Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2010, 11

Стоит только уйти

стихи

 

Кабыш Инна Александровна родилась и живет в Москве. Окончила Московский государственный педагогический институт. Автор шести поэтических книг, лауреат нескольких литературных премий.

 

*    *

 *

— Извини, не расслышала из-за гвалта:
я в троллейбусе,
                        — еду сейчас домой.
Ты уходишь? Господи, напугал-то!
Я подумала, что-то стряслось с тобой.

Ну конечно, “счастливого” — как иначе,
ну конечно, “полный” тебе “вперёд”.
Где-то есть большие дома и дачи —
там теплей, ибо солнце там круглый год.

Уходить — как же это всегда красиво,
ведь “прощай” — не то что “пока-пока”!
Согласись, родной, велика Россия,
я бы сузила: больно уж велика.

Только некуда мне отступать — я дома:
ставлю сумки в угол и зажигаю свет.
Он горит всегда по закону Ома,
потому что другого закона нет.

Я, мой свет, не жена тебе, не невеста,
и не мать, и тем более не отец —
я и. о. начальника свята места:
нас, точнее, двое тут: я и телец.

 

 

Из цикла “Тамарин двор”

*

Красота — это страшная сила,
а горбатых исправит могила.
Но глядишь на красивых в гробу — и
где, скажите мне, их красота?
…Я живу у Тамары-горбуньи,
как за пазухой у Христа.

*

Баб Тамара сидит над кроссвордом,
рядом белый мурлыкает кот,
под шатурским сидит небосводом
вечность, кажется, всю напролёт.

И дожди собираются в ванну,
что ржавеет в саду у неё,
и цветы зацветают и вянут,
и то сохнет, то мокнет бельё.

Покраснеет малина и снова
помаленечку сходит на нет…
А она ищет нужное слово,
как Последний Великий Поэт.

 

*    *

 *

1

Я б уходящим потеряла счёт,
когда бы всех и каждого считала.
А в жилах кровь по-прежнему течёт,
но, кажется, совсем осталось мало.

Я почему-то не машу им вслед:
то нет платка, то нет руки свободной,
а то меня во всём народе нет —
смешно сказать: меня-то, всенародной.

2

Какая русская погода,
почти забытая зима.
Обещанного ждут три года —
жду шесть
                  и не сошла с ума.
Мне ожиданье как работа,
как жизнь,
           как смерть,
                  как первый бал.
Я научилась ждать без счёта:
ты ничего не обещал.

3

Кому — война, кому-то — мать родна:
точней не скажешь. Так же и разлука.
Она кому-то крест, кому-то мука,
а мне звезда и свет в окне — она.
И каждый день, вставая поутру,
я вижу смысл во всём: и в том и в этом,
поскольку, даже если я умру,
ты возвратишься. Не зимой, так летом.

 

*    *

 *

Ей, казалось бы, так повезло,
этой глупенькой бабочке в храме!
А она отдохнула на раме
и опять стала биться в стекло.

И чего ей не нравится тут,
где не слышен ни грохот, ни скрежет,
не стреляют, не ловят, не режут —
ставят свечки себе да поют?

И чего она рвётся туда,
где и листья давно облетели
и — моргнуть не успеешь — метели,
а в канале застыла вода?

А ведь бьется, на ладан дыша,
словно там у ней малые дети!
Уж не так ли об твердь на том свете
материнская бьётся душа?

 

*    *

 *

С каждым годом, с каждым твоим уходом,
мой хороший,
                  всё меньше пустеет вокруг земля,
наполняясь родным и не очень родным народом,
от двери — через двор — до Кремля — уходя в поля.

Даже просто взглянуть — не покажется мало,
а ему что-то до смерти нужно сейчас и здесь,
и что делать, когда я в упор его не видала —
ты мне всех заслонял —
                                а теперь его вижу весь.

Ну, одна на весь мир я натку полотна им,
ну, им пир приготовлю на весь христианский мир:
проходили, читали, сдавали, знаем —
это лепта моя или, как его там,
                                                  статир.

Пенелопа пускай отдыхает: всё буду прясть я,
поварихи в бессрочный отпуск пускай идут:
я учила в школе, что нету на свете счастья,
а оно,
           стоит только уйти тебе,
                                             тут как тут.

Версия для печати