Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2010, 4

Периодика

(составители А. Василевский и П. Крючков)

 

 

ПЕРИОДИКА

“АПН”, “Афиша”, “Belomorchannel/Беломорканал”, “Взгляд”, “Голос России”, “День и ночь”, “День литературы”, “Зеркало”, “Интерпоэзия”, “Искусство кино”, “Cogita!ru”, “Литературная газета”, “Литературная Россия”, “Нева”, “Неприкосновенный запас”, “Новая газета”, “Новая реальность”,
“Новые Известия”, “Новые облака”, “Огонек”, “Октябрь”, “OpenSpace”,
“Рец”, “РИА Новости”, “Российская газета”, “Русский Обозреватель”, “Рыбинские известия”, “SvobodaNews.ru”, “Урал”, “Частный корреспондент”, “Читаем вместе. Навигатор в мире книг”

Михаил Айзенберг. Китайская грамота. — “OpenSpace”, 2009, 7 января <http://www.openspace.ru>.

В связи с книгой Андрея Полякова “Китайский десант”. “В книге множество полустертых, переиначенных и присвоенных цитат, чье авторство двоится, троится… Мандельштам, Хлебников, Введенский, Набоков, Аронзон, Бродский начинают казаться одним автором. Выпав из точной поэтической формулы, потеряв свой эпиграмматический характер, их строчки стали почти неузнаваемы, почти анонимны. Эти освобожденные от говорящего слова — общие и ничьи. Попадая в другую среду — среду плотного словесного воздуха, — отдельное слово теряет смысловой вес, но состояние невесомости дает ему возможность двигаться по новой траектории и в неожиданном направлении. Лишенная разговорных оттенков интонация сливается с мелодическим строем самого стиха, и в дело вступает новая техника владения старыми словами”.

Александр Архангельский. “Нулевые” — спорное десятилетие. — Информационное агентство Belomorchannel (“Беломорканал”), Северодвинск, 2010, 7 января <http://tv29.ru>.

Ответы на вопросы, заданные в ходе интернет-конференции. “Ридеры и есть книга — в ее новом существовании. В отличие от компьютерного экрана свет здесь падает, как положено, сверху. <…> Не самая бедная страна мира, Америка, готовится закупать эти устройства для своих школьников, чтобы они вписались в новую читательскую цивилизацию. А мы лишь усиливаем цифровое неравенство. И по вертикали: в столичных городах денег всегда больше, здесь проще позволить себе трату на современное считывающее устройство. И по горизонтали: дети успешных родителей получают еще одно преимущество перед своими не вписавшимися сверстниками. А тут необходимо равенство стартовых возможностей для всех”.

Андрей Архангельский. Вишневый ад. — “Взгляд”, 2010, 28 января <http://www.vz.ru>.

“В России большинство читающих по-прежнему считают литературу абсурда десертом, приправой: чем-то необязательным. Я уверен, что такое отношение к культуре абсурда имело для думающего сословия в России катастрофические последствия. Именно отсутствие здорового скептицизма, критического, └сухого” и одновременно └игрового” отношения к миру, понимание принципиальной невозможности и └нового человека”, и └непошлой жизни” привели к неспособности противостоять абсурду советской реальности”.

“Опыт режиссера Шахназарова, перенесшего └Палату № 6” в наши дни, принципиально не изменив в ней ни единого слова, показателен: сам по себе ход хорош, и сделано современно, местами даже остросоциально и с юмором. Тем удивительнее разочарование: не работает чеховский текст. Нет таких людей, подобных доктору Рагину, которые бы от духовного кризиса и разочарования в человечестве способны были бы помешаться, да и вообще сколько-нибудь сильно переживать об этом. Причем я этих людей хорошо понимаю”.

Иосиф Бакштейн. Теперь — просто поэт. Актуальное российское ИЗО и международный контекст. — “Искусство кино”, 2009, № 9 <http://www.kinoart.ru>.

“<...> несмотря на то что в системе современного искусства сохраняется ценность такого художественного медиума, как └живопись”, уже не актуально говорить о └живописцах”. Современный художник может и должен уметь использовать в своих проектах любые медиа — объекты, инсталляции, фотографию, графику, скульптуру, ну и живопись, наконец. Становится понятно, что современное изобразительное искусство — искусство мультимедиальное по преимуществу. Игнорируя эти обстоятельства, художественное образование в нашей стране следует до сих пор локальным ценностям советского изобразительного искусства, какими они сложились в послевоенные времена”.

Андрей Балдин. Четыре Чехова. — “Октябрь”, 2010, № 1 <http://magazines.russ.ru/october>.

“Он не раздвинул европейского пространства на восток, как, возможно, рассчитывал, но шагнул в минус-пространство, из которого потом едва выбрался. Сахалин — отдельная оптическая тема. Минус-тема. Во время возвращения домой происходит эпизод весьма показательный. Чехов побывал на Цейлоне; только здесь, на оси Индии, как если бы половинки путешественника сходились и расходились согласно смене меридианов, к нему возвращается ощущение целости мира. Внешнего и внутреннего.
Оно так ясно, это ощущение воцеления, что у Антона Павловича возникает мысль: он не на Цейлоне, но в раю. Чехов купил в раю двух мангустов из породы ихневмонов”.

Ольга Балла. Лытдыбр библиофага. — “Неприкосновенный запас”, 2009, № 6 (68) <http://magazines.russ.ru/nz>.

“Текст составлен по материалам блогов, ведущихся автором в └Живом журнале” под никами yettergjart и gertman_knigi (последний специально посвящен отношениям блогописца с книгами и носит название └Библионавтика”). Этим и объясняется заголовок, он же — обозначение жанра. └Живожурнальное” └лытдыбр” (изобретением которого мы обязаны, кажется, Роману Лейбову) означает слово └дневник”, набранное на клавиатуре без переключения ее на кириллицу — lytdybr — и затем кириллически транслитерированное. Что касается └библиофага”, то это — пожиратель книг, названный по-гречески для благо- и наукообразия”.

Полина Барскова. Вес книги: стратегии чтения в блокадном Ленинграде. — “Неприкосновенный запас”, 2009, № 6 (68).

“Мы находим упоминания о том, как книга становилась едой буквально: └В перспективе моего меню — корешки многочисленных книг, ведь они тоже на добротном клею! Дела не так уж плохи!” Но и за пределами этих трагических аберраций книги постоянно служили физическому выживанию: ими топили (причем и тут были свои тонкости: книги немецких авторов шли в печи первыми) и, главным образом, продавали и обменивали на еду, что привело к возникновению чрезвычайно активного черного книжного рынка уже зимой 1941 — 1942 годов”.

“Важно, что в отличие от классического чтения для удовольствия, по определению Нелла, блокадное чтение всегда включает в себя преодоление, начиная хотя бы с невероятной физической сложности самого процесса. Очевидцы часто упоминают возникшее отвращение к чтению, которое рассматривалось как часть моральной дистрофии, но даже если желание читать оказывалось сильнее голода, оно требовало нетривиальных усилий: в дневнике умирающей блокадницы мы читаем: └Я вчера читала целый день
14 декабря Мережковского, предварительно разорвав книгу пополам, так как не в состоянии держать в руках такую тяжесть””.

Бегство в Марокко. Рождественский разговор с писателем. Беседу вел Дмитрий Бабич. — “РИА Новости”, 2010, 6 января <http://rian.ru>.

Говорит Глеб Шульпяков: “В литературе меня больше всего интригует то, что рождается в сознании читателя, когда он читает текст, который я написал. <...> Что-то в своем тексте я контролирую, но многое пишется интуитивно и считывается — тоже интуитивно и для меня непредсказуемо — читателем. И вот этот темный или, вернее, туманный сегмент — это и есть самое интересное”.

Владимир Бондаренко. Нулевые. — “День литературы”, 2010, № 1, январь <http://zavtra.ru/denlit/lit_index.html>.

“За нулевые годы не стало в литературе ни левых, ни правых, ни почвенников, ни западников. По сути, исчезли все литературные группировки. Это признает даже Наталья Иванова: мол, пока мы воевали друг с другом, пришли коммерсанты от литературы и всех смели метлой в уходящее время. Издатели уже сами зорко присматривают, кто из писателей годится к успешной распродаже, а кто нет; при этом взгляды писателя, его направленность, как правило, издателей не интересуют”.

Бубен, барабан. Лилипуты путаются под ногами, великаны давят авторитетом, считает поэт и прозаик Вадим Месяц. Беседу вел Павел Басинский. — “Российская газета” (федеральный выпуск), 2010, № 2, 12 января <http://rg.ru>.

Говорит Вадим Месяц: “С Бродским — это личное дело, частный случай. Мы перевезли ему на могилу цветы с могилы Чаадаева. В моем стихотворении └Английская набережная” Бродский в свое время отметил скрытую цитату из Петра Яковлевича. Он очень хорошо ориентировался в его наследии. Думаю, появление этих цветов в Сан-Микеле было ему приятно. Мы объездили и соединили уже много писательских могил — это составляющая проекта └Поэзия в действии”. Есть более серьезные вещи: смешение священных почв”.

Дмитрий Быков. Аватар, выпей йаду! После этой премьеры история кино разделилась на две части: спорное прошлое и страшное будущее. — “Новая газета”, 2010, № 1, 11 января <http://www.novayagazeta.ru>.

“Полковник Кворитч, почти уже поверженный и без пяти минут пристреленный, задает перебежчику Джейку Салли свой последний, убойный, хриплый вопрос: └Что, сынок, теперь ты понял, каково быть предателем?” И тут — в нормальном фильме с нормальной драматургией образца хотя бы семидесятых годов — произошел бы финальный доворот винта, и перебежчик заслонил бы полковника от своих новых синих друзей, и повел бы его, поддерживая, к разбитому земному кораблю, чтобы вместе улететь или вместе сдохнуть. Потому что, по гениальному определению Окуджавы, └...Среди стерни и незабудок не нами выбрана стезя, и Родина есть предрассудок, который победить нельзя”. Человек вообще остается человеком лишь до тех пор, пока у него есть непобедимые, дорефлексивные предрассудки: бездоказательные и недоказуемые аксиомы. Отказавшись от них, дикарь перестает быть не только дикарем, но и личностью. Родина есть Родина, права она или не права. Я сам не уверен в этом, говоря по совести. Я уверен только, что отказ от этого предрассудка ведет к необратимым последствиям…”

“И если бы вождь Нави спросил Нейтири: └Каково это, дочка, быть предательницей?” — можно не сомневаться, что она прикрыла бы его своим синим телом в лучших родо-племенных традициях. У них-то, у пандорцев, с предрассудками все в порядке”.

Айвар Валеев. Труп ходил, что-то строил (“MediaЗавод”, Челябинск). — “Голос России”, 2010, 26 января <http://rus.ruvr.ru>.

Говорит Дмитрий Быков: “└В русском желудке еж перепреет”. Я это очень хорошо знаю по себе. Потому что я со своим полуеврейством-полулиберальством всю жизнь находился в очень шатком идеологическом положении. Пока не женился на русской, более того — сибирской женщине. Которая за два года сумела мне вправить мозги по всем направлениям. Быстро привести к православию. Быстро доказать, что когда в доме бардак, это не бардак, а особая форма порядка — тонкая, сложная. Что когда она ничего не делает, на самом деле занята самой главной и сложной задачей — она мыслит мир. Ну и так далее”.

Анна Голубкова. В своем углу: субъективные заметки о книгах и об их авторах: Всеволод Некрасов, Валерий Нугатов, Всеволод Емелин. — “Новая реальность”, 2009, № 11 <http://www.promegalit.ru>.

“Оставим вынесение окончательного суждения о его [Всеволода Емелина] месте и роли в русской литературе неблагодарным потомкам и займемся лучше анализом высказанных им теоретических идей. Основные положения вышеупомянутой статьи заключаются в следующем: 1) поэзия должна соответствовать запросам и потребностям народа; 2) поэзия должна продаваться; 3) поэзия должна народ куда-то вести. Эти положения представляют собой смесь совершенно разных по своему происхождению представлений о литературе. Первое относится к середине XIX века, когда Белинским, Чернышевским и позднее — Добролюбовым и Писаревым была выработана утилитарная концепция, в крайнем своем изводе, как известно, поставившая сапоги выше Пушкина. Согласно этой концепции литература есть некий полезный механизм, выполняющий определенные общественные задачи и прямо отвечающий на запросы общества. <...> Требование └стихи должны продаваться” делает поэтический текст товаром и подчиняет его законам рынка, что при некотором сходстве изначальных посылок целиком и полностью противоречит разобранной выше демократической идее └служения народу”. <...> Наиболее интересным в этом перечне мне кажется третий пункт, рассматривающий поэта как └агитатора, горлана, главаря”. <...> Самое забавное, что эта концепция роли и назначения поэта противоречит как первому, так и второму утверждению Емелина. Согласно первому поэт должен следовать за народом и выполнять некий социальный заказ, а здесь, наоборот, народ следует за поэтом, как бы старается дотянуться до его уровня. Согласно второму — чтобы хорошо продаваться, поэт должен служить вкусам толпы, то есть — как прямо указано у Лермонтова — променять └на злато” свою природную власть. Как видим, теоретические воззрения Емелина не только крайне эклектичны, но еще и противоречат друг другу. А если вспомнить постоянные жалобы поэта на то, что его не признают └хозяева дискурса”, то становится еще интереснее”.

Екатерина Дайс. Истерия и обсессия. Психопатологические дискурсы русского рока. — “Нева”, Санкт-Петербург, 2010, № 1 <http://magazines.russ.ru/neva>.

“Существенные отличия в лексике душевнобольных помогают ученым лучше понять структуру языка как такового. Для нашей деятельности исследования Вадима Руднева по семиотике безумия чрезвычайно полезны тем, что позволяют наблюдать одну из картин, в рамках которой тексты различных музыкальных групп могут быть рассмотрены как фрагменты тех или иных психопатологических дискурсов. В этой статье мы берем тексты песен только двух рокеров: Майка Науменко и Бориса Гребенщикова. Они выбраны не только из-за своей значимости для субкультуры русского рока, но и из соображения наглядности исследования. Ведь, как отмечает Вадим Руднев, истерический и обсессивный дискурсы взаимодополнительны”.

“В качестве рабочей гипотезы хочется предложить возможную трактовку обобщенной личности русского рокера an Sich как мозаичной личности, в которой сочетаются черты истерика, обсессивного, депрессивного, эпилептоида и шизофреника”.

Лев Данилкин. Январские тезисы: что нужно сделать с книжками, чтоб всем от этого стало лучше. — “Афиша”, 2010, 11 января <http://www.afisha.ru/blog/21>.

“Ридеры — инструмент для проектирования лучшего будущего для всех, а не вульгарное средство заработать на новом типе потребления. Общество извлечет больше пользы, если государство само будет внедрять ридеры. Государство должно финансировать их производство — настолько массовое, что они должны быть дешевле, чем везде. Производить их могут на Тайване, если дешевле, — но это должен быть гигантский заказ, позволяющий резко удешевить стоимость ридера, в идеале долларов до 40 — 50. Ридеризация — как всеобщая вакцинация; они должны продаваться везде, максимально дешево”.

“Замена учебников ридерами будет иметь очень долгосрочные последствия: другой тип ученика, другой субъект познания формируется. Еще один потенциальный эффект ридеризации: убить индустрию учебников — мафиозную; крайне лакомый, крайне прибыльный, гарантированный от потерь рынок; если убрать из него бумажную базу, производство, — можно очень много на этом выгадать, сэкономить — и по-другому использовать средства. Кроме того, ридер, в котором информация легко модифицируется, должен компенсировать ослабление человеческого материала, деградацию преподавательской культуры. То есть ридеризация — довольно дешевый способ удержать от падения образовательную сферу, а она страшно просевшая, надо ее любыми средствами вытягивать, за все хвататься”.

XXI век, суконный и прекрасный. Беседу вел Андрей Шарый. — “SvobodaNews.ru”, 2009, 29 декабря <http://www.svobodanews.ru>.

Говорит Борис Стругацкий: “Именно тогда мы написали, может быть, самую пророческую свою книжку — └Хищные вещи века”, где совершенно точно угадали наиболее вероятный путь человечества на ближайшие десятилетия, путь к постиндустриальному обществу изобилия, обществу потребления. Этот вариант, который мы тогда представили себе очень хорошо, сейчас реализуется. Смешно: мы-то считали, что пишем антиутопию, мы описываем отвратительный, мерзкий мир. А сейчас прекрасно понятно, что это далеко не самый плохой из возможных миров, — могут быть варианты гораздо-гораздо-гораздо более неприятные и болезненные”.

“Не надо ссылаться на то, что мы говорили 50 лет назад: это бессмысленно. Это было совершенно другое время, были совершенно другие представления о том, что будет завтра, — не через 100 лет, а завтра; это было время энтузиазма, время надежд. Все то, что говорилось до 1968 года, — это фактически благоглупость, красивые мечты о красивом будущем, которому не суждено сбыться. В 1968 году мы поняли это с полной и ужасной ясностью”.

“Точно так же мы никогда не сможем предсказать, понять, увидеть сколько-нибудь подробно мир через 50, а тем более 100 лет. Сейчас мы можем сказать только, что это будет совершенно чужой мир. Это будет мир настолько чужой, что мы даже не будем понимать, что в нем хорошо, а что плохо”.

Александр Долгин. “Искусству не обязательно быть высоким”. Беседовал Андрей Архангельский. — “Огонек”, 2010, № 3, 25 января <http://www.kommersant.ru/ogoniok>.

“С точки зрения потребления культуры вопроса о высоком и низком не существует, потому что такое деление подразумевает лишь два разных взгляда на определение искусства. <…> Но прагматический подход считает искусством все, что работает как искусство. Искусство должно вызывать эмоции, впечатления: то есть если какой-нибудь простенький сериал будет вызывать у людей слезы, вы же не скажете, что эти слезы ложные, или неправильные, или дешевые. И любые слезы от любого искусства будут честными и правильными, и не надо их считать крокодиловыми”.

“Радетели за высокое совсем не понимают главной гуманистической миссии массовой культуры: выравнивание возможностей и удовлетворение всех видов спроса, вкуса и амбиций. Благодаря этому разделению по культурному уровню разные страты, сегменты общества мягко отделены друг от друга и тем самым легко уживаются. Поэтому обижаться на чей-то попкорн — это не понимать, что именно благодаря этому попкорну ты и отличаешь своих от чужих. Социальный гуманизм массовой культуры заключается в том, что система стыкует похожих людей и разводит разных.

— Вы хорошо относитесь к людям.

— Я вообще очень высоко оцениваю людей. Те, кого у нас называют простыми людьми, они на самом деле очень умные. И они отличают плохое от хорошего. И хорошие фильмы и книжки они любят. Просто они не всегда помнят, что это существует, и не знают, где взять”.

Сергей Жадан. “Политических убеждений у меня нет”. Украинский поэт развенчивает мифы о себе, рассказывает об участии в “оранжевой революции” и объясняет, что анархия — это хорошо. Беседовал Юрий Володарский. — “Частный корреспондент”, 2010, 19 января <http://www.chaskor.ru>.

“История махновщины очень противоречива. Когда они занимали города, например Екатеринослав, были и мародерство, и грабежи; видно было, что махновщина — сугубо сельский феномен, в ней участвовали преимущественно крестьяне, и в городе они себя не могли найти, это была чуждая им среда. А вот когда Махно контролировал Гуляйполе, там было больше порядка, чем на территориях, которые держали большевики. Я понимаю, что эти методы трудно было бы распространить на всю Украину, но в границах определенной автономной зоны они работали вполне эффективно. Если бы не было Гражданской войны, прессинга со стороны большевиков и деникинцев, тот социальный эксперимент, которым являлась махновская республика, мог бы реализоваться, как мне кажется”.

“У меня есть идея когда-нибудь написать трилогию исторических романов. Первый был бы посвящен сентябрю 1920 года, когда Махно занял мой родной Старобельск. Он тогда подписал с Троцким очередное перемирие, одним из пунктов которого было отведение территории для создания анархической республики. И Махно просил под это не свое Гуляйполе, а как раз Старобельск”.

“Вот как раз вторая и третья книги этой трилогии были бы посвящены Харькову.
В его истории для меня есть три особо важных момента, вокруг которых и строится некая, опять-таки субъективная, мифология города. Первый — период Гражданской войны, причем не столько создание УССР, сколько провозглашение Донецко-Криворожской Республики. Такой коммунистический футуристический проект, достаточно искусственное образование, собственно, как и сам советский Харьков, который благодаря └красному ренессансу” превратился из провинциального губернского города в промышленного и культурного монстра. Действие второй книги происходило бы в 1933-м — это год смерти Хвылевого и начала репрессий против писателей: все-таки 20 — 30-е годы — это феноменальная веха в истории украинской литературы. И наконец, период Второй мировой: третья книга была бы о Харьковском котле 1942 года”.

Вера Зверева. Менты, педофилы, убогие, звезды... Российская реальность по версии НТВ. — “Искусство кино”, 2009, № 9.

“<...> любое событие, воссозданное на экране, └сделано” камерой, конструировано в языке визуальных образов. За ним всегда — определенная идеология, система взглядов, содержательные приоритеты. Каждый кадр, таким образом, — это учреждение реальности, └факта” или └мнения”, а также их интерпретация, ранжирование по иерархии, включение в те или иные контексты”.

“Если отдельные трактовки происходящего порой вызывают у людей сомнения и вопросы, то в целом поток телерепрезентаций формирует у них чувство доверия, воспринимается как нейтральный, естественный. Медиа ведь в основном ссылаются сами на себя, подтверждают показанное все новыми сюжетами и изображениями, ложащимися в общую устойчивую схему”.

Александр Кабаков. “У большинства никогда не бывает хорошего вкуса”. Беседу вела Веста Боровикова. — “Новые Известия”, 2010, 12 января <http://www.newizv.ru>.

“Профессиональный эгоизм деятелей культуры, которые находят скучной жизнь в тихие времена, я не разделяю. Я считаю, что жить нормально можно только тогда, когда └скучно”. Не дай бог никому веселой жизни. Жизнь должна быть встроена в интересы обывателя. А обывателю веселая жизнь не нужна, ему нужны устойчивость и спокойствие. Культурный уровень никак не влияет на возможность социального коллапса. Нравственный — влияет. Поэтому для меня этика всегда была неизмеримо выше эстетики. Опасность катастрофы существует всегда, просто она не всегда бросается в глаза. Кто мог предположить в годы так называемого застоя, что этому устройству жизни придет конец через десять лет? В восьмидесятом году, в год Олимпиады, никто не мог себе это и представить! А все начало рушиться через четыре года. Напоминание о том, что катастрофа возможна, никогда не бывает лишним”.

Дмитрий Крылов. Русские страхи. Испуганное сознание и его формы. — “АПН”, 2010, 20 января <http://www.apn.ru>.

“Чтобы понять, как делается культурный выбор и к каким последствиям приводит, нелишне разобраться в том, откуда вообще берется страх в русской культуре, каковы его свойства и особенности. Моя любимая тема — сравнительная этнопсихология. <...> Хотя страх смерти или физической боли универсален, само то, как он возникает и переживается, различается в гигантской степени от культуры к культуре”.

“Личная свобода — это дар родителей ребенку делать ошибки. Она обусловлена культурой, которая придает свободе ценность. Что касается обучения на своем опыте: русский вариант заточен под кондовую трансляцию опыта родителей и некритическое восприятие его ребенком. В реальности, конечно, дети рано или поздно начинают пробовать опыт родителей на прочность. В русской культуре он в такие моменты часто полностью рассыпается, потому что ребенок, как правило, вообще не умеет критически мыслить. И если он находит хоть одну ошибку в установках родителей, то отвергает вообще все. А уж одну ошибку можно найти где угодно”.

Константин Крылов. Коробка Пандоры: два президента и два сержанта. Буш, Обама, Салли, Глухов. — “АПН”, 2010, 4 января <http://www.apn.ru>.

“<...> написать книжку или снять киношку против своих и за чужих ВСЕРЬЕЗ могут только в Эрефии, которая на этом-то и стоит. А нормальная здоровая национальная культура — американская же культура здорова как стадо быков-двухлеток — такой мерзости не породит ни за что. То есть породить-то она может все что угодно, но это ни читать, ни смотреть не будут. <...> Внутри здоровой культуры поддерживается табу на демонстрацию и обсуждение внутренних конфликтов. Сор из избы выносить нельзя. Поскольку же и в грязюке жить тоже не хочется, нужно выносить его (в том числе — выносить на обсуждение) каким-нибудь хитрым образом. Один из таких способов — художественное изображение внутреннего конфликта как внешнего. То есть борьбу двух партий представлять как войну с захватчиками, интеллектуальный конфликт — как естественное непонимание между разными культурами, а соперничество двух укладов — как столкновение разных планет. Тут есть тонкость. Правильным ходом является изображение представителей └своей” партии как маркированных └чужих”. Якобы чужих, напоминаю — поскольку речь идет о сугубо внутреннем конфликте. Почему себя любимого нужно изображать в виде чужака? Да потому, что себя полезно отождествлять с новым, а не со старым. Ведь новое приносит то, чего не хватает старому. А символическое изображение └нового” — это └чужое”. └Я из будущего, и у меня есть то, чего вам так недостает” = └я извне, и у меня есть то, чего у вас нет””.

Юрий Кублановский. В предчувствии возрождения родного города. Беседу вела Ольга Гржибовская. — “Рыбинские известия”, Рыбинск, 2010, 3 февраля <http://ri.ryb.ru>.

“— Кого из современных литераторов вы могли бы назвать последователями традиций великой русской литературы с ее гуманизмом и гражданским пафосом?

— Среди новейших поэтов таких почти не встречал, к сожалению. Огромный маховик работает на развращение └традиционного” сознания. А вот среди своих сверстников — я отношу себя к семидесятникам — и поколения, следующего за моим, еще есть люди, воспринимающие поэзию, литературу как служение культуре, обществу и гуманистическим традициям. В Петербурге это Александр Кушнер, Елена Шварц, Сергей Стратановский. В Москве целый ряд поэтов, начиная с Инны Лиснянской. В провинции живут очень хорошие поэты, но все это авторы, которым далеко за сорок.

То и дело в СМИ звучат разговоры о том, что именно провинции предстоит в будущем возродить русскую культуру. Что вы думаете по этому поводу?

— В провинции нет столичного разврата в полной мере. Но я много лет заведовал отделом поэзии в журнале └Новый мир”, и ко мне со всей России стекалось множество текстов. Какое-то яркое свежее явление в отечественной поэзии, на которое бы мог указать как на обнадеживающее, к сожалению, назвать не могу. Посмотрим, что дальше будет. Я себе Россию XXI века без поэзии не представляю. Это будет уже не Россия, а бизнес-сообщество по ограблению отечественных недр.

Вглядываясь в день завтрашний, находите ли вы поводы для оптимизма?

— Я смотрю в будущее с умеренным оптимизмом. Поскольку мое сознание христианское, я не могу быть мрачным пессимистом”.

Валентин Курбатов. Блаженство и отрава. — “День и ночь”, Красноярск, 2009, № 5-6 <http://magazines.russ.ru/din>.

“И я, наткнувшись на └Темные аллеи” в поисках другой книги, неожиданно подумал, что перечитать их сейчас, очевидно, то же, что перечитать свои юные дневники, пылающие ужасом любви и ночной откровенности, когда ты все уже пережил, окружился внуками и вооружился рассудительным знанием о началах и концах человека и мира. А потом любопытство пересилило: что же это было? Дай, думаю, загляну. Может, подряд-то и читать не надо. Разогну на первых случайных страницах, как при гадании, и сразу все вспомню. А разогнул на └Дурочке”, └Смарагде”, └Антигоне” и └Музе” и отшатнулся. Померещилось ледяное упражнение воображения. Померещилось: вот я вам покажу этих молодых животных, у которых весь мир тут — в жаркой, бесстыдной, не сознающей себя страсти. И потом это чувство уже не оставляло при перечитывании └Дубков”, └Мадрида”, └Кумы”, даже (как жалко!) некогда пленявшей и зажигавшей сердце └Руси”. Будто умный, холодный Иван Алексеевич с кем-то считается, хочет от кого-то отстоять молодое животное в человеке. Или бросает вызов пуританскому времени, отстаивая самую живую и горячую часть жизни, где человек отодвигает ум для побеждающей природы. И радуется своей победительной силе, останавливаясь только перед самим любовным актом, в котором для него всегда чудилось └что-то таинственное и жуткое””.

Мария Мартысевич. Стихи. Переводы с белорусского Бориса Херсонского. — “Рец”, № 60 (декабрь 2009) <http://polutona.ru/rets/rets60.pdf>.

 

............................................
Вот и ты, ты хорош и крут чрезвычайно ты,
времени взятку даешь и жжошш за собой мосты,
только, будь ты знаток, футболист, реконструктор, геймер,
два на метр и два в глубину — это твой масштаб.
Первый тремор — ну вот, и тебя вызывают в штаб
генералы Базедов, Паркинсон и маршал Альцгеймер.

(“Мобилизация”)

Александр Мелихов. Преодоление страха. Главная драма современной культуры заключается не в засилье жестокости и разврата, а в засилье пошлости. — “Литературная газета”, 2010, № 4, 3 — 9 февраля <http://www.lgz.ru>.

“В чистом виде обаяние зла проявляется только в искусстве, и прежде всего в литературе. Ведь там мы никого не боимся и ничего не зарабатываем. А влюбляемся
в жестоких манипуляторов вроде Сильвера или Печорина совершенно бескорыстно. Так вот я полагаю, что симпатия к злодеям выражает не любовь к злу, а любовь к силе. Ибо у нас у всех есть общие враги, неизмеримо более страшные, чем все социальные конкуренты. Это враги экзистенциальные — болезни, старость, смерть, и каждый, кто ослабляет наше чувство бессилия перед этими чудовищами, ощущается соратником. В мире искусства, где материально нам не за что бороться, любой персонаж, демонстрирующий силу и несгибаемость, укрепляет в нас веру в человеческое могущество и тем ослабляет экзистенциальный ужас. Поэтому в искусстве мы предпочитаем видеть человека лучше безнравственным, но сильным, чем нравственным, но слабым. Хотя в реальности предпочли бы наоборот. В искусстве сила важнее, чем мораль. Потому что оно борется не столько с социальными, сколько с экзистенциальными врагами.
И оттого в искусстве нам симпатичен всякий, кто не страшится нашего главного врага — смерти. Даже если это браток”.

Мир в нулевые: культура эпохи стабилизации. Беседу вела Елена Фанайлова. — “SvobodaNews.ru”, 2010, 1 января <http://www.svobodanews.ru>.

Говорит Юлия Идлис: “Летом, когда умер Майкл Джексон, наш журнал [└Русский репортер”] писал о его жизненной стратегии. Она заключалась в преодолении человека и человеческих возможностей: преодоление пола, расы, социального статуса. В его случае это закончилось смертью в 50 лет, то есть окончательным преодолением жизни. └Аватар” — это фильм и о преодолении технологических возможностей кино, и └джексоновское” кино о преодолении тела, человеческой мимики. То, как режиссер Джеймс Кэмерон обсуждает свою работу, напомнило мне философию Майкла Джексона.
В └Аватаре” хвостатые синие гуманоиды выражают чувства: шевелят ушами от горя или гнева, и это актеры, которым с помощью компьютера дали возможность шевелить ушами нехарактерным для человека образом. Мы знаем, на что способно человеческое тело: нахмурить брови, заплакать или рассмеяться. Оказывается, есть масса возможностей для выражения эмоций, помимо человеческих. Человечество в культуре работает на то, чтобы эти возможности освоить и в каком-то смысле перестать быть человеком, ограничиваться сугубо человеческими возможностями”.

Андрей Мирошкин. Материализация свободы. Сергей Костырко своей книгой напоминает о силе и влиятельности “критики как таковой”. — “Частный корреспондент”, 2010, 29 января <http://www.chaskor.ru>.

“└Простодушие” этой книги в том, что автор, по его собственному признанию, не имеет собственной — цельной и стройной — концепции художественной литературы. Каждый раз пишет о новой книге как будто впервые. Словно нет никакого контекста, цеховых интересов, конъюнктуры издательского рынка, межтусовочных споров и прочих внешних обстоятельств. В статьях из этой книги нет претензий на руководство литературным процессом, на обладание единственно правильной точкой зрения на какой-либо предмет. Нет здесь и эффектно-завораживающих (анти)утопических литературных городов будущего. <...> Костырко не ставит диагнозов, он размышляет над литературой”.

Владимир Набоков. Обратные переводы. Перевод с английского и вступительное слово Людмилы Херсонской. — “Интерпоэзия”, 2009, № 4 <http://magazines.russ.ru/interpoezia>.

“В приводимом (переводимом) ниже стихотворении └Вечер русской поэзии” он дает неуклюжие транскрипции особенно невыносимых для американского уха российских слов…”

...............................
Не позволяет время завершить
сей сказ неповторимый — neighuklбuzhe,
Nevynossбımo — íадо уходить.
..............................

Нулевые глазами писателей. Беседу вел Дмитрий Волчек. — “SvobodaNews.ru”, 2009, 30 декабря <http://www.svobodanews.ru>.

Говорит Александр Иванов: “Если говорить о литературе, то есть безусловные события для меня. К сожалению, для них не совсем понятно, есть ли читатель, но вот как литературные вещи в себе они существуют. Например, продолжается выход, на мой взгляд, одного из самых важных литературных произведений русского XX века — это дневники Пришвина. Это безусловное событие, это грандиозный текст по своей мыслительной, литературной и исторической проницательности. Это огромное событие, и нам повезло, что мы являемся в режиме реального времени свидетелями выхода этого выдающегося текста, выдающегося документа. Уже, по-моему, вышло девять томов, и я всем рекомендую. Особенно начало 30-х годов, описанное Пришвиным, — поразительное впечатление”.

О несовершенстве книги, телесности, а также читаемом и нечитаемом. Беседа Андрея Захарова с философом и литературоведом Леонидом Карасевым. — “Неприкосновенный запас”, 2009, № 6 (68).

Говорит Леонид Карасев: “Возможно, в культуру встроено что-то вроде механизма, ориентирующего ее на работу именно с книгами. Точнее говоря, с отдельными книгами, которым присваивается статус └хрестоматийных”, или └классических”. Современные писатели нередко недоумевают, почему литературоведы так мало занимаются ими и так много — Шекспиром или Гоголем. Дело здесь не в том, что кто-то лучше, а кто-то хуже: просто культура не способна заниматься сразу всеми. Она выбирает своеобразные └точки силы”, может быть, порой преувеличивая их значимость, но зато, выбрав, выжимает из них все, что способна выжать. В этом асимметричном интересе к └классике” есть какой-то смысл; он определенно имеет под собой в том числе и внелитературные основания. Через книгу культура решает проблемы, о значении которых мы иногда даже не догадываемся”.

“Когда говорят о художественном тексте, особенно о тексте └классическом”, нередко допускают ошибку, которую я назвал бы └соблазном органицизма”. Если верить тем, кто подвержен ему, то в └хорошем” художественном произведении нет ни одного лишнего слова: все предельно осмысленно, и все работает на общую творческую задачу. Но уважать текст — хорошо, а вот преклоняться перед ним — плохо. Конечно, хотелось бы думать, что совершенные тексты возможны. Однако это не так, поскольку человеческим возможностям положены пределы”.

“└Нормальный” читатель может позволить себе что-то прочитать, а что-то пропустить. Меня же постоянно преследует призрак └1001 текста” — какой-то книги или статьи, в которой уже написано то, что пишешь сам”.

От церковного информбюро. Руководитель пресс-службы Патриарха Владимир Вигилянский говорит, что в освещении деятельности Святейшего нет запретных тем. Беседу вел Валерий Выжутович. — “Российская газета” (Неделя), 2009, № 11, 21 января.

Говорит Владимир Вигилянский: “<...> Патриарх служит очень часто, намного больше, чем любой приходской священник. За последний год — более 230 богослужений”.

“Мы с вами прекрасно знаем, что объективной, не тенденциозной журналистики не бывает, если это не жанр сухой информации. Православный журналист отличается от своих собратьев по перу тем, что печется о славе Божьей. В этом смысле для неверующего читателя православный журналист пристрастен. Но эта пристрастность — высшего порядка: та истина, о которой он свидетельствует, — это Христос. Кроме того, журналистика — это вид творчества, а творчество по самой природе своей объективным быть не может. Я вполне представляю себе православного журналиста, работающего в └Известиях” или в журнале └Искусство кино”. Причем и в такой — светской — прессе, рассчитанной на широкого читателя, ему совсем не обязательно писать о внутрицерковных делах, о Патриархе, о богослужениях и духовных праздниках. Его темами могут стать и кино, и политика, и война, и даже спорт, но он всегда и везде должен в своих писаниях свидетельствовать об истине”.

“Петр, предавший Христа, покаялся и стал верховным апостолом, а Иуда раскаялся и повесился. Покаяние — это внутреннее изменение человека. Без помощи Божьей оно невозможно. А раскаяние — это всего лишь сожаление по поводу того, что тот или иной твой поступок или совокупность поступков не принесли желанных плодов”.

Дмитрий Ольшанский. В “нулевые” годы “власть впервые полностью отдала людям выбор между добром и злом”. — Информационное агентство Belomorchannel (“Беломорканал”), Северодвинск, 2010, 23 января <http://tv29.ru>.

Ответы на вопросы, заданные в ходе интернет-конференции. “Вообще, я думаю, что у нас сейчас очень много свободы, и эту ситуацию нужно ценить. Нет только свободы прямо влиять на политику, но если прочесть стихотворение Пушкина └Из Пиндемонти”, то там прямо указано его отношение к такого рода проблемам. И мне кажется, что Пушкин был прав”.

“Я не верю в перспективы России как самостоятельного государства. Единственным спасением могла бы стать полная интеграция в западный мир, оформленная как восстановление монархии. Но рассчитывать на это наивно”.

Зорислав Паункович. Беседа с Владимиром Глоцером. — “Зеркало”, Тель-Авив, 2009, № 34 <http://magazines.russ.ru/zerkalo>.

Говорит Владимир Глоцер (май 2007 года): “Первым, кто рассказывал мне о Данииле Хармсе, был Маршак, который привлек в свое время, году в 1927-м, Хармса в детскую литературу. Маршак говорил о нем любовно, я бы сказал даже, с восхищением. Известны его высказывания о Хармсе, из которых напомнил бы его слова в письме к литературоведу Адриану Македонову, продиктованному мне: что это был поэт с абсолютным слухом и какой-то, может быть, подсознательно, классической основой. <...> Маршак ценил └детского” Хармса и не восторгался Хармсом └взрослым”. Он считал, если сказать кратко, стихи Хармса середины 20-х годов (думаю, что других, более поздних, он скорее всего не знал, как и └взрослую” прозу Хармса) этаким литературным штукарством. И полагал, что именно в детской литературе Хармс нашел свой настоящий путь. Я тоже поначалу знал только └детского” Хармса”.

“<…> из-за того, что Хармс-взрослый при жизни не печатался, текстологу не на что было опереться, кроме, очень часто, единственной рукописи. А рукописи требуют особенно пристального вглядыванья и, конечно, понимания почерка Хармса. В нем надо разбираться. Увы, многие публикаторы не умели читать почерк Хармса, искажали слова, пропускали даже целые фразы. У Хармса три буквы в написании очень похожи между собой: к, н, п”.

Причащение Божьим словом... Молитва Юрия Кузнецова. Беседу вел Евгений Богачков. — “Литературная Россия”, 2010, № 1, 15 января; № 2-3, 22 января; № 4, 29 января <http://www.litrossia.ru>.

Говорит поэт и священник Владимир Нежданов: “Был такой покойный поэт, недавно умер, Ляпин Игорь. Он, кстати, к Кузнецову очень так отрицательно относился, завидовал, ревновал. И на редсовете обсуждали какую-то рукопись, рецензентом которой был Ляпин, он ее предложил. А вторая рецензия была кузнецовская — отрицательная резко, он зарубил. Зашел спор об этой рукописи. И Кузнецов говорит: └Да там нет ничего!” (очень резко). А Ляпин встал и говорит Кузнецову: └Да ты сам плохо пишешь!” — дерзнул так. Понимаешь? А тот ему: └Да ты с ума сошел!” Причем это было так сказано! └Ты с ума сошел!!!” — как будто он увидел какое-то чудище (смеется). Это было непередаваемо! └Да ты с ума сошел!” Вот такие наглецы попадались… Но это крайне редко, конечно — └Ты сам плохо пишешь…” — это гениально (смеется)… Да, к сожалению, я и тогда предчувствовал, что надо все это записывать. Потому что столько было всего услышано! Суждений — метких, верных… оценок… Все это очень кратко, емко. И причем без всяких каких-то развитий. Он редко когда какую-то мысль развивал… А так вот, две фразы — и все”.

Сергей Роганов. Последний год перед смертью. Почему уходит поколение 40-летних. — “Частный корреспондент”, 2010, 22 января <http://www.chaskor.ru>.

“На самом деле события, которые действительно заслуживают внимания, лежат за пределами политического...”

“В целом социальная смерть поколения как раз и является последовательной необратимой утратой связей на индивидуальном, групповом уровне, что в конце концов нередко приводит к преждевременной старости, болезни и непосредственно к смерти. В ближайшие два-три года мы станем свидетелями очень жесткого └отключения”, череды смертей представителей поколений в возрасте от 45 до 55 лет. Мы станем свидетелями социальной и физической смерти наиболее активной части общества, того локомотива энергий, который способен принимать на себя ответственность и выполнять поставленные задачи, который способен двигаться вперед, а не по кругу. Повторю: речь не идет о целенаправленном уничтожении конкретных людей руками тех или иных силовых структур или бюрократическими аппаратами министерств и ведомств. Речь идет о том, что целое поколение в основной своей массе проваливается в пропасть своими собственными руками”.

Герман Садулаев. “Не нужно ходить с головой, повернутой назад”. — Информационное агентство Belomorchannel (“Беломорканал”), Северодвинск, 2010, 16 января <http://tv29.ru>.

Ответы на вопросы, заданные в ходе интернет-конференции. “<...> мы вступили в эпоху комментирования. Так бывает, и это не от недостатка талантов. В культуре всегда время создания оригиналов сменяется временем комментирования. Наши тексты сейчас — это комментарии. К текстам XVIII, XIX, XX веков. К иностранным текстам. Сейчас никто физически не может написать какие-нибудь └Мертвые души”, но может создать текст, который в онтологическом смысле будет современным комментарием и как таковой нужен и интересен”.

“Так я и не разжигаю. Разве я разжигаю? Я гуманист. Я просто говорю, что каждый народ должен жить, как он сам хочет, а воевать не надо. Что у богачей нужно лишнее забрать и поделить по справедливости. Убивать никого не надо. Пусть сами валюту сдают, добровольно. А то, не ровен час…”

См. также статью Аллы Латыниной “Чеченская война Германа Садулаева” в настоящем номере “Нового мира”.

Ольга Седакова. Кому мы больше верим — поэту или прозаику? — “OpenSpace”, 2010, 26 января <http://www.openspace.ru>.

Выступление на “Оксфордских дебатах” в британском посольстве в Москве 26 июня 2008 года. “Высказывание поэта состоит не из слов, а из фантастической законности их явления и соединения. В этом смысле они и большие слова. Опровергать их нелепо, потому что в таком случае надо опровергать не смысл их, а саму их плоть, звук, место этого звука в общей звуковой цепи. <...> Эти └большие слова” не значат что-то: они просто есть что-то. И реальность их существования поражает. В └больших словах” поэта мы узнаем слово нашего языка не как смысловую, но как силовую единицу. Да, с поэтическим словом всерьез, по-прозаически (точнее, по-журналистски) спорить будет только невежда определенного толка. Зато их, └большие слова” поэтов, можно просто не слышать. Есть и такое └мы”, просто не слышащее поэзии как поэзии. Это те, кто привык понимать слова └по отдельности”, а поэзия └по отдельности” не говорит”.

См. также: Ольга Седакова, “Русская культура” — “Континент”, 2009, № 142 <http://magazines.russ.ru/continent>.

Ирина Сурат. Летающий слон. Теодицея Дмитрия Быкова. — “Октябрь”, 2010, № 1.

“Как можно не расслышать эти невероятные быковские интонации и ритмы, которые ни с чьими другими не спутаешь! Быкова отличает именно просодия — если уж говорить о вопросах профессионализма, то здесь он действительно мастер (прошу прощения за это нормальное слово, дискредитированное не столько Булгаковым, сколько известным собеседником Пастернака). Расписать быковскую просодию не хватит и книги, так что скажу лишь о главном: великолепно владея классическими формами стиха, он прибегает к ним нечасто; категорически не принимая верлибра и └разболтанного дольника”, Быков работает в собственной фирменной поэтической манере, которая далеко не сразу ему далась, — он любит пеоны и разного рода трехсложники, на основе которых создает новые рисунки, а если и получается у него дольник, то вовсе не разболтанный, а сложно-упорядоченный, звучащий выразительно, резко-индивидуально”.

Иван Толстой. Одеть и срочно отправить в Париж! — “Огонек”, 2010, № 4,
1 февраля.

“Его [Пастернака] собственные воспоминания о речи в Пале Мютюалите не подтверждаются никакими сторонними свидетельствами. По его словам, он будто бы вышел перед переполненным залом и произнес: └Я понимаю, что это конгресс писателей, собравшихся, чтобы организовать сопротивление фашизму. Я могу вам по этому поводу сказать только одно. Не организуйтесь! Организация — это смерть искусства. Важна только личная независимость. В 1789, 1848 и 1917 годах писателей не организовывали ни в защиту чего-либо, ни против чего-либо. Умоляю вас — не организуйтесь!” Так рассказывал он своему гостю Исайе Берлину. <...> Однако никто из присутствовавших подобных слов Пастернака не запомнил. Ни сидевшие в зале, ни стукачи из советской делегации, ни писатель-чекист Киршон, ни Андре Мальро, который синхронно переводил выступление Пастернака. <...> Свершилось ли все это в его помутненном сознании, а не наяву? Кажется, да. После краткой речи Борис Леонидович стоял за кулисами, растерянно повторяя только одно: кто отвезет его в гостиницу?”

Лев Усыскин. Сэлинджер как повод. — “Cogita!ru. Общественные новости Северо-Запада”, 2010, 29 января <http://www.cogita.ru>.

“Но и не это все-таки главный недостаток работы Райт-Ковалевой. Переводчица, в общем, честно переводила предложение в предложение, стараясь соблюдать максимальную семантическую точность, но… вместе с грязной водой, похоже, выплеснула и ребенка. Дело в том, что речь Холдена строится всякий раз по довольно характерной модели. Он, допустим, собирается что-то сказать утвердительное, начинает и, уже по ходу говорения, начинает в этом сомневаться, к концу высказывания вовсе переворачивая начальное утверждение с ног на голову. (Такое сальто не вмещается обычно в предложение, занимая абзац, — но этот уровень аутентичности переводчица не отслеживала, полагая, что достаточно добиться адекватности на уровне более мелких речевых конструкций.) И это не просто стилистическая особенность языка героя-повествователя, а структурообразующая вещь”.

См. также на эту тему статью Вл. Березина “Превращение Воннегута” в настоящем номере “Нового мира”.

П. И. Филимонов. Несколько ножей в спину поэзии. — “Новые облака”. Электронный журнал литературы, искусства и жизни. Ежеквартальное издание, выходит с 2007 года. Тарту — Таллинн, 2009, № 3-4 (55-56), 31 декабря <http://www.tvz.org.ee>.

“<...> поэт совершенно точно является ретранслятором, поскольку очень часто мысли, образующиеся в итоговом тексте, никогда не могут прийти в голову тому человеку, который их записал. Я сужу по себе, порой некоторые наблюдения или мысли, присутствующие в текстах, выходящих из-под моих пера и клавиатуры, поражают меня до столбняка, до окаменения, до Лотова соляного столпа, как не могут поражать человека его собственные мысли. И тем не менее — все равно я утверждаю, что в поэзии нет ничего мистически-эзотерического. То необъяснимое, которое присутствует в поэзии, не имеет мистической природы, скорее это относится к неисследованным возможностям человеческого мозга, это что-то до крайности гуманистическое, земное, ноосферическое, если хотите. Готов согласиться, что запасники поэзии находятся именно в ноосфере, всеобщей карте памяти человечества. Просто вот поэтам по непонятным причинам дарован доступ в это хранилище. Если хотите, у них есть код доступа, хакерская программа, взламывающая защиту — неизвестным лично мне способом. Поэтому тексты чаще всего умнее и глубже своих авторов”.

Игорь Фролов. Геометрия литературы. — “Урал”, Екатеринбург, 2010, № 1 <http://magazines.russ.ru/ural>.

“Приведу в пример журнал [└Бельские просторы”], в котором служу, — какой-никакой, но срез литературной ситуации в стране. Не знаю, как там в московских, но в провинциальном журнале в силу его одинокости (он как старая аптека, где можно найти все) приходится поступаться принципами чистой литературы. Бывают материалы, которые сами по себе не имеют литературной или публицистической ценности, но в обмен на их публикацию можно, к примеру, улучшить ситуацию с тиражом, подписать энное количество школьных библиотек и т. д. Таких материалов (не говоря уже о текстах надоедливых заслуженных графоманов) достаточно для наполнения каждого номера до половины. Главному редактору нужно быть настоящим слаломистом, чтобы увернуться от совсем уже позорных, пусть и выгодных журналу, предложений. <…> └Сбили” номер и смотрим — а что есть в худблоке хорошего — рассказ, повесть, — что в этом номере оправдает наше звание литературного журнала? Нужна хотя бы одна единица текста, который близок к настоящей литературе (тот самый гвоздь). Так вот представьте себе, что чаще всего такой единицы нет. И не потому, что мы преградили таланту дорогу. Ее нет среди принесенных и присланных по почте рукописей”.

“Вот и получается парадокс: как автор я уверен, что журналы маринуют таланты, обрезают └верхи”, но как журнальный работник я не вижу наплыва тех самых талантов — ни мастеров, ни подмастерьев. Умножая региональную ситуацию на масштабный коэффициент всей страны, получаю как раз то, что мы имеем в центральной литературе, где по умолчанию собрались лучшие из лучших, — получаем те самые колебания около нуля”.

Егор Холмогоров. Нетриумфальные заметки о триумфальном годе. — “Русский Обозреватель”, 2010, 1 февраля <http://www.rus-obr.ru>.

“Фактически современная структура церковной бюрократии исключает из аудитории расширенной миссии главный, опорный ее объект (поскольку он является опорой любого общества) — мужчину 25 — 50 лет, русского, самостоятельного домохозяина, имеющего профессию, семью, свои убеждения, увлечения и слабости. Обращение именно этого человеческого типа в свое время обеспечило победу христианства в Римской империи. Обращение именно этого человеческого типа привело к Крещению Руси.
И именно человек этого типа меньше всего интересен сегодня церковной бюрократии как объект миссии. Его можно привлечь, но очень трудно использовать в рамках имеющейся системы. Да, он может дать деньги или в свободное от работы время трудиться на благо Церкви, но он будет задавать вопросы, если его что-то не устроит, и требовать уважения. Вербоваться в └профессионалы” он не станет. Он будет искать в Церкви не прибежища для своих слабостей, а усовершения своего устроения”.

“Подлинная консервативная модернизация Русской Церкви возможна, на мой взгляд, лишь на путях проникновения Церкви даже не в районы, а в дома больших городов, на путях превращения священства из кастовой привилегии в общественное служение достойнейших людей, на путях возвращения церковного, соборного, сознания мирянам, которые были и будут большинством состава Русской Церкви. Это возвращение масс в Церковь возможно только на пути строгого и безусловного следования букве и духу православия, догматам и канонам, без скатывания в обновленческий произвол. Однако такая консервативная модернизация, как я уже отметил, означает ликвидацию привилегированного положения тусовочно-бюрократического сообщества └профессиональных православных””.

“Чехов понятен каждому, особенно женатому”. Беседовала Елена Рыбакова. — “Огонек”, 2010, № 2, 18 января.

Говорит Александр Генис: “Школа поставила Чехова в чужой для него ряд — между Толстым и Горьким. Между тем его надо читать с Беккетом”.

“В эпоху колхозов и коммунальных квартир труднее понять мир, где действуют частные врачи, адвокаты, коммерсанты, журналисты и профессора. Сегодняшний русский читатель ближе к Чехову, чем его родители. Но это — бытовые подробности чтения. Важнее, что в Чехове уже есть и Кафка, и Хармс, но Чехов — авангард без скандала. Только поэтому мы и не ощущаем безумно острую новизну его пьес, каждая из которых — драма абсурда, а также — его трагедия и комедия. Про Чехова было сказано: └Реализм, утонченный до символа”. Искусство его в том, что никто не может найти шва между первым и вторым”.

Ян Шенкман. VIP-гласность подходит к концу. В ближайшее десятилетие литература вернется от правдорубства к эзоповому языку и лиризму. — “Новая газета”, 2010, № 2, 13 января.

“Прогноз на следующее десятилетие сделать совсем несложно. Я почти уверен, что будет нечто похоже на семидесятые годы. Неизбежно возникнет вторая культура, модифицированное подобие андерграунда 70-х. Социальная апатия уже и сейчас чувствуется, а это значит, что время идейных разговоров подходит к концу. Ясно же, что они ничего не меняют и ни к чему не ведут. Какой смысл выяснять, кто прав, если ни правые, ни виноватые не могут ничего сделать? Так что все повторится. Но с некоторыми вариациями. Новый андерграунд будет находиться в оппозиции не к власти, как раньше, а к сытому большинству, помешанному на успехе и развлечениях. Вновь войдут в литературу эзопов язык, социальные метафоры. Они уже и сейчас входят в моду, хотя цензура в книгоиздании отсутствует почти полностью. Но что-то такое носится в воздухе. Что-то, что снова заставляет говорить намеками и полунамеками, рассчитывать на своих, на посвященных, а не на большинство, которое не врубается. Вновь начнутся формальные поиски, эстетство, размышления о душе и Боге. Расцветет └тихая лирика”, которая сейчас является всеобщим посмешищем. А презираемыми будут лауреаты премий и обладатели гигантских тиражей. Об авторе, имеющем массовый успех, станут говорить — └продался”. Между писателем и народом снова возникнет пропасть.
В общем, все как всегда. Диалог между активным творческим меньшинством и инертным большинством в очередной раз кончился непониманием. Но попытки будут предприниматься еще не раз”.

Михаил Яснов о чудетстве, счастье и поэзии... Беседовала Алена Бондарева. — “Читаем вместе. Навигатор в мире книг”, 2010, январь <http://www.chitaem-vmeste.ru>.

Говорит Михаил Яснов: “Что касается взрослой лирики, я не считаю, что писателю так уж необходимо вариться в общем котле. По молодости это имеет какой-то смысл, но со временем понимаешь, что куда важнее чувство локтя с собственным письменным столом. В детской литературе так не получается, постоянно нужно ощущение детского плеча и плеча своих товарищей”.

“Мы долгие годы дружили с Валентином Дмитриевичем Берестовым, у нас было что-то вроде пароля. При встрече он наступал на меня и говорил: └Мне двенадцать лет”. └А мне восемь”, — отвечал я. Он: └А мне двенадцать лет”, я: └А мне восемь”. Я ощущаю в себе мальчишку семи-восьми лет, с которым пытаюсь работать и говорить”.

Составитель Андрей Василевский

 

 

 

“Арион”, “Вопросы литературы”, “Дружба народов”, “Культиватор”, “Литературная учеба”, “Новое литературное обозрение”,
“Полис. Политические исследования”

Наталья Вишнякова. Последний вагант. О поэзии Алексея Хвостенко. — “Литературная учеба”, 2009, № 6 <http:/www.lych.ru>.

“Жизнь воспринималась им как праздник, правильнее сказать, пир, всепьянейшее братство свободных людей. Его жизненные декларации необыкновенны, реликтны тем, что все, выраженное в них, есть слово без допущений; Хвостенко жил по собственному слову. Он видел себя поэтом на пиру, и потому самые знаменитые его произведения — песни. Причем в большинстве это песни застольные, плоть от плоти русского XVIII века, вагантов, английской песни. Творчество Хвостенко питали └золотые” периоды: античность, Возрождение, русский XVIII век, — с одной стороны. С другой — отечественный авангард начала XX века, футуристы (прежде всего Хлебников), обэриуты. <…> Во всех проявлениях, гражданских или арт-устремлениях Хвостенко благороден, возвышен, хорален. Творческое наследие его — это мир общих ценностей и личных авторитетов”.

Мария Галина. [о книге Ани Логвиновой “Кенгурусские стихи”] — “Арион”, 2009, № 4 <http://www. arion.ru>.

“Демонстративное отсутствие интереса к └проклятым вопросам” и обезоруживающая откровенность нынче в поэтической моде (особенно в └женской” поэзии), равно как здоровая самоирония и адекватность. Однако помимо этого в лирике Логвиновой есть еще нечто, что выводит ее за пределы этих, в общем-то довольно тесных, рамок, — скорее всего, подспудное ощущение трагизма, хрупкости того теплого и уютного человеческого мира, который выстраивает для себя ее героиня: легкий акцентный сдвиг обнаруживает нечеткость, пугающее нарушение равновесия. Недаром камера-обскура стихотворения слишком часто застает ее героев на грани сна и яви, то ли засыпающих, то ли просыпающихся, беспомощных перед внешним, далеко не всегда дружелюбным миром”.

Юрий Голубицкий. “Оттепель” на страницах “Нового мира” А. Твардовского. — “Полис. Политические исследования”. 2010, № 1 <http://www.politstudies.ru>.

Сами социологи аттестуют это скрупулезное исследование так: “В своей статье автор исследует феномен └второго пришествия” в период └оттепели” (60-е годы ХХ в.) в социально-политическую журналистику (в основном, на страницы журнала └Новый мир”) └физиологического очерка”, зародившегося в России в 30 — 40-е гг. XIX в. Проводит сравнительный анализ социального очерка и социологизированной прозы с собственно социологическими исследованиями, опубликованными тем же журналом. Вывод весьма парадоксален: научная социологическая методология исследования, основывающаяся на обширной статистике и полученных в ходе самого исследования материалах, на поверку оказывается более уязвимой в отношении объективности итоговых выводов, нежели результат изначально субъективного литературного творчества (выделено мной. — П. К.), очерково-документального и даже художественного”.

Умри, Денис.

Владимир Губайловский. Грустный праздник. — “Дружба народов”, 2010, № 2 <http://magazines.russ.ru/druzhba>.

О стихах Александра Тимофеевского, о его книге поэм “Краш-тест”, удостоенной новомирской поэтической премии “Anthologia” по итогам 2009 года.

“Самый, вероятно, популярный марш, написанный в России в XX веке, — └Прощание славянки”. Обычно маршевая музыка пишется в мажоре, что кажется совершенно естественным, а вот └Прощание славянки” звучит в миноре. Это неожиданное смешение жанра и лада оказалось действенным и впечатляющим. Это маршевое прощание сместило фокус восприятия, и возник объемный и многозначный образ: на войну уходят не побеждать, а умирать. И этот марш, сопровождавший множество событий, случившихся за последнее столетие и в жизни каждого отдельного человека, и в жизни целого огромного народа, впитал в себя и мощь и печаль.

Песенка крокодила Гены — это тоже минор, который звучит и в словах и в музыке, — минор грустного праздника, и мне слышится эта интонация и в других стихах Александра Тимофеевского”.

Алексей Замостьянов. Для службы царской… К 225-летию Дениса Давыдова. — “Литературная учеба”, 2009, № 6.

“Ему и в отставке не хватало одной литературы, до последних дней Давыдов душой был погружен в воинскую героику. <…> Он не стал долгожителем, умер, не дожив до пятидесяти пяти. Последнее деяние Дениса Васильевича было данью памяти князю Багратиону. Давыдов обратился к императору Николаю I с предложением перевезти прах генерала из Владимирской губернии на Бородинское поле и похоронить его там, где Багратион сражался и погиб за Отечество. Николай согласился и поручил Давыдову командовать конвоем тела генерала Багратиона. К этой почетной миссии Давыдов должен был приступить 23 июля 1839 года. Не пришлось… Багратиона везли в Бородино из села Сим. А Давыдова — в Новодевичий монастырь из Верхней Мазы Симбирской губернии (поместье супруги), где отставной генерал-лейтенант умер. Адъютант был похоронен почти одновременно со своим генералом, погибшим двадцать семь лет назад”.

Екатерина Иванова. Опыт преодоления боли. Игорь Меламед. — “Вопросы литературы”, 2010, № 1 <http://magazines.russ.ru/voplit>.

“В критической литературе утвердился несколько упрощенный, если не сказать — искаженный, взгляд на эстетическое кредо поэта, изложенное в статьях └Отравленный источник” и └Совершенство и самовыражение”. Основную проблему, заявленную в этих работах, часто трактуют как призыв к упрощенчеству и унификации, отказу от творческого начала.

Однако Меламед ведет речь совсем о другом. В своем литературно-критическом творчестве поэт развивает идеи русской религиозно-философской мысли. В центре его внимания — природа поэтического творчества, та неподдающаяся критическому анализу его часть, которая и делает поэзию поэзией. Совершенное стихотворение, по мысли Меламеда, есть чудо, имеющее как бы нерукотворную природу: └Чувство, неизменно сопутствующее чтению иных шедевров Пушкина, Лермонтова или Фета: стихи вовсе не написаны в привычном смысле этого слова. Безотчетная уверенность, что такое совершенство не могло быть достигнуто только человеческим, сколь угодно гениальным, порывом. Что стихи как-то угаданы, продиктованы свыше. Что в процесс их создания вмешались чудесные благодатные силы”. Совершенство никогда не достигается автором самостоятельно, но всегда дается ему как благодать. Именно благодатное творение дает читателю мгновенную └радость узнавания”, неповторимое ощущение истинности. Иными словами, совершенное стихотворение может быть написано только с Божьей помощью. Эта мысль Меламеда, в сущности, очень проста и очевидна и не воспринимается в своей неметафорической простоте только в силу инерции позитивистски настроенной гуманитарной мысли”.

Леонид Костюков. Провинциализм как внутричерепное явление. — “Арион”, 2009, № 4.

“Разговор о стихах идет давно и насыщенно, со всей филологической конницей и ратью, и сейчас уже в стадии определенной усталости, хорошо отвечающей усталости русской силлаботоники. А вот о поэзии — практически не на что опереться. Только на смутные ощущения. А для долгого и серьезного разговора о смутных ощущениях нужна доверительность”.

Нет, вы почитайте, что там дальше (в главе “Культурный смысл”, например): “Так или иначе, есть культурно бессмысленные стихи. Именно про них возникает вопрос: а зачем это вы написали? Я бы немного откорректировал его: а зачем это вы нам принесли? Само по себе письмо без последствий — сугубо личное дело автора. <…> Между тем их автор, возможно, много лет пишет стихи, это важная часть его жизни, и он не готов согласиться с положением дел. Со своей невостребованностью, с тем, что поэзия в его жизни играет роль хобби. С тем, что русская поэзия — это корпус авторов и стихов, видный отовсюду, даже из города N. И современная русская поэзия — тоже корпус, видный отовсюду. И если ты хочешь там оказаться, надо принести туда кусочек живого, которого там еще нет. Поэт-любитель не согласен. Он предпочитает считать актуальную поэзию чем-то вроде то ли филологического заговора, то ли закрытого клуба, в который принимают новых членов по тусовочным соображениям в лабиринтах Москвы. Он поверхностно пролистал эти книги, альманахи и ресурсы и находит современную поэзию художественно слабой и не продолжающей славных традиций классической русской поэзии. И у него есть две точки зрения: про будущее и про настоящее”.

Ну и т. д. “У меня к этой системе тезисов непростое отношение. В целом я считаю ее антикультурным бредом с конспирологическим оттенком, возобновляющимся в разные эпохи. Вместе с тем, как всякий устойчивый бред, эта система опирается на отдельные верные положения. Иначе она не вербовала бы новых и новых адептов. На ее входных дверях написаны дельные вещи”.

…Может, отксерить и положить у входа в отдел поэзии?

Владислав Кулаков. Зрячий звук (поэзия Александра Величанского). — “Арион”, 2009, № 4.

“Осознав и декларировав в самом начале своего творческого пути принципиальную парадоксальность поэзии и языка, Величанский сформировал оригинальную звуко-смысловую поэтику, чуждую └лирического захлеба”, которая вполне логично привела его к жанру тяготеющей к парадоксальному афоризму философско-лирической миниатюры:

Не глупая игра в лото,
где цифры совпадут едва ли, —
нет, неожиданность есть то,
что мы всю жизнь невольно ждали.

А потому не сочиняй,
не фантазируй своевольно —
и так живем мы невзначай,
и с нас случайностей довольно.

С точки зрения логики сплошной парадокс: жизнь — не игра в лото, где совпадение цифр определяет случай, поскольку любая неожиданность в жизни — это то, чего мы ждали, и в то же время своевольничать бессмысленно, потому что вся жизнь состоит из случайностей. Однако вполне понятно, что хотел сказать Величанский. И сказано это настолько убедительно, что не поспоришь. Между прочим, └не сочиняй, не фантазируй своевольно” адресовано еще и поэтам, и самому себе как поэту — это выражение все той же осознанной установки на непридуманное слово: └дар речи — дар слышанья, слуха””.

Виктор Куллэ. Отогревающая речь. — “Арион”, 2009, № 4.

О поэте Ирине Ермаковой.

“В случае Ермаковой речь идет о своеобразном сканере, который стремится уловить сигналы в максимально широком диапазоне: от рассеянных в воздухе подобно замерзшим словам Пантагрюэля обломков античных мифов — до перебранки соседей за стенкой и невнятного бормотания местного юродивого. По сути, предмет ее устремлений — озвучить все живое (или бывшее некогда живым). Уже не могущее говорить либо изначально лишенное речи. Озвучить, понимая и сострадая. То есть отогреть своим дыханием те самые — замерзшие в великолепной метафоре Рабле — слова.

Ровно поэтому сам образ автора в ее стихах не то чтобы трудноуловим — но не поставлен в центр мироздания. Она, похоже, слегка стесняется привлекать внимание к собственной персоне — вокруг ведь столько всего замечательного! Как всякий истый поэт, Ермакова сочиняет стихи не из потребности одарить читателя изысками своего богатого внутреннего мира — но о людях и для людей. Просто чтобы им стало чуточку теплее в окружающем бесприютном мире. Человек может отогреть другого человека теплом своего тела, своим дыханием — но на расстоянии это можно сделать только речью. Мне от речи Иры стало теплее”.

Татьяна Лестева. Идеология божьего раболепия. Конъюнктурные графоманы в борьбе за веру. — “Литературная учеба”, 2009, № 6.

Все понятно, все правильно. Вот — из финала:

“Осмелюсь высказать крамольную мысль о том, что подобная └духовная поэзия”, одобренная высокопоставленными представителями клира, приносит больше вреда для РПЦ, чем пользы от появления в соборах нескольких десятков неофитов рыночного времени. Но, возможно, я ошибаюсь. И в ближайшее время мы увидим, что эта книга будет награждена орденом какого-либо святого, а ее авторы, все без исключения, станут лауреатами очередного православного конкурса. Как говорится, каков поп, таков и приход. Но можно ли эту идеологическую графоманию считать поэзией? Думаю, что ответ однозначен. На одном из писательских собраний даже сам главный редактор журнала └Наш современник” Станислав Куняев, наслушавшись многочисленных выступлений └православствующих” поэтов, сказал, что если они хотят писать молитвы, то пусть пишут их для храма, но не называют это поэзией”.

…И как старбо — поднимите периодику столетней давности. И как же грустно, что праведный гнев уважаемого автора, главного редактора альманаха “На русских просторах”, не оставляет пространства для сочувствия этим несчастным. Возможно, что-то “не то” в этой по-своему блестящей разгромной статье увидели и в редакции, — дали в эпилоге пояснение, что не преследовали-де “цели оскорбить чьи-либо религиозные чувства”.

А над этим пояснением — развеселый рисунок лауреата Международной ленинской премии за укрепление дружбы между народами, политического карикатуриста, товарища Жана Эффеля (из его знаменитой, так любимой на Старой площади похабной книги “Сотворение мира”), который вряд ли был предложен самой Т. Лестевой.

И смех и грех. Что до карикатур, то я помню — мы живем в светском государстве.

Грант Матевосян. Рассказы (рубрика: “К 65-летию Победы”). Перевод с армянского Ирины Маркарян. — “Дружба народов”, 2010, № 1.

Здесь — гениальный рассказ “Возвращение”. Вот солдат с фронта (которого уж давно похоронили) приехал наконец домой — в сельскую нищету, в надломленную судьбу переставшей уже ждать жены. Вернулся, стало быть.

Опасаясь, по слову поэта, не стал ли я с годами “чувствителен не в меру”, — перечитал наутро. Нет — чудо. Не это ли и есть лучший подарок к юбилею Антона Павловича? Только я не пойму, “Возвращение” у нас не переводили, что ли?

В этом номере, между прочим, собран “Венок Чехову”: Алексей Варламов, Инна Кабыш, Михаил Кураев, Александр Мелихов, разговоры Дм. Шеварова с Владимиром Книппером. И — Дмитрий Быков — с замечательными, помимо прочего, рассуждениями о заветном, исповедальном чеховском “Архиерее”.

Георгий Нижарадзе. Лэптоп и крест. Перевод с грузинского Виктории Зининой. — “Дружба народов”, 2010, № 2.

“Кто не жил в Грузии в начале девяностых годов, тому трудно представить тогдашний быт — холодные и темные дома, во дворах водруженные на костры огромные кастрюли, в которых варилась фасоль на всех жителей дома, бессмысленная стрельба на улицах, очереди за керосином и хлебом, величиной с почтовую марку миллионные купоны, блуждание по распродажам, абсолютно оправданное ожидание душераздирающих новостей etc, etc… Но во мраке постепенно замигали светлые точки, как всегда, по милости коммерции — появились корейские керосинки, газовые баллоны, генераторы, заработали частные маршрутные такси, стали открываться магазины, столовые и даже рестораны (хотя последние были населению не по карману).

Но первой структурой, которая очень скоро возродилась и заработала как часы, была ритуальная служба. И это не случайность, поскольку смерть в Грузии — феномен, несущий серьезную социальную функцию. Правила и традиции, связанные со смертью, создают базовую основу ритуала, в котором проецируются грузинская культура и проистекающие в ней изменения”.

Ирина Прохорова. Новая антропология культуры. Вступление на правах манифеста. — “Новое литературное обозрение”, 2009, № 100 <http://magazines.russ.ru/nlo>.

В начале у И. П. два эпиграфа (во втором — матерное, пардон, обсценное слово — с точками какими-то, вероятно из-за того, что это зачинный текст номера: “Умом Россию не понять, / Аршином общим не измерить… Федор Тютчев. // Давно пора, е… мать, / Умом Россию понимать! Игорь Губерман”.

В середине, представляя рубрику “Производство эмоций”, И. П. пишет о современных подходах к теме: “Одним из мощнейших компенсаторных механизмов └закрытого” общества, по нашему мнению, становится дискурсивная культивация эмоции, в то время как └открытые” общества в публичном пространстве эксплуатируют метафоры рациональности. В └закрытых” обществах эмоция, чувство являются формами персональной и групповой идентификации (└мы — самые щедрые и гостеприимные”, └загадочная русская душа”, └бездуховный Запад”, └другим нас не понять” и т. п.); мистицизм оказывается неотъемлемой частью культурной и социальной практики, в литературе и искусстве понятия └искренность”, └душевность”, └правдивость” становятся важнейшим эстетическим критерием; в политической сфере взвинченная мобилизационная риторика замещает собой правовую и экономическую конкретику, в экономической сфере апелляции к энтузиазму используются для социальной мотивации”.

…Друг и товарищ. Читай внимательнее, не смущаясь знакомым ассортиментом “загадочных русских душ”, “бездуховных Западов” и “душевностей”. И если это не очередной предупредительный сигнал из терпеливо строящегося “открытого общества”, то я — Майя Плисецкая. Удачи тебе и внутренней свободы, брат.

В финале И. П. осторожно и смело заявляет о грядущей “новой научной парадигме”, при изучении которой “будут пересмотрены совокупность подходов, понятийных категорий, профессиональных навыков и дискурсивных средств для создания новой истории цивилизаций и новой исторической периодизации, концептуальным стержнем которых станет жизнь человека в его разветвленных связях с другими людьми, социальными группами, институтами власти, его стратегии выживания, креативности, самореализации в разных исторических обстоятельствах, его усилия по расширению сферы автономного и независимого существования”.

Вспомнил, некстати: “— Бабушка, а нас вышлют? — Думаю, оставят. Надо же им кого-то показывать для примеру”.

В юбилейном номере много и других важных материалов, вообще — очень толстый номер.

Ева Рапопорт. Советские дети и проблема насилия: миф о пионерах-героях. — “Культиватор” (год не указан), № 1 <http://kultivator-mag.livejournal.com>.

Примечательны интонация и лексика нашего исследователя, все эти “статусы в небесной иерархии”, “рядовые праведники”, “не такие тернистые пути”, “идеологические составляющие”, “не обещая взамен”.

“Аналогия между советскими и христианскими мучениками вполне очевидна, но есть и принципиальные различия в этих двух вариантах мифа. История религиозного мученика, несмотря на свою трагичность, — это всегда история личной победы. Пройдя через все страдания, святой обретает не только спасение души и вечное блаженство, но и некий совершенно особый статус в небесной иерархии, которого не удостаиваются рядовые праведники, пришедшие к райским вратам не таким тернистым путем. Однако в контексте опирающегося на марксизм-ленинизм мировоззрения все это выглядит как чудовищная метафизика, потому что советский, материалистически мыслящий человек если и умирал, то умирал └насовсем”. Так что смерть пионера-героя, соответственно, подразумевала только торжество коллективной идеи, а фигура самого пионера обретала статус достойного подражания образца для следующих поколений. Это не значит, что каждый христианский мученик претерпевал пытки и издевательства только ради собственного спасения, идеологическая составляющая в этом тоже присутствовала, хотя в полном смысле за всех и за идею умер один Христос. Советское же общество, как получается, требовало от своих детей большего, нежели это делало христианское вероучение, а именно — повторения все того же, почти двухтысячелетней давности подвига, но при этом совершенно ничего не обещая взамен. Потому как посмертная слава — это явление еще более эфемерное и сомнительное, чем идея души, отвергаемая материалистическим мировоззрением”.

Тема номера — “насилие”. На сайте (он, как видите, на портале “ЖЖ”) горделиво вывесили отклик юзера vita-passiva на этот номер философского студенческого журнала (не во всем, надо признать, комплиментарный): “Что мне не понравилось идеологически? В отборе материала я увидела попытку легитимации насилия. <...> Всем авторам и читателям журнала └Культиватор” я желаю встречаться с насилием только в книжках, фильмах и философских журналах. Но, боюсь, не получится. Хотя, возможно, в отдельных социальных анклавах все уже настолько благополучно, что вполне приемлемыми кажутся слова Петра Сафонова из эссе └Социальное бессознательное”: └Человек современного западного мира принужден к насилию именно его отсутствием” (стр. 51 журнала └Культиватор”)…”

…Ну уж, господа, а то не сожгли в центре Парижа давеча несколько сотен машин, не крушат все и вся в Греции, не сообщают новости про изощренные убийства детишек в европейских семьях, не расстреливали весь год студентов и преподавателей десятками в колледжах — про отсутствие уж не надо.

Ирина Роднянская. Пророки конца эона. Инволюционные модели культуры как актуальный симптом. — “Вопросы литературы”, 2010, № 1.

“После предпринятого на этих страницах описания └конца”, каким он видится с разных точек обзора разным, но весьма квалифицированным наблюдателям (композитору Владимиру Мартынову и культурфилософу Марии Виролайнен. — П. К.), я не решусь сказать свое └итоговое” слово. Я его не знаю. Но в заключение предложу (иной раз — повторю) некоторые общие коррективы к тому, о чем трактуют инволюционные модели культуры. Мои соображения остаются на почве христианства, как, впрочем, в той или иной мере концепции героев этой статьи”.

“Культурно-художественная экспертиза, если мы хотим исполнить то, что зависит от нашей воли, для выхода из └бесконечного тупика”, сегодня должна быть подобна не труду сборщика урожая, отделяющего колосья от затесавшихся плевелов, а работе старателя, перемывающего кучи песка ради горсти золотых крупинок. Не надо обольщаться: нынешние дары культуры преимущественно из этого песка и состоят. <...> Таковы, добавлю, особенности нашей ситуации, что через посредство немногих └постсовременных” творений с бытийным весом и вплетенными в них традиционными нитями └неофиту” проще бывает приобщиться к миновавшему акмэ художественной культуры. Как ни странно, от Набокова сегодня легче перейти к столь нелюбимому им Достоевскому, чем наоборот”.

“Еще от нашей культурной воли зависит актуализация старых сокровищ в юных умах. <…> Пусть школ и лицеев, претендующих на └золотое сечение” (элитарность. — П. К.), будет не так уж много, но пусть они будут по возможности независимы от культурной моды. И главное образовательное дело таких заведений — возродить └наивное” переживание того, что одушевляло старую культуру, а не подготовить кучку эрудитов”.

Бернгард Рубен. За своей звездой. Документальная повесть о Э. Г. Казакевиче. — “Дружба народов”, 2010, № 2.

Книги Э. К. еще на слуху (в том числе благодаря кинематографу), а человек — почти забыт. Полнокровное воскрешение памяти о нем сделано одним из биографов Зощенко, 84-летним московским прозаиком. В конце своего повествования Рубен цитирует Паустовского: “Только потеряв его, мы поняли до конца, что он принадлежал к первым и лучшим людям нашего времени — по остроте и смелости мысли, по вольному и умному таланту, глубокой честности, по блеску его воображения и тому бурному человеческому обаянию, которое мгновенно покоряло всех... Нередко он бывал и печален и гневен или, вернее, как-то гневно-печален. Это его состояние всегда находилось в связи с опасениями за судьбу литературы, за достоинство человека и его независимость”.

Петр Семынин. Из любви и наважденья. Стихи. Предисловие Александра Ревича. — “Дружба народов”, 2010, № 1.

Из предисловия: “Я редко встречал таких врожденно добрых людей, как этот одолеваемый хворями страдалец, обреченный на скромность и любовь к ближним. И ближних. Он был другом юности неистового Павла Васильева, Леонида Мартынова, Сергея Маркова, но жил одиноко. И только Корней Чуковский привечал и отмечал его. Он был редко издаваем, мало упоминаем, и, надеюсь, эта подборка всколыхнет самое лучшее в душе читателя, не подозревавшего о существовании такого великолепного русского поэта”.

..........................
Но ты не думай, что зима
Вконец рехнулась — без просвету, —
Ей иногда сходить с ума
Немножко надо, как поэту,
Чтоб в озарении затем
Увидеть мир слепяще-новым
И утром брызнуть в души всем,
Как чистым, первородным словом.

Составитель Павел Крючков

Версия для печати