Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2010, 4

ТЕЛЕОБОЗРЕНИЕ ЕКАТЕРИНЫ САЛЬНИКОВОЙ

Телеобозрение Екатерины Сальниковой

 

Фабрика виртуального судопроизводства

 

Когда-то я беседовала с главой агентства «Телекастинг», который поведал мне о том, как родилась потребность в подобных больших агентствах. Судебное шоу «Федеральный судья» на Первом — это лицензионное реалити-шоу, где каждое дело требует новых действующих лиц. Когда права на производство российского варианта данного шоу были куплены, для него требовалось постоянно искать и находить новые, «одноразовые» лица. Кто-то должен с ними постоянно работать, иметь фото- и видеокартотеки профессиональных актеров и непрофессионалов, желающих сниматься на телевидении. Короче говоря, для воплощения на ТВ хотя бы одного судебного реалити-шоу требуется серьезная фабрика «кадров». Судебные реалити-шоу прижились и расцвели на нашем телевидении, так что фабрики подготовительной работы загружены и перегружены.

Кроме «Федерального судьи» существуют «Суд идет» (РТР), «Суд присяжных» (НТВ), «Час суда» (РЕН ТВ), «Судебные страсти» и «Двенадцать» (ДТВ), «Дела семейные» («Домашний»). Если реалити-судилищ так много, значит, они кому-нибудь нужны. Народ хочет смотреть суды и судебные расследования. Хочет слышать снова и снова «Всем встать! Суд идет!» и видеть, как ударяют сакральным молоточком.
В чем притягательность суда на ТВ, так сразу и не поймешь. Можно, конечно, связать эту страсть к зрелищам судов со становлением в России демократии и цивилизованной системы выяснения истины. Некоторые даже считают, что народ с помощью телевидения учится вести себя в суде, грамотно отвечать на вопросы и выигрывать дела. Однако большинство любителей означенного формата никогда не судились и судиться ни с кем не собираются.

Да и вообще нелепо ждать от телешоу абсолютного воспроизведения то ли практики, то ли идеала судебного заседания. Еще нелепее инкриминировать
судебным шоу отсутствие правды жизни или правильности применения законов. У телевидения всегда своя игра.

Соотношение доли достоверного и вымышленного на этих шоу вычислять тоже совершенно бессмысленно, поскольку перед нами не суд, а телепрограмма, в той или иной степени соблюдающая режим реалити. Но реалити — это не реализм и не документальные хроники. Это превращение реальности в «как бы реальность», «как бы документ», «как бы правду жизни». Степень достоверности этих «как бы» — штука переменчивая.

Лично я регулярно вижу среди жертв и свидетелей (обвиняемых пока почему-то не попадалось) своих знакомых или знакомых знакомых — профессиональных и непрофессиональных актеров, людей из богемных тусовок. Судебные шоу перемалывают сотни и тысячи человек, жаждущих где-нибудь сниматься, светиться, мелькать. В ходе «слушаний дел» они произносят всякие странные реплики, никакого отношения к их реальной социальной жизни и частным обстоятельствам не имеющие. Но вполне допускаю, что есть немало зрителей, которые искренне полагают, что присутствуют не при развертывании сценария, придуманного командой сценаристов, а при настоящем суде. Есть и такие, которые вообще считают все, что происходит в телеящике, сфабрикованным, инсценированным и ненастоящим. Однако и они смотрят, потому что им приятно и интересно.

История зрелищного жанра суда в нашей стране началась отнюдь не с покупки зарубежных телеформатных аналогов. Когда-то, в революционную эпоху, были в моде суды над литературными персонажами, классово чуждыми советской власти. Например, суд над Евгением Онегиным. В школьной и институтской практике такие суды могли проводиться и в 1930-е годы, и значительно позже. Кстати, как это часто бывает в истории человечества, условный игровой жанр объективно оказался прологом к эпохе реальных судов над врагами народа. И поэтому при слове «суд» в любом театральном контексте человек с опытом жизни в позднем советском социуме все равно вздрагивал и настораживался.

Когда я училась на первом курсе ГИТИСа, шел перестроечный 1987 год. Тем не менее одна преподавательница советского театра всерьез сетовала на то, что у нас на театроведческом факультете нет никакой общественной жизни, никаких коллективных мероприятий. В качестве варианта она посоветовала провести какой-нибудь суд над персонажем какой-нибудь драматургии. В душе мы все улюлюкали и визжали в истерическом восторге от столь маразматической идеи. Однако выразить свои чувства по отношению к жанру инсценировки суда не посмел ни один студент и ни один преподаватель из присутствовавших. Куда колебнется общественная история нашей страны, тогда было еще не ясно.

В те годы мы не смотрели телевизор. А наши родители и родители родителей включились в многочасовое созерцание всяких прямых трансляций политических бдений, которые по содержанию являлись судами всех над всеми. Этих судов обществу вполне хватало. Они давали надежду на перемены, а перемены вселяли веру в то, что кое-как страна доберется до справедливости. Телевизионные сессии-судилища, программы вроде «Взгляда» подводили неутешительные итоги советского периода.

После перестроечных «переоценок ценностей» наступило затишье. Общество занялось строительством капитализма по своему образу и подобию. Поэтому вполне
закономерно, что справедливости не сильно прибавилось. Не то чтобы ее совершенно не было и нет. Она есть, вернее, она случается — но не в качестве нормы и правила.

Однако человек, особенно российский, так устроен, что нуждается не столько в справедливости, сколько в формах ее замещения. Да, у нас падки на эстетические иллюзии. У нас давно научились утешаться виртуальностями.

Судебное телешоу воплощает умозрительную потребность нации в образах справедливости. Но абы какая справедливость не нужна. А нужна такая, которая встроена в отечественные ментальные традиции. Один из визуальных мотивов, встроенных в эту традицию, — удар молоточком в кадре.

Молоток — знакомая штуковина, опять же с родословной из революционного времени. Сначала рабочий-титан молотом разбивал свои цепи — на плакатах, листовках, в театрализованных представлениях. В одном из спектаклей, поставленных Александром Мгебровым в Театре Пролеткульта, показывалось, как молотом на наковальне выковывается сердце Коммунара. Собственно, молот и был прообразом этого железного и сурового сердца, обладатель которого будет освобождать от оков весь мир рабочих и крестьян. После победы революции актуализировалась пара молота и серпа, инструментов ручного труда, честного и праведного. Несмотря на индустриализацию страны, ручной труд рабочего был еще долгое время актуален.

Сегодня в постиндустриальном и почти постпостиндустриальном обществе молоток является чаще всего скромным средством домашних ремонтных работ.

На телевидении же молоток принадлежит не тому, кто физически что-то созидает или поправляет, а тому, кто ремонтирует законность и справедливость. Молоток судьи — интеллектуально-критическое орудие, подтверждающее власть. Удар молотком — это нечто вроде фразы «Я сказал!..» у Глеба Жеглова.

Общая тенденция такова: из продолжения рабочей мускулистой руки молоток преобразуется в замещение головы. И владеет этой головой человек «в судебной рясе», как выразилась одна моя соседка. Черная мантия судьи и рука с молотком — телевизионный образ умственного усилия, проявления воли и, наконец, наказания. Их у нас любят сильнее, чем оправдания.

Среди телесудей, по крайней мере сейчас, нет почти ни одного обаятельного или хотя бы интересного лица. Живое человеческое начало в этих людях в футлярах незаметно. Судья — значит, постная и жесткая, как подметка, физиономия. Черное одеяние вкупе с такой физиономией гарантирует аналогию с монахом или монахиней. Видимо, так и воспринимается профессия судьи в нашем обществе. Судья — обделенный важными радостями жизни, прежде всего радостью непроизвольного эмоционального реагирования, пристрастности, душевных выплесков. И это в наше-то время, когда радости жизни, наслаждение, эмоциональная свобода мыслятся высшими ценностями. Но нет, судья не должен жить нормальной эмоциональной жизнью, пускай и введенной в определенные берега. В период попыток построения правового общества в России судья на ТВ оказывается антиподом гедониста.

Некоторое сопротивление данному стереотипу являет лишь Павел Астахов, который стал популярен еще и как ведущий большого общественно-политического ток-шоу «Три угла», где должен был волей-неволей выступать в роли координатора общения.

Женщина-судья не имеет права быть привлекательной, ее лицо обязано принимать квадратно-прямоугольные очертания и каменную статичность — что и происходит на Первом канале с Мариной Улищенко (которая сразу становится симпатичной и женственной, как только появляется в каких-нибудь других программах, сложив с себя судейскую роль) и с Еленой Дмитриевой на «Домашнем».

Одним словом, судья — несчастный честный человек.

Наименее несчастным из всех ныне действующих телесудей кажется г-н Бурделов в «Судебных страстях». У него даже прическа неожиданно эстетичная — кудри черные до плеч. У него взгляд то усталый, то брезгливо-надменный. А манера общения шокирует своей демонстративной некорректностью. Он может нахально сказать истцу или ответчику: «Ну, что вы там еще принесли? Это что, по-вашему, вещественные доказательства, что ли?» Он может невежливо перебить говорящего, невежливо осадить возмущенного и дать какое-нибудь невежливое определение вместо нейтрального. Бурделов работает в имидже судьи бесцеремонного. Он и на самих людей, попадающих в суд, смотрит как на низший сорт человеческого материала. Такова его позиция: людей в суде уважать не стоит. Уважение судей к отвратительно ведущим себя гражданам — это условность, заведомое ханжество
и лицемерие. Они излишни. Не в них профессионализм, а в умении докопаться до истины в том грязном белье, которое некоторые готовы выворачивать наизнанку или изображать, что выворачивают, по сценарию и роли. В таком демонстративно надменном поведении судьи проглядывают причины нашего всеобщего неискоренимого хамства и невозможности жить по закону. Изначальное неуважение к человеку — с одной стороны официального стола. Полное морально-эстетическое неглиже — по другую сторону. В результате — полная невозможность партнерства и ощущения себя частью общественного целого.

Понятно, что ТВ совершенно не жаждет этот круг демонстрировать. Но иногда получается незапрограммированный реализм не в деталях, а в сути. Так же, как и в «Суде присяжных» на НТВ, можно счесть либо клеветой, либо жестоким документализмом фрагменты совещания присяжных перед вынесением приговора. Заурядные, не замеченные в глубоком аналитическом мышлении люди произносят общие слова, банальности, чисто вкусовые неаргументированные замечания. Слабость и неубедительность фигур присяжных в «Двенадцати» на ДТВ почти фатальна. Не спасает и участие в этом шоу профессионального Андрея Урганта, так же, как в одноименном фильме Никиты Михалкова не спас от смысловой фальши и чисто художественной искусственности блистательный актерский ансамбль. Актеры актерствовали, суд присяжных превращался в заведомо условную, игровую ситуацию, доверия не вызывавшую[14].

До толстовских разоблачительных сцен в романе «Воскресение», конечно, далеко. Но не очень далеко. Ощущение непроизвольной родственности есть. Толстой не любил суд присяжных. Но и после шоу на НТВ и ДТВ такой тип суда симпатий не рождает.

А может, все дело в культурности сценаристов? Они, как люди начитанные, несут в подсознании те схемы и содержательные контуры, которые им известны, которые впитаны в школьно-институтские годы. Тот изнурительный конвейер производства сюжетов, который задан нашему российскому телевидению, подразумевает лихорадочное использование всего, что когда-либо где-либо нахватал по теме. Однажды мне довелось присутствовать на совещании команды сценаристов, собиравшихся работать над одним проектом, правда не судебного, шоу. Все равно показательно. Речь на этом совещании в поисках новых сюжетов постоянно циркулировала вокруг тех историй, которые кто-то из команды уже где-то видел или читал — в сказках, в литературной классике, в классике мирового кинематографа, советского популярного кино, да где угодно. Обсуждалось, что и как можно сделать нового из того, что уже бывало не раз в истории искусства. Сей творческий метод абсолютно закономерен. Телевидение выжимает всего сочиняющего человека, и тому некогда восстанавливать собственный творческий потенциал, опираясь на самого себя. Ему необходимо постоянно подпитываться «кровью» огромного организма культуры.

Однажды я прямо почувствовала веяние эпохи «охоты на ведьм», когда, включив телевизор, застала разгар дела о якобы ведьме, которая якобы приворожила и загипнотизировала чужого мужа. Очень убедительно, с российской разухабистостью, разыгрывалась история, отсылающая все-таки скорее к западноевропейским бедам XIV — XVII веков.

Быть может, нет ничего удивительного, что истцы и ответчики многих телесудов напоминают то гнусных третьестепенных героев «Воскресения» и «Живого трупа», то эксцентрических персон «Преступления и наказания» вкупе со всеми прочими романами Достоевского. Прямо все по Бахтину, по концепции карнавальности в ее телевизионном популярном эквиваленте.

Зрительское внимание нередко удерживается сочетаниями смешного и больного, жестокого и жалкого. Семейные скандалы, выносимые на публичное обозрение. Драки, истерики, неадекватная самодеятельность с пением и плясками. Очень не хватает какой-нибудь отчаянной сковороды в качестве музыкального инструмента и гонга, подающего сигналы бедствия. Зато навалом прилюдно рыдающих, угрожающих и кающихся граждан со странностями, с психическими отклонениями и яркой фактурой. Вот кому дано счастье самовыражения, самолюбования, юродствования, кликушества. Счастье жизни на миру, жизни непарадной, некрасивой, без стыда, с упоением собственным позором, беспомощностью и несчастливостью. Потребность в нелакированной публичности на первом месте.

Потребность в выяснении истины и честных расследованиях — на втором. Это особенно ощутимо на «Домашнем». На Первом или на РТР все гораздо благопристойнее и скучнее, работа под правду жизни. Однако созданию иллюзии правды жизни мешает исполнительский состав и зачастую неорганичность языка диалогов. В поведении персонажей сквозит плохо скрываемая заученность. Особенно тогда, когда дело доходит до каких-нибудь физических действий вроде драки или разрывания документов. Оно и понятно: как правило, телесуды обходятся силами непрофессионалов, работа которых, кстати, оплачивается на порядок скромнее. Разговорность же интонаций и сленг — чрезвычайно абстрактны, как будто сочиняли иностранцы, учившие русский современный сленг по учебникам. Опять же понятно.

Во-первых, телесценаристам некогда вариться в народной жизни, чтобы чувствовать ее реальный колорит. Во-вторых, те вышестоящие лица и структуры, которые принимают сценарии, еще хуже — «страшно далеки они от народа» и от искусства. Их и вовсе невозможно убедить в том, что реальная речь звучит иначе и состоит совсем не из тех якобы простецких выражений, какие приписываются широким демократическим массам. А потому периодически кожей чувствуешь противодокументальность подобных реплик: «Она-то парня проглядела, а потом да и спохватилась. Только поздно уж было…»

Неслучайно и то, что мнимое судебное заседание регулярно оказывается той ситуацией, которая пародируется в «6 кадрах». Часто выясняется, что судья и ответчики находятся в тесных личных отношениях, чаще всего как муж и жена. Или же судья по совместительству обвиняемый. Так или иначе, а из сетей частной жизни с ее склоками, препирательствами и сведением счетов персонажам не выбраться. Чем более официальная атмосфера подразумевается ситуацией суда, тем меньше эта атмосфера соблюдается.

В последние годы у нас упорно насаждается культ приватности, которая может быть якобы самодостаточной и якобы абсолютно благополучной. В рекламе нам регулярно поют о том, как можно жить в обществе и быть счастливым у себя на кухне, у себя в спальне, у себя на даче. Множатся программы, посвященные личным отношениям, моде, дизайну. Но, видимо, нашему населению скучно в тотальной приватности. Быть может, оно в душе и не верит в ее спасительность. Ведь и сниматься в телепрограммах столько народу рвется именно для того, чтобы оказаться у всех на виду, чтобы перестать быть только приватными людьми.

Под видимостью пропаганды правового общества судебные шоу проецируют в нашу жизнь нечто иное. Например, нереализованную потребность в публичном коллективном бытии и конфликте, возможности излить душу и сбросить накопившуюся отрицательную энергию. Судебное заседание оказывается скорее формой, внутри которой воспроизводится то содержание, которому мало других телеформатов. Получается, что правосудие, вершащееся в зале суда, интересует наше общество отнюдь не в первую очередь. Веры в него не много. Неслучайно популярный сериал «Адвокат» мало чем отличается от всех прочих криминальных сериалов, несмотря на то что главный его герой — не оперативник, не следователь, не частный детектив, а юрист-адвокат. Тем не менее дела он выигрывает не в залах суда. Любимая идея героя Андрея Соколова — надо самому найти настоящего виновника преступления, чтобы доказать невиновность обвиняемого. Адвокату приходится работать оперативником, следователем, прокурором, частным сыщиком и разведчиком. Потому как одним судом и официальным расследованием не обойтись. Парадокс сериала «Адвокат» говорит сам за себя и отсылает к другому парадоксу — успеху судебных шоу в стране, где дела по-настоящему решаются все-таки отнюдь не в судебных залах и кабинетах.



[14] О фильме Никиты Михалкова «12» см. «Кинообозрение Натальи Сиривли» с послесловием Ирины Роднянской («Новый мир», 2008, № 1).

Версия для печати