Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2010, 11

В книге гостей

стихи

 

Климов Александр Николаевич родился в городе Южа в 1959 году. Автор четырех поэтических сборников. Лауреат премии “Нового мира” за 2008 год. Живет в Москве.

 

*    *

 *

Стрекозы, муравьи, цикады,
И пчёл воздушные рои,
Под солнцем жили мы когда-то,
Вы — современники мои.

Листвы и крыльев жилкованье,
Худая сень над головой,
Совместного существованья
Нам выпал жребий под луной.

Вы — фитофаги, сапрофаги,
Вы — стафилины, плавунцы,
Вы — данаиды и летяги,
Вы — трясогузки и скворцы;

И черепахи, и подёнки,
Мы были вместе на земле:
Лис, лисохвоста стебель тонкий,
И ты — камыш навеселе.

Пусть землероек век недолог,
Подёнка в два часа умрёт, —
Мне с индивида волос дорог,
А дуб меня переживёт.

Жиры, белки и углеводы
И эпидермиса слои, —
Пока жую я бутерброды,
Вы — современники мои.

Вы — белых клеток лимфоциты,
Вы — клеток красные тельца, —
Напитками сполна омыты.
Я вас лелеял до конца.

Плоды спадают с разноцветов,
Миг — и разъято вещество,
И в эволюции поэтов
Мой стих не значит ничего.

 

*    *

 *

Ирине Ермаковой

Окоченевшей полыни метёлки
На пустырях,
Чёрные контуры замершей стройки
В мутных огнях.

Окна погашены, снег прибывает
Мерно из тьмы,
Где-то сирена вдали завывает,
Вечность зимы.

Что ей загульный, предпразднично спящий
Грешный народ,
Век отстоящий, век настоящий,
Новый ли год.

Что ей беда, борода иль сочельник,
Древность племён.
В памяти трубной свернулся репейник.
Может быть, он?!

 

Жук

Весь золотой, в зелёном обрамленье,
Смыкающий надкрылья, как броню,
Какое для тебя найду сравненье,
Местоименье ль тропом заменю.
И всё ж ты жук, ты просто жук навозный
И кавалер навозных жутких мух.
Да, паладин и увалень колхозный,
Развенчанный и всё же грациозный,
Твоё жужжанье ужасает слух.
Когда твой плащ с немыслимым отливом
Мимо вечерней белой розы, мимо…
Мой буколический охватывает дух
Восторг, ещё качается растенье,
Какое для тебя найду сравненье,
Какой эпитет в травы оброню,
Жук золотой, в зелёном обрамленье,
Смыкающий надкрылья, как броню.

 

Художник

Памяти Александра Тихоновича

И вспомнил я художника, нет мочи
Обрисовать — худущий, как фитиль.
Судьба его не баловала, впрочем,
Безумством ей потворствуем не мы ль?
Кто по-ребячьи был доверчив миру,
Тот волю предпочёл из всех начал,
А потому с квартиры на квартиру
Картины за собой фитиль таскал.

Судьба их ныне остаётся в тайне,
Под Рождество, с шампунем в бороде,
Известно, смерть его настигла в ванне
И поразила в сердце, как Корде.

Теперь он дух, но всё ж в материальном
Он есть, его подарок ровно с год
Назад, любивший в поле аномальном
Дремать, облюбовал и сгинул кот.

Я как-то это всё свести стараюсь
При малом свете позднею порой,
Когда нездешней думой отчуждаюсь,
Его портрет безмолвствует со мной.

Раскольников ли, сам ли Достоевский,
Но странен мне потусторонний взгляд,
И лоб из ночи нависает веский,
Ночь загоняет в рамку ночь назад.

Сгущенье тьмы сегодняшней и прошлой,
И на ненарисованном столе
Горит свеча, и тает жизни тошной
И тварной сумрак — свет на фитиле.

 

*    *

 *

Накатана лыжня,
У горла ком кровавый.
Горят флажки у пня —
Лыжня уходит вправо.

Сверкает вспышек блиц,
На солнце снег искрится,
И в промельках ресниц
Кровавая снежница.

А гланды солоней,
Гремят в ушах литавры,
У окуня красней
Раздувшиеся жабры.

Заветная черта,
Согнутые колени,
Багряная руда,
Несущиеся тени.

Горячая слюда,
Торчат две палки-ровни,
Не белым — навсегда
Таким я снег запомнил.

 

*    *

 *

Ю. М.

То ли невольно помыслилось
Или приснилось во сне —
Не монастырская жимолость,
Не у стены бузина,
А эта дева предвечная,
Что подметает тропу
К Богу: несчастна иль счастлива
В чёрном куколе она?
И греховоден не помыслом,
А только взглядом вослед,
Всё я глядел с сожалением —
В схиме отчётливей стан.
Чистое, светлое, нежное
И молодое лицо
Долго потом я додумывал —
Не собирались черты;
А осыпались розарии
В благоуханных садах,
И, припадая к ступням Его,
Падали с губ лепестки.

 

*    *

 *

Александру Смогулу

Бессонница, конница, кофе,
                                                 болит голова.
Писательство — есть в этом всё-таки
                                                 некая странность:
Мир вышел из слова,
                                         а мы заключаем в слова
Безмерность, бескрайность его
                                                 и его Богоданность.
Смотри, как мерцает на яблоне
                                                 белый налив,
И звёзды всё выше и выше,
                                         сад вышел из почки,
Но с ветки сорвалось, упало,
                                         и коллапс и взрыв,
И мир уместился в горсти,
                                         сократился до точки.
Возьми, если сможешь осилить,
                                                 бери и владей.
Валяйся в закатах,
                                         плесни на лопатки рассветом.
Что стих твой?! Так, роспись,
                                         свидетельство в книге гостей,
И ты не о том, что прочтут,
                                         вот и я, милый друг, не об этом.

Версия для печати