вс. Иванов. Перевернутое небо. Записи о Пастернаке. – “Звезда”, 2010, № 2 (окончание) <http://magazines.russ.ru/zvezda>.

“…Пастернак рассказал, что после воронежской ссылки Мандельштам приезжал к нему в Переделкино. Он старался уверить Пастернака, что тот недооценивает Сталина. На Пастернака он произвел впечатление сумасшедшего.

Но вернусь к тому дню, когда я с Якобсоном приезжал в Переделкино к Пастернаку. Когда мы подходили к его даче, Якобсон сказал, что был только что у Эренбурга. Тот сообщил ему, что присуждение Пастернаку Нобелевской премии – дело, в Стокгольме уже решенное. Но у Пастернака об этом Якобсон не стал говорить.

Спустившись вниз из кабинета, где мы слушали рассказ о разговоре со Сталиным, сели за стол. Предались воспоминаниям. Пастернак продолжил ту начальную часть своего рассказа, только что нами слышанного, где речь шла о том, какие стихи ему нравились в молодости. По его словам, у Петровского – поэта, долго жившего на Дальнем Востоке, – ему казалась удачной строка: (1)И пел, как пуговица, соловей(2). Он думал, это неожиданное сравнение. А оно на самом деле было обычным: слово (1)пуговица(2) было употреблено в диалектном значении: пуговица, пуголка – колокольчик, пришиваемый к одежде (чтобы пугать).

Ничего особенного в этом сравнении не было. Стихи понравились Пастернаку именно потому, что он неправильно их понял. Пастернак посмеивался над ошибкой своей молодости”.

Сергей Козлов. Благие намерения и русская деревня. – Научно-методическая газета для учителей истории и обществоведения “История” (Издательский дом “Первое сентября”), 2010, № 3 (889) <http://his.1september.ru>.

Материал для подготовки интегрированного урока и факультатива “Отношение российского общества к Столыпинским реформам. Гражданские мотивы в творчестве Л. Н. Толстого”.

“Как известно, сам Л.Н.Толстой не хотел называть себя (1)фаталистом(2), однако, как убедительно доказал в 1972 г. известный саратовский учёный-литературовед А. П. Скафтымов, фактически толстовская философия истории была фаталистической, и именно в этом состоял ее главный идейный порок. В качестве аргумента приведем еще одно свидетельство Т. Масарика (первого президента Чехословакии. – П. К.). По его признанию, во время посещения Ясной Поляны в 1910 г. (1)мы спорили о сопротивлении злу насилием… он не видел разницы между оборонительной борьбой и наступательной; он считал, к примеру, что татарские конники, если бы русские не оказали им сопротивления, вскоре устали бы от убийств(2). Особых комментариев подобные выводы не требуют”.

Борислав Козловский. Целесообразность штабелирования. – “Русский репортер”, 2010, № 13 (141) <http://www.rusrep.ru>.

“Косноязычие советской науки легко понять. Ученые смотрели телевизор и вопреки совету профессора Преображенского перед едой брали в руки советские газеты. Полуграмотные советские чиновники употребляли, не освоив как следует, язык двух научных дисциплин – правоведения и экономики. А естественники и гуманитарии, стремясь быть официальней, подражали речи чиновников. Получилась игра в испорченный телефон: ученые учились у других ученых, но в рабоче-крестьянском пересказе.

Если за завтраком ты читаешь про (1)последовательную борьбу за укрепление единства и сплоченности(2), то днем в НИИ будешь выдавать унылое: (1)Целесообразность создания такой теории тем более должна быть подчеркнута, что предшествующие работы характеризуются…(2) Последнюю цитату (разумеется, невыдуманную) я взял из главы (1)Как не надо(2) в книге (1)Как написать математическую статью по-английски(2) профессора-математика Алексея Сосинского. Английский аналог этой фразы в переводе звучит так: (1)Теория будет полезна, потому что раньше…(2). Почувствуйте разницу. Кстати, ни один термин не пострадал. Газету (1)Правда(2) больше не продают в каждом ларьке, а научные журналы и диссертации остались такими же, какими были в СССР где-нибудь в 70-х. НИИ берегут традицию, в том числе языковую. А от студентов и аспирантов требуют ее продолжать”.

Артур Кудашев. Человек эпохи джаза (памяти Александра Касымова). – “Гипертекст”, Уфа, 2010, № 13 <http://hypertext.net.ru>.

Вспоминает “ученик в профессии” – младший товарищ этого светлого человека, тонкого критика и талантливого читателя.

Ох, никак до нас не доедет недавно вышедшее касымовское “Избранное”…

“Касымов брал на себя ответственность – одобрять и ободрять. Есть люди, которые любят не себя в искусстве, а искусство в себе. Он пошел еще дальше – он любил искусство в других”. Тема номера: маргиналы и маргиналии.

Марина Кудимова. Неразрывный пробел. Стихи. – “Дружба народов”, 2010, № 3 <http://magazines.russ.ru/druzhba>.

Если дождь идет шестые сутки,
И при этом вы не во Вьетнаме,
Трудно засыпать “под шум дождя”.
Но по узкогорловой побудке,
По натекам на стекле и раме
Можно, никуда не выходя,
Уловить порядок допотопный,
Что-то воссоздать или образить,
Пролопатить заскорузлый слой
До младенческой воды укропной,
До тепличной первородной грязи,
До первоосновы нежилой.

Ирина Лукьянова. Косиножка. Рассказы. – “Октябрь”, 2010, № 3.

Два проникновенных рассказа: печальный и страшный. И оба – светлые.

“Дом и сад понимали, что их бросают. У сарая прогнила крыша, в саду ветром повалило грушу, и вид из окна, всегда зеленый, аквариумный, вдруг стал резким и солнечным. Деревянный туалет так и вовсе опасно шатался, угрожая уронить седока в яму, но это была проблема новых хозяев, все равно будут переносить и ставить другой. Печь не хотела разжигаться, по ночам за обоями что-то шуршало, под полом тикало, в окна стучало. Но надо было просто замотать себе сердце крепкой ниткой и сказать: хочешь не хочешь, а надо, а хирурги как? А им не страшно живое резать? А как ты тут маму оставишь на долгую зиму?”

Иэн Макьюэн. На смерть Джона Апдайка. Перевод с английского Ольги Варшавер. – “Иностранная литература”, 2020, № 3.

“И вот он нас покинул, этот искусный богохульник, чьи лихо закрученные сюжеты и причудливые метафоры поднимались порой до шекспировских высот. Американский литературный пейзаж, лишившийся за последние годы таких столпов, как Сол Беллоу и Норманн Мейлер, окончательно превратился в унылую равнину, на которой высится лишь одинокий пик Филиппа Рота. На наших глазах кончается золотой век американского романа, начавшийся во второй половине двадцатого столетия. <…> Апдайк, самый лютеранский из нынешних авторов, на протяжении всей жизни был интеллектуально пытлив: интерес к науке снедал его не меньше, чем иных снедает интерес к Богу. При необходимости он с легкостью вникал в физику, биологию, астрономию, мог восхититься открытиями, но был органически неспособен (1)совершить прыжок в неверие(2). Неизбежность смерти перевешивала все. Внутренний конфликт между интеллектуальными исканиями и метафизическим страхом как раз и породил его тексты – серьезные и исполненные мрачного юмора”.

Анатолий Маркевич. Военные годы (Воспоминания русского офицера, 1938 – 1946). Публикация и вступление Сергея Маркевича. – “Наше наследие”, 2009, № 90 - 91<http://www.nasledie-rus.ru>.

Эти записки бывший красноармеец А. А. Маркевич (ум. 1966) написал в середине 1950-х. Для чужих глаз они не предназначались. Их автор рано потерял возможность жить активной жизнью – осенью 1952 года его, 38-летнего мужчину, поразил обширный инсульт. Самые пронзительные и страшные записи здесь – это польская кампания 1938-го и финская “незнаменитая”. “К концу войны вооруженные силы Финляндии сильно уменьшились, тогда на помощь своим мужьям, братьям, отцам пришли женщины. Одетые так же, как и мужчины, отличные лыжницы, прирожденные жители лесов, они свободно обращались с оружием, и их огонь был столь же метким, что и мужчин. На берегу одного озера разыгралась трагедия, очевидцем которой я был, хотя и не принимал в ней участия. <…> Обходным маневром наша пехотная часть заставила выйти на лед озера батальон противника, стойко оборонявшего тактический рубеж. В ходе боя бойцы узнали, что батальон состоит из женщин, это придало больше храбрости, и наши бойцы с большей настойчивость стали наседать. Выгнанные на чистое место финны побросали оружие и подняли руки вверх, разгоряченные боем бойцы окружили безоружных плотным кольцом и взяли кричащих что-то женщин в штыки. Через 20-10 мин все было кончено, на озере разбросаны были трупы женского батальона, некоторых умирающих таскали за волосы, многие издевались как над женщинами. Что делать, война требует жертв и жестока!”

Чеслав Милош. Опыт войны. Перевод Натальи Горбаневской. – “Новая Польша”, 2010, № 1 (115) <http://www.novpol.ru>.

Эссе 1942 года, вошедшее в книгу, изданную в середине 1990-х.

“Два самых серьезных документа войны в европейской культуре: рисунки Гойи и (1)Война и мир(2) — даны нам испанцем и русским; если это случайность, то во всяком случае выразительная. (1)Война и мир(2) написана через несколько десятков лет после событий, составляющих ее тему, и уже представляет собой полемику с наполеоновской легендой. Однако великая писательская интуиция Толстого оказалась способной преодолеть временну55555ю дистанцию (а может, как раз эта дистанция доставила необходимые средства) и дать проницательный анализ явления, о котором идет речь. Хорошие книги живут достаточно богатой и сложной жизнью, чтобы каждое поколение могло найти в них свою собственную злободневность. Так и роман русского писателя содержит фрагменты, которые для участников дьявольского зрелища приобретают совершенно новую выразительность”.

Карина Мыцких. Лингвистика детского лепета. – “Русский репортер”, 2010, № 11 (139).

“В каком возрасте дети чаще создают новые слова?

Начинается все с двух лет, пик – года в четыре, но на этом интересный период не заканчивается. Дети и в двенадцать лет творят свой язык. Потом, возможно, из-за наступления переходного возраста оригинального становится меньше. В русском языке заложена какая-то тайна – на детских отступлениях от норм я понимаю, сколько стадий ошибок нужно пройти, чтобы овладеть им. У англичан, к примеру, этот процесс идет куда быстрее. Наверное, коллекционировать слова, придуманные детьми, - очень увлекательное занятие. Но можно ли на основании этого материала делать научные выводы?

В детской речи есть потенциальные слова для языка, причем они совпадают с тем, что было раньше…”

Ну и т. д. – про славянизмы и прочее. Велосипед трогательно изобретается в каждом абзаце. Интересно, а эта милая мама слышала о книге под названием “От 2 до 5”?

В тексте фамилия автора исследования, выдержавшего более сорока перизданий, не упоминается ни разу. Неужели не читала?

Не гордись, но смиряйся и извлекай урок! “Круглый стол” на темуКак изучать историю Великой Отечественной войны в современной школе?”. Ведущие: Алексей Савельев и Анатолий Берштейн. Публикацию подготовил Алексей Соколовский. – Научно-методическая газета для учителей истории и обществоведения “История” (Издательский дом “Первое сентября”), 2010, № 6 (892) <http://his.1september.ru>.

Л. Наумов, кандидат исторических наук, директор Московской городской педагогической гимназии-лаборатории № 1505. <…> Но есть единственный сюжет, который, по-моему, не надо обсуждать с детьми: Красная армия и ее поведение в 1945 году в Германии, потому что по этому поводу в нашем обществе нет консенсуса, это слишком больная тема для взрослых, чтобы переносить нерешенные проблемы на детей. Пусть взрослые разберутся с этим вопросом, найдут относительно взвешенную для себя позицию, и это станет предметом для диалога с детьми.

Ю. Цурганов, кандидат исторических наук, преподаватель РГГУ. С поведением Красной армии в 1945 г. взрослые не разберутся еще очень долго. И что же, мы будем ждать?

Вы понимаете, 9-й класс, 16 лет, они юные, но все-таки они уже граждане. Сколько мы их будем оберегать и от чего? Я считаю, что о таких вещах можно говорить.

А. Берштейн. Извините, чисто психологический вопрос. Есть вещи, которые до какого-то времени детям не говорят. Не потому, что это правда или неправда, а просто есть то, что они в силу определенных психологических, возрастных и разных обстоятельств не способны воспринять. Это не тот случай?

Ю. Цурганов. В 12 лет, конечно, рано, а в 16 лет в самый раз.

А. Берштейн. Вы за то, чтобы дети знали полную правду о войне?

Ю. Цурганов. Важным критерием, на мой взгляд, является то, что в Российской Федерации задействованы колоссальные силы – интеллектуальные, финансовые – для внеклассного преподавания истории войны в весьма бравурном ракурсе. Зачем я буду говорить об общеизвестном? Лучше я скажу то, что кроме меня мало кто расскажет”.

Дарья Николаева. Как мы проходили роман “Доктор Живаго”. – Научно-методическая газета для учителей словесности “Литература” (Издательский дом “Первое сентября”), 2010, № 3 (690) <http://lit.1september.ru>.

Пространство газетно-журнального разворота (“Литература” – это такая книжечка) разделено горизонтальной линией: наверху – учительские впечатления от “пути прохождения”, внизу – сочинение одной из учениц. Героем оказывается Александр Блок, его отражение в “Живаго” (роман, как мы помним из признаний автора, народился из замысла статьи о Блоке). В том же выпуске главные редакторы “толстых” журналов отвечают на вопросы “Литературы” (в том числе и “Новый мир” здесь); продолжается подготовка-обсуждение “не самого страшного обряда инициации из возможных”, т. е. ЕГЭ (Сергей Волков, Валентина Шенкман).

Протоиерей Александр Ильяшенко. “Воспитание – творческий процесс”. Беседовала Александрина Вигилянская. – “Виноград” (православный журнал для родителей), 2010, январь - февраль.

У настоятеля московского храма Всемилостивого Спаса, писателя, руководителя двух интернет-порталов – двенадцать детей и восемнадцать внуков. Разговор о прививке вкуса, о наказаниях, о том, что “педагогика – это искусство добиваться от человека того, что он не хочет делать, но должен”.

A propos: в номере публикуется яркая статья Елены Степанян “Чехов-проповедник”. Здесь не толкуют ни о каком “агностицизме” и не рядят А. П. в одежды религиозного писателя. Речь тут о “негромком языке повседневности”, который у писателя сам собою становился проповедью.

Лев Пунин. Погоны синего сукна: кадетский дневник. Публикация и вступление Ольги Хорошиловой. – “Наше наследие”, 2009, № 90 - 91.

Л. Н. Пунин (1897 – 1963), младший брат художественного критика и знатока истории искусств Николая Пунина, был кадровым военным и ученым-историком (в частности, автором биографии М. И. Кутузова).

Этот уникальный во всех отношениях дневник, который подросток вел без малого семь лет, поражает как тщательностью описания, так и отношением к описываемому. “Скука смертная! <…> Скорей бы выбраться из корпуса, хотя в жизни тоже мало утешительного”. Приложенный же к дневнику кадетский гимн “Звериада”, который должны были дополнять новыми строфами выпускники-кадеты, характерен юношеским цинизмом, хулиганством и брезгливым отношением к педагогам, в особенности – к духовенству.

Словом, обольщаться кадетской системой нужно осторожно.

Алексей Пурин. Краткий курс лирической энтомологии. – Научно-методическая газета для учителей словесности “Литература” (Издательский дом “Первое сентября”), 2010, № 4 (691).

От пчелы до таракана, от Годунова-Чердынцева до Чуковского.

Александр Рубашкин. Из “Заметок на полях жизни”. – “Знамя”, 2010, № 4.

“Готовя книжку о ленинградском радио блокадных лет ((1)Голос Ленинграда(2), 1975), я встречался не только с работниками радио, но и с другими жителями блокадного Ленинграда. Среди них оказался Исаак Григорьевич Ямпольский, с ним мы некоторое время работали в одном издательстве, на разных этажах Дома книги. Однажды он вспомнил о разговоре со своим университетским однокурсником Наумом Яковлевичем Берковским (оба – выпускники 1926 года). <…> Ямпольский рассказал, как в холодном, голодном марте 1942-го он встретился с давним товарищем на Невском. Вероятно, речь прежде всего шла о близкой эвакуации. Не знаю, как они смогли договориться о встрече (телефоны в большинстве квартир не работали). Повод для встречи был: решались судьбы. Но этой темой разговор не ограничился. Берковский спросил своего собеседника, как он думает, что может погубить страну. Исаак Григорьевич сначала подумал, что вопрос относится к нынешнему положению. Но Берковский имел в виду не военные события. Он смотрел дальше. Исаак Григорьевич сказал о репрессиях, несправедливостях. Берковский утверждал, что народ способен к регенерации, вырастет новое поколение. И тут Ямпольский услышал примерно следующее: нас погубит внешняя политика, изоляция от мира. Этого большая страна не перенесет.

Исаак Григорьевич удивился: (1)До внешней ли политики весной 1942-го?(2).

Берковского не стало в 1971-м. Ямпольский пережил его почти на 20 лет. Но и через годы сохранил это удивление”. Свои “Заметки” Рубашкин готовил 20 лет, с 1986-го.

Татьяна Сергеева. Anamnesis vitaeanamnesis morbi. – “Дальний Восток”, Хабаровск, 2010, № 1 (январь – февраль) <http://www.journaldalniyvostok.ru>.

“История жизни – история болезни” (лат. – П. К.).

Очень “чеховская” повесть “о врачах” и “нашем времени”. Если уж совсем коротко – об исцелении души страданием. Готовый сценарий для фильма. Татьяна Сергеева родом из Уссурийска, более полувека живет в Питере, в свое время работала на “скорой помощи”, была и спортивным врачом (в том числе врачом сборной СССР по спортивной гимнастике).

Занимается и сейчас восстановительной терапией в городской больнице СПб.

Вот по этой самой профессии – и вещь её. Подобная ясная, утешительная проза нынче – не частое явление. А уж тем более в плотной связке с тщательным описанием нравов в современном медучреждении – с коррупцией и остальными прелестями больничной жизни. Интересно, что сказал бы покойный Михаил Чулаки об этой хорошо прописанной истории, прочти он ее… Конечно, из ничего ничего не бывает: в 1970-е Татьяна Александровна окончила факультет кинодраматургии ВГИКа, работала редактором на Хабаровском телевидении.

В том же номере – грустное эссе Анатолия Филатова о покойном советском поэте Джиме Паттерсоне, который в своем младенчестве сыграл крохотного негритенка в Александровском фильме “Цирк”. Любовь Орлову Паттерсон всегда называл своей второй мамой. В 1960 – 1980-е годы Джеймс Ллойдович объездил с авторскими вечерами весь Союз: из-за фильма и необычной судьбы его везде принимали на ура. Три или четыре года назад он то ли умер, то ли погиб в Штатах, куда уехал после осенних событий 1993 года, поддавшись уговорам матери – художницы Веры Араловой… Странно, мы были с ним немного знакомы. Помню, мне нравились его стихи о Москве. Он вообще был – по духу – очень московский дядька. На улице на него, конечно, оглядывались.

Протоиерей Аркадий Шатов, председатель Комиссии по церковной социальной деятельности при Епархиальном совете г. Москвы. Может ли Церковь взять на себя “медицину для бедных”? – “Нескучный сад”, 2010, № 3 <http://www.nsad.ru>.

“Одним из примеров сотрудничества Церкви и государства может быть московская больница святителя Алексия, митрополита Московского (Москва), в 1992 году переданная государством Церкви. Сегодня она управляется Церковью, а финансируется государством, по примеру, кстати, многих западных стран, где социальные программы церковных организаций финансируются государством. Недавно главврач одного московского хосписа рассказывал мне, что материально они ни в чем не нуждаются, у них медсестры получают 60 тысяч рублей и на своих машинах на работу приезжают. Но они каждый день сталкиваются со смертью, и им нужна помощь в том, чем в духовном отношении помочь больному, что сказать ему, его родственникам! Им нужно, чтобы кто-то объяснил им про смерть! Поговорил с врачами. Потому что врачу, у которого умирает пациент, также необходима поддержка, даже если он не всегда это осознает”.

Валентина Шпрыгова. “Словно кусочек чистого льда”. – “Дальний Восток”, Хабаровск, 2010, № 2 (март – апрель).

Об основоположнике чукотской литературы Юрии Рытхэу, ушедшем из жизни два года тому. Прошлым летом его могилу на Комаровском кладбище мне показал А. И. Рубашкин: огромный, гранитный моржовый клык – очень точное, если можно так сказать, надгробие. А здесь вспоминают знаменитую автобиографическую трилогию Рытхэу, и особенно ее третью часть – роман “Ленинградский рассвет”. Вот из памятной кинематографической цитаты: ошеломленный писатель Ринтын идет сквозь питерский ливень, пряча под полой свежеизданную книгу. “Впереди, из-за частой сетки дождя, возникли бесстрастные каменные лица сфинксов. Ринтын оглянулся – на всей мокрой набережной от Дворцового моста до моста Лейтенанта Шмидта никого не было. Тогда он близко подошел к каменным изваяниям и крикнул, выхватив из-под мокрого плаща книгу:

– Земляки! Глядите – у меня вышла книга!

Сфинксы так же невозмутимо смотрели друг на друга. Только у одного из них, у того, который был обращен к университету, в каменной глубине лица таился смех. Надо было быть очень счастливым и нести в сердце очень большую радость, чтобы увидеть в каменном лице сфинкса улыбку”.

Дмитрий Тюттерин. Тайные знаки детской жизни. – “Нескучный сад”, 2010, № 3.

Это, пожалуй, лучший из всех прочитанных мною когда-либо текстов о детях доподросткового возраста и общении с ними. Статья вывешена также на сайте “Детский сад Семь гномов” (<http://www.detsad-7gnomov.ru>). Вот – врез: “Сегодня даже люди далекие от педагогики понимают: с ребенком нужно общаться, понимать, слышать. Но как общаться и понимать, если ребенок едва-едва умеет говорить? Или всем темам разговора предпочитает разговоры про пиратов? Или чуть что – рыдает? Как поговорить серьезно, если серьезных тем ваш ребенок привык избегать? Опытные педагоги учат: любое действие, слово или жест ребенка – информация к размышлению. Только как понять, что ребенок этим хотел сказать?”

Илья Фаликов. Прозапростихи. Три этюда. – “Дружба народов”, 2010, № 3.

“Когда-то Белинский скрупулезно и резонно просчитал языковые неправильности и оплошки Боратынского. Пафос критика – таков: поэт замечательный, но уже-де вчерашний день. Боратынский выглядит прямым Блоком, которому из зала кричали: ты – мертвец. Блок охотно соглашался. У Мандельштама можно обнаружить невиданное словцо (1)полусонок(2), что означает родительный падеж от существительного (1)полусны(2). Или: (1)Я рожден в ночь с второго на третье / Января в девяносто одном…(2) Разумеется, надо говорить (1)в девяносто первом(2). В общем, пища для обличителей (1)русскоязычности(2) имеет место.

Вернемся к голове. В 1944-м при перезахоронении Блока перенесли со Смоленского кладбища на Литераторские мостки – лишь череп поэта. Его нес молодой ученый, пальцем выковыривая из глазниц грязь. Блок провидел это чуть иначе: (1)В тени дворцовой галереи, / Чуть озаренная луной, / Таясь, проходит Саломея / С моей кровавой головой(2). В могиле Блока лежит лишь его голова. Вот что происходит с поэтами. С их головами. У Лермонтова: (1)Я знал, что голова, любимая тобою, / С твоей груди на плаху перейдет(2). У Мандельштама: (1)И сознанье свое затоваривая / Полуобморочным бытием, / Я ль без выбора пью это варево, / Свою голову ем под огнем?(2)

Мандельштам и есть постмодернист в прямом смысле: дело происходит после модернизма начала ХХ века. Слухи о его герметичности все-таки преувеличены”.

Составитель Павел Крючков

 

ИЗ ЛЕТОПИСИ “НОВОГО МИРА”

Июнь

30 лет назад – в № 6 за 1980 год напечатана повесть Валентина Катаева “Уже написан Вертер”.

45 лет назад – в № 6 за 1965 год напечатана повесть Виталия Семина “Семеро в одном доме”.

80 лет назад – в № 6 за 1930 год напечатана статья Вячеслава Полонского “Маяковский. (Памяти поэта)”.

Версия для печати