Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2010, 12

МАРИЯ ГАЛИНА: ФАНТАСТИКА/ФУТУРОЛОГИЯ

МАРИЯ ГАЛИНА: ФАНТАСТИКА/ФУТУРОЛОГИЯ

 

ПОСЛЕДНИЙ РЕДУТ

 

Механизмы, выводящие в разряд культовых тот или иной текст, — казалось бы, давно отодвинутый в прошлое, старомодный, погребенный под кучей других текстов, — на самом деле весьма загадочны. Что такого в этом Ктулху, который стал одной из ключевых фигур (впрочем, кажется, уже выходящей из моды) русского сегмента Интернета? Ну, лежит себе на дне, ну, похож на осьминога, ну, спит…

Уже, кстати, девяносто лет спит — как раз в 1921 году американцем Говардом Лавкрафтом, невротиком и визионером, была написана первая повесть из «ктулхианского цикла» — «Город без имени».

Можно строить сколько угодно предположений (их и строят!), по какой причине этот скользкий и мрачный тип так понравился продвинутым пользователям, но это будет обоснование, что называется, задним числом.

Можно, впрочем, добавить еще одно — Ктулху понравился пользователям потому, что ни тени иронии в текстах Лавкрафта нет. Там все очень всерьез. Все истории о Древних, могущественных существах, спящих в руинах затонувшего города Рьефа и видящих сны, которые иногда разделяют с ними люди, написаны всерьез.

Ирония — предохранительный клапан цивилизации, сбрасывающий пары любой психотравмирующей природы: страха смерти, сексуальных неврозов, вынужденного ограничения личного пространства. Есть, однако, такое английское присловье: «Настолько острый, что режет сам себя». Ирония — острая штучка.

Порождение цивилизации в ее высшем развитии, ирония вместе с тем и обес-ценивает все, с чем соприкасается, включая цивилизационные достижения (ту же политкорректность, скажем), но главное — она обесценивает и те феномены, которые безусловно подлинны и тотальной девальвации не поддаются. А если и поддаются, это уже цивилизационный крах, катастрофа. Тут нужна уже компенсация компенсации — специально выделенная площадка, где можно принимать все как бы всерьез, где пафос не осмеивался бы, а воспринимался как должное.

Если учесть, что пафосные, на полном серьезе, без малейшего элемента постмодернисткого стёба тексты сейчас отошли в распоряжение полной графомании или низовых жанров (детектив, дамский роман) или стали одновременно добычей и того и другого, то источники чистого, незамутненного пафоса следует искать в прошлом.

Лавкрафт удовлетворяет большинству этих требований: он абсолютно серьезен, его система мира фантастична, но непротиворечива (иначе говоря, открыта к развитию, расширению и дополнению), он в меру мистичен и, что самое главное, трагичен — ровно в той мере, в которой этот трагизм воскрешает в мировосприятии девальвированные иронией «вечные ценности».

Роберт Говард, младший коллега Лавкрафта, немногим позже придумал Ахеронт — допотопную страну черных колдунов и змеелюдей, чье зло время от времени просыпается в самых разных уголках новой «харборийской» эры, и отправил на борьбу с этим злом абсолютно героического (а значит, чуждого иронии по определению) Конана-варвара, чья литературная история тянется до начала XXI века. Мало того что последователи и поклонники Говарда в Америке создали целый shared-world на основе его немногочисленных текстов, так еще и русские издатели запустили неисчерпаемую серию «как бы» переводов с английского, посвя-щенную приключениям доблестного варвара. Среди участников проекта, фамильярно именуемого у фэнов «кониной» и существующего уже по меньшей мере десяток лет, отметились не самые слабые наши фантасты — не брошу им ни слова упрека, потому что некоторые новеллы хороши без дураков. Причем именно те, где авторы воспринимают предлагаемые условия игры всерьез, не поддаваясь искушению иронически переосмыслить предложенные условия игры и тем самым вывести свои тексты из «низкой» масскультурной области в область «высоколобого» интеллектуального стёба.

Еще один странный и недавно лишь добравшийся до наших рубежей автор — Уильям Хоуп Ходжсон, автор мистических детективных рассказов про Карнаки, охотника за привидениями, но главное — странного и визионерски-мистического футурологического полотна «Ночная Земля».

Кратко об этой вещи уже писал в своей «Книжной полке» Михаил Назаренко[15], однако остановимся на ней и на ее авторе чуть подробней.

Биография Ходжсона представляет собой как бы чистейший образец Настоящей Романтической Биографии.

Уильям Хоуп Ходжсон (1877 — 1918), английский писатель и поэт, родился в местечке Блэкмор-Энд (графство Эссекс) в семье священника. В тринадцать лет убежал из дома, служил юнгой на торговом судне, со временем стал третьим помощником, за спасение товарища от акул был удостоен медали Королевского гуманитарного общества. Трижды обойдя вокруг света, Ходжсон вдруг понял, что ненавидит море, и списался на берег. Преподавал физкультуру в школе, публиковал статьи по дзюдо, в 1904 году решил посвятить себя литературному творчеству. Год спустя в журнале «Grand Magazine» появился его первый рассказ «Тропический ужас», за которым последовали другие, в том числе — самый известный (и самый лучший) рассказ «Голос в ночи» (1907). В том же году увидел свет первый роман Ходжсона «Шлюпки └Глен-Карриг”». Широкую популярность Ходжсону принесли романы «Дом на рубеже» (1908), «Призрачные пираты» (1909) и «Ночная Земля» (1912). В годы Первой мировой войны служил в артиллерии, участвовал в боях на Западном фронте; погиб во время артобстрела[16].

Прекрасная биография для культового писателя периода «нового романтизма». (Лавкрафт и Говард, чьи биографии также весьма эксцентричны, Ходжсону в этом отношении уступают.)

Сразу обращает на себя внимание одно коренное отличие мира «Ночной Земли» от не менее мрачных и роскошных конструкций Говарда и Лавкрафта.

Миры этих двух авторов отнесены в мифологизированное прошлое — такое глубокое, что на него наслаивается иное прошлое — тоже недостоверное и мифологическое. Тексты Ходжсона отнесены в далекое будущее.

Картины, описывающие это будущее, поражают своим циклопическим размахом. Опустевшая, лишенная воздуха поверхность Земли, погасшее Солнце, огромный разлом в земной коре, в котором только и сохранился воздух, пропасть, освещаемая и обогреваемая подземным огнем (Земным Током), остатки человечества, сосредоточенные в огромной семимильной пирамиде — Последнем Редуте. Социум людей Пирамиды — технократический, рациональный и гуманный, в сущности своей утопический, «ивано-ефремовский», окружен страшным враждебным — не космосом, но хтоническим миром Страшного и Непостижимого Зла.

Я не зря употребляю здесь заглавные буквы в таком неимоверном количестве — Ходжсон не просто склонен к пафосу, он пафосен настолько, что любой отрывок, взятый наугад из его текста, будет выглядеть примерно так:

«С великой жалостью обращаю я мысль к тем, кто не встретил возлюбленного или возлюбленной. Быть может, они не хранили себя для Любимого или Любимой, а легкомысленно проматывали сокровища, предназначенные для Единственного; не знающим любви не понять той Святой Славы, которую обретает тот, кто приходит к Возлюбленной и говорит: возьми всё твое, что я сберег для тебя. Тогда Возлюбленная принимает дар и помнит о нём. Но особенная скорбь ждёт легкомысленных, не ждавших Возлюбленную; им суждено сожалеть о том, что они не сохранили святую долю, положенную Любви…»[17].

Тем не менее «Ночная Земля» завораживает.

Погруженные в вечный мрак равнины, по которым время от времени прокатывается чудовищный хохот. Лают во тьме страшные Псы. Светится мертвенным светом загадочный Дом, где осмелившиеся зайти пропадают навсегда. Но самое страшное — огромные, сопоставимые с Пирамидой по масштабу Чудовища, не то караулящие ее, не то просто являющиеся частью местного ландшафта. Они освещены отблесками мрачного багрового пламени и порою движутся — очень медленно. Наблюдать за перемещением чудовищ призваны Монструвакары — специально тренированные люди, обладающие особой психической силой и физической выносливостью, — иначе можно ненароком сойти с ума, а то и, попав под влияние зла, отключить рубильники, питающие Пирамиду Земным Током, и открыть ворота Злу.

Молодой герой, наблюдающий в телескопическую трубу за Чудовищами и профессионально защищенный от ментального вторжения Зла, слышит телепатический Зов, который поначалу принимает за какие-то происки Темных Сил. Однако спустя какое-то время выясняется, что он вступил в ментальный контакт с Девой из еще одной Пирамиды, расположенной далеко-далеко, на другой стороне огромного разлома, в котором Земной Ток еще обогревает планету и порождает чудовищные и агрессивные земные формы. Его путешествию в поисках Возлюбленной, спасению ее в окрестностях погибшего Малого Редута (ее жители, не выстояв против ментального напора, открыли ворота Злу) и обратному путешествию, собственно, и посвящена книга.

В культовости, как утверждает в своей «Книжной полке» Михаил Назаренко, Ходжсон сильно проигрывает Лавкрафту. Однако быстро наверстывает упущенное. Есть целый сайт, посвященный «Ночной Земле» — с картами и всем прочим. Есть «фанфики» — произведения по мотивам, есть две антологии, посвященные мирам Ходжсона, — «Eternal Love» и «Nightmares of the Fall», есть опубликованная в русском переводе повесть американского фантаста Джона Райта «Неспящий в ночи», другой фантаст и поклонник Ходжсона — Джеймс Стоддард, по слухам, переписывает «Ночную Землю» заново, чтобы убрать избыточную архаику, сохранив сюжет. Экранизировать «Ночную Землю», правда, кажется, пока не планируют. А какой бы мог получиться замечательный образец жанра! Рациональный и гуманный мир внутри Пирамиды (около тысячи городов и поселков, поля под искусственным освещением, самодвижущиеся дороги, высокие технологии). Мрак в бойницах, подсвеченный вулканическим пламенем. Абрис огромного чудовища, видимый в подзорную трубу, — случайные блики выхватывают из тьмы глаз, кусок уха... Путешествие героя со всеми полагающимися опасностями во мраке, спасение возлюбленной из второй Пирамиды, захваченной Темными Силами (я, правда, добавила бы еще группу спасшихся, которых возглавил герой, и они шли бы в обратный путь, постепенно второстепенные герои, понятное дело, гибли бы от всяческих опасностей, а мы волновались).

У «Ночной Земли» и правда есть существенные недостатки, препятствующие быстрому распространению ее известности в информационной среде.

Это, в первую очередь, отсутствие персонифицированного мирового зла. Размытость, неопределенность сил, угрожающих Последнему Редуту, добавляет произведению зловещего очарования[18], однако лишает героя возможности сразиться с ярким антагонистом. К тому же в персонифицированном зле для читателя есть некое зловещее обаяние (вспомним того же Ктулху).

Во-вторых, это отсутствие яркого харизматического героя, выступившего с этим злом на борьбу. Герой Ходжсона настолько бледен, настолько совершенен, настолько стерилен, настолько идеален, настолько отважен, тренирован, силен… дальнейшее понятно. Героиня (Дева, она же Мирдат Прекрасная) настолько соответствует представлению об идеальной викторианской даме, капризной, взбалмошной, хрупкой, отважной и, честно говоря, абсолютно лишенной мозгов, что… дальнейшее тоже понятно.

Тем не менее, повторюсь, шансы роста популярности «Ночной Земли» огромны. Тот же Стоддард в своем римейке основной упор делает на более тщательную мотивацию поступков героев (чтобы Дева не вела себя как идиотка и игриво не убегала ни с того ни с сего от Героя в расщелине, населенной чудовищами) и проработку диалогов (а то внятных речей от Мирдат Прекрасной мы так и не дождемся на протяжении всего текста).

К тому же у «Ночной Земли», в отличие от книг Лавкрафта и Говарда, есть, повторю, некое странное преимущество — эта ее причудливая футурологичность.

Страшное, мрачное, эсхатологическое будущее служит даже более мощным источником психологической релаксации и разрядки, чем страшное, мрачное, но безвозвратно ушедшее прошлое. Прелесть того же Ктулху во многом заключается в том, что Древний-то он Древний и погребен в подводных руинах, но когда-нибудь из вод все-таки восстанет. Психологический, компенсаторный смысл такого феномена попробуем разобрать в следующей колонке, а заодно коснемся подробнее странного направления современной фантастики — «Умирающая Земля», родоначальником которого и стал роман Ходжсона.

Станислав Лем в своем сборнике эссе «Мой взгляд на литературу» писал о литературной бесплодности социальных утопий — если общество идеально, то конфликта, движущего сюжет, взять неоткуда, — и о привлекательности антиутопий, в которых автору есть где разгуляться. «Ночная Земля» представляет собой в этом смысле очень удачный гибрид — абсолютно утопический, идеальный мир внутри Пирамиды окружен противоборствующим ему Хаосом, и каждый юный пассионарий, выйдя наружу, может испытать на прочность себя и окружающий мир (их к этому тщательно готовят, но никоим образом не препятствуют). Хаос, таким образом, у Ходжсона стал тем, чем для позднейших утопий стал Космос — с одной поправкой: Хаос, в отличие от равнодушного Космоса, наполнен иррациональным Злом и враждебен человеку. Как ни странно, это обнадеживает — абсолютное Зло предполагает наличие такого же абсолютного Добра, а значит, выход в иной, тонкий план, которого позднейшие утопии/антиутопии лишены.

Кстати, замечу, что постапокалипсис — иная разновидность антиутопий, отнесенная, в отличие от направления «Умирающая Земля», в недалекое будущее, безжалостно расправляющееся с современным человечеством, сейчас тоже в моде (последний из нашумеших — роман американца, лауреата Пулитцеровской премии Кормака Маккарти «Дорога»). Романы эти могут быть брутальны, чрезмерно натуралистичны, чернушны и так далее, они могут быть, в конце концов, банальны, но никогда не бывают ироничны. Постмодернистские игры здесь не приветствуются: именно здесь, на посыпанных пеплом площадях постапокалипсиса, массовому сознанию отведено место для переживания «гибели всерьез». Здесь вечные ценности подвергаются сомнению, ревизуются, но, умирая, всегда возрождаются. Иначе это не постапокалипсис, а какая-то ерунда.

Мистические умонастроения рубежа XIX — XX веков очень легко впоследствии поддавались ироническому переосмыслению и были в этом смысле очень уязвимы, но сами по себе ироничными не были. Именно поэтому они оказались так востребованы на рубеже следующих двух столетий — будучи вынесены в область, где можно безопасно предаваться релаксационному переживанию ужаса, хрупкости окружающего нас мироустройства и непостижимости зла. Область эта — масс-культура, разветвленные, пересекающиеся, продолжающиеся и часто анонимные миры-проекты, где будущее смыкается с прошлым, авторство размывается, мир раз за разом уничтожается и раз за разом возрождается из пепла, герои ведут себя как идиоты, девы — как идиотки, но над ними никто не смеется. Ни автор. Ни читатель.



[15] <http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2010/3/naa19.html>.

 

[16] <http://www.ozon.ru/context/detail>.

 

[17]Уильям Хоуп Ходжсон. Ночная Земля. М., «Вече», 2009. Перевод
Ю. Со-колова.

 

[18] «Важно, что Ходжсон не дает детальных описаний порождениям Мрака, многих из них мы видим в тумане, а то и вовсе наблюдаем лишь последствия их деяний. Подобный прием широко использовал Лавкрафт в своих произведениях. Непознаваемый сверхъ-естественный ужас — это то, чего люди боятся сильнее всего», — Dark Andrew, <http://fantlab.ru/user143/blogpage2>.

 

Версия для печати