Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2010, 1

Периодика

(составители А. Василевский и П. Крючков)

“АПН”, “Ведомости. Пятница”, “Вечерний Северодвинск”, “Власть”,
“Время новостей”, “Голос Америки”, “День литературы”, “Завтра”, “Иностранная литература”, “Искусство кино”, “Коммерсантъ/Weekend”, “Культура”, “ЛИКБЕЗ”, “Литературная газета”, “Литературная Россия”, “Liberty.ru/Свободный мир”, “НГ Ex libris”, “Нева”, “Неприкосновенный запас”, “Новая газета в Нижнем Новгороде”, “Новая реальность”, “Огонек”, “Октябрь”, “Органон”, “OpenSpace”, “OZON.RU”, “ПОЛИТ.РУ”, “Правая.ru”, “Псковская губерния”, “Рабкор.ру”, “Роскультура.ру”, “Российская газета”, “Русский Журнал”, “Русский Обозреватель”, “Топос”, “Частный корреспондент”, “Читаем вместе. Навигатор в мире книг”

Михаил Айзенберг. Вторая проза. — “OpenSpace”, 2009, 12 октября <http://www.openspace.ru>.

“Внутри стихотворения постоянно идет звуковая волна (не путать с мелодией), и весь словесный массив с его словарными значениями и синтаксическими связями переходит в другое — волновое — состояние. <...> Волновая природа поэтической речи объясняет, почему настоящие стихи не приедаются (скорее наоборот). Мы не считываем повторно знакомую информацию, а нас еще раз подхватывает и несет волна”.

“Но ведь есть стихи, чье волновое происхождение совершенно неощутимо, зато на виду родовая связь с новеллой или эссе. <...> „Тексты” существуют как семантическая (а не ритмическая) последовательность, но при этом постоянно конфликтуют с тем движением, что навязывает фабула. Накапливая новые свойства и возможности, пристально смотря в сторону прозы, они предпочитают оставаться стихом”.

“Это не поэзия, не проза, это будущая проза. На наших глазах идет повторное рождение прозы из духа поэзии. И я надеюсь, что „тексты”, продолжая видоизменяться, всерьез изменят русскую прозу, пусть даже будут по-прежнему называться поэзией”.

Ольга Андреева. Смерть героя. — “Искусство кино”, 2009, № 5 <http://www.kinoart.ru>.

“Когда-то меня поразило замечание Лотмана о том, что структура образа Чичикова полностью повторяет образные черты Онегина и Печорина. Такова трансформация романтического персонажа. Однако на Гоголе русская история не закончилась. Что такое русский герой? Это человек, преисполненный неисчерпаемыми возможностями, которые не могут разрешиться в социальном действии. В этой точке рассогласования внутренней энергии и внешнего бессилия рождается трагический личностный надлом, который зритель-читатель воспринимает с глубочайшим сочувствием”.

“„Россия 88” (Павла Бардина) — фильм о вырождении определенной интенции русского сознания, когда-то овеянной романтическим ореолом онегинской тоски и печоринской иронии. Теперь же, пережив целый ряд цивилизационных поражений, оторвавшись от какой бы то ни было социальной реальности, идея тоски по-настоящему всего лишь беспомощно обыгрывает трагические формулы, ничем их не наполняя”.

“Речь идет не столько о кризисе идеологии, сколько о кризисе романтической традиции. <...> Фильм Бардина требует не только нашего благородного гнева по поводу неофашизма. Он требует пересмотреть наши взгляды на героя и выработать новую героическую стратегию”.

Андрей Архангельский. Невозможность Штирлица. — “Огонек”, 2009, № 24,
26 октября <http://www.kommersant.ru/ogoniok>.

“Чтобы избегнуть „скучных” вопросов о том, за кого фильм, за белых или за красных, Урсуляк решил создать „детектив без идеологии”, этакое похождение советского Фандорина. Но в итоге оказался в ловушке: очистив фильм от „морали”, сосредоточившись на стрельбе и погоне, он „потерял” материал. Сюжет перестал работать, потому что неясна мотивация героев. А без четкого ее понимания создать убедительное кино на патриотическую тему невозможно. Герои Семенова всегда существуют в ситуации противостояния — „свои и чужие”, „враги против наших”. Условно говоря, без любви к родине и ненависти к врагам ни Штирлиц, ни Исаев невозможны. Иначе просто непонятно, почему этот тонкий, интеллигентный Исаев (образ, которым так гордятся до сих пор чекисты) воюет на стороне большевиков, притом что его враги, белогвардейцы, выглядят гораздо благороднее, чем коллеги-чекисты. Урсуляк не скрывает (и в ряде интервью говорит об этом), что симпатизирует „белым”. Симпатия отражает не столько авторскую позицию, сколько внутренний хаос и раздрай, которые живут в сознании всего общества. <...> На самом деле, однако, это не примирение, а безволие, нежелание и боязнь сделать выбор”.

Андрей Ашкеров. Уитмен. Не о памятнике. — “Liberty.ru/Свободный мир”, 2009, 24 октября <http://www.liberty.ru>.

“В поэзии Уитмена человек обращается к человеку, то есть выделяются все обертона возможности даже не человека „как такового”, а „просто человека”. С различиями в судьбе, возрасте, цвете, но в большей степени мужчины, чем женщины, скорее все-таки молодого, нежели старого. В этом нет никакой „гомосексуальности” в том виде, в каком о ней рассуждают представители ЛГБТ. Скорее уж сама гомосексуальная эстетика в прочтении Уитмена открывается как род гуманизма. <...> Уитменовская гомосексуальная эстетика лишена идущей чуть ли не от Платона сусальности. Это особенная расположенность к людям, выраженная в желании вместить их в огромных как горизонт границах собственного „Я”. Американский суверенитет устроен по тому же принципу. Даже то, что выглядит как агрессия („неприкрытая”, как писали в советских газетах), оказывается чем-то вроде широкого объятия, ничуть не стесняющегося быть орудием удушения. Советское удушие от радушия вполне сопоставимо с этим радушным удушением и служит его зеркальной копией”.

Дмитрий Бавильский. Как нам обустроить современную музыку? Заочный “круглый стол” композиторов. Курляндский. Невский. Раннев. Светличный. Филановский. — “Частный корреспондент”, 2009, 5 октября <http://www.chaskor.ru>.

Говорит композитор Антон Светличный: “Акустический дискомфорт при слушании авангарда запросто компенсируется комфортом психологическим, познавательным, коммуникативным и т. д., причем компенсируется настолько, что совсем перестает ощущаться как дискомфорт. По-видимому, в психике человека спрятаны мощные компенсаторные механизмы, которые не желают простаивать. А поскольку в благоустроенной среде им особо негде проявиться, приходится изобретать разного рода девиантные практики, тренажеры для неразработанных психических мышц. Слушание авангарда — один из таких тренажеров, только и всего”.

Дмитрий Бак. Сто поэтов начала столетия. О поэзии Евгения Бунимовича, Елены Фанайловой и Олега Хлебникова. — “Октябрь”, 2009, № 9 <http://magazines.russ.ru/october>.

“Осторожность, осмотрительность [Олегу] Хлебникову свойственны только в одном случае — когда его герой рассуждает о себе: не перегнуть бы палку, не переборщить бы с откровениями, не ступить на запретную территорию молчаливого размышления про себя и для себя. Наоборот, в разговоре на темы (прошу прощения) социальные Хлебников бескопромиссен и даже порою неумерен. Свойство — по нынешним временам тотального самообнажения — редкое и ценное”.

Андрей Балдин. Зеркало и Александр. — “Октябрь”, 2009, № 9.

“Это эссе о своеобразных русских прятках — во времени; о свойстве нашей памяти показывать нам историю выборочно. Она, наша память, как будто обладает некими створками, с помощью которых открывает нам то один исторический сюжет, то другой, а затем закрывает его, словно ничего не было „в этом месте (русской) истории”. <...> Одной из самых показательных в этом плане фигур — появляющихся и исчезающих в нашей истории — является Александр I”.

Ольга Балла. Футурофобия. — “Рабкор.ру”, 2009, 10 октября <http://www.rabkor.ru>.

“Зайдешь на сайт письмо написать — а тут тебе очередной раз, как бы мимоходом, между новостями из жизни Кристины Орбакайте и смерти Майкла Джексона — про конец света. Он у нас, стало быть, уже в порядке вещей. Сегодня можно, кажется, говорить об изменении общекультурного чувства будущего: оно едва ли не целиком сползло в сторону катастрофизма, причем, я бы сказала, катастрофизма „нормативного”, будничного”.

“Основа всего этого — одна: чувство неконтролируемого оползания мира, отданности на волю таких сил, которые тебя неизмеримо превосходят и с которыми, в силу их в конечном счете неантропоморфности, нельзя даже договориться, не то что ими управлять”.

“Рискну сказать: „эсхатологический комплекс” — особый, экстремальный способ жизнеутверждения. Это комплекс по самому своему смыслу мобилизующий. Поэтому он обостряется в чрезвычайных ситуациях — и поэтому же притупление восприимчивости к нему (когда, скажем, в Интернете человек пишет про очередную вероятность очередной катастрофы, а ему оставляют комментарии вроде „гыыыы” или „ужоснах”, „пойду закупать соль и спички”) — симптом, думается, не менее тревожный и кризисный, чем назойливое воспроизводство катастрофической тематики”.

Борис А. Борисов. Глобализм и финансизм: они несут нам эффективность. — “Русский Обозреватель”, 2009, 21 сентября <http://www.rus-obr.ru>.

“Есть ли у этой новой мировой системы название? Да, конечно. Часто ее называют глобализмом. Однако это внешняя оболочка явления, я бы назвал эту новую систему финансизмом. Этот финансизм-глобализм отменяет прибыли традиционного капиталиста не хуже социалистической революции, только с другой стороны. Традиционный капиталистический предприниматель, товаропроизводитель в настоящее время зажат с двух сторон: слева он поджимается старой „коммунистической угрозой”, трудовыми коллективами и профсоюзами, а справа — угрозой глобализма-финансизма, которая его самого делает эксплуатируемым субъектом экономики, отменяя его положение как верхнего члена пищевой цепочки, — теперь его самого едят”.

“Поклявшись раз „богу глобализации”, „богу Давоса”, богу открытых рынков и ссудного капитала, мы должны забыть слова „суверенная нация”, „национальное развитие” и даже „народовластие” — поскольку глобализация порождает элементы наднациональной власти неизбежно, последовательно и неуклонно. <...> Избежать этого нельзя — для этого надо иметь силы отказаться от участия в глобальной экономической игре и тех соблазнов эффективности, которые она предлагает. Политически это означает стать страной-изгоем”.

Леонид Бородин. Кому каяться? Нацизм и сталинизм. — “АПН”, 2009, 30 октября <http://www.apn.ru>.

Среди прочего: “В шестидесятых годах я застал в лагерях сотни „бандеровцев” разных уровней: от рядовых до весьма крупных чинов ОУН, в свое время не расстрелянных по причине временной отмены смертной казни в СССР. Один из „крупных” пересказывал мне листовку, выпущенную руководством ОУН для внутреннего пользования, где приветствовалась ликвидация Польского государства — кровного врага украинцев всех времен. Думаю, мало кому известно, что с приходом „москалей” ОУН практически вышла из подполья. „Львовский проводник” — секретарь подпольного обкома — устроился работать директором клуба. Тот же Михайло Сорока, отсидевший несколько лет в польской тюрьме, поступил во львовский институт, женился на своей бывшей соратнице по противопольскому подполью Катерине Зарицкой. Они имели четыре месяца счастья и мирной жизни. Многие „бандеровцы” вернулись к своим семьям в хутора и городки. Были и другие, не доверявшие „москалям”, не спешившие рвать связи и ломать структуры организации. Каких было больше, мне в разговорах с „бандеровцами” установить не удалось. Но факт — на момент присоединения „западенцев” к СССР каких-либо враждебных действий с их стороны не было”.

А также: “Факты — это всего лишь объекты избирательной способности человека, чаще всего уже задействованного в той или иной системе политических координат”.

Иосиф Бродский. Мой враг — вульгарность. Интервью с поэтом публикуется впервые. Беседу вела Валентина Полухина. — “Российская газета” (федеральный выпуск), 2009, № 186, 2 октября <http://rg.ru>.

Мичиганский университет, 1980 год. “Я думаю, что Цветаева при всем при том — поэт, чрезвычайно контролировавший себя. Думаю, что она вообще, если говорить серьезно, самый крупный формалист в русской поэзии XX века. Хлебников, Маяковский — это все по сравнению с ней звучит несерьезно. И она даже больший формалист, я полагаю, чем Пастернак”.

“Чем удачливее ты был в прошлом, чем очевиднее твои достижения вчера и позавчера, тем ниже шансы того, что тебе это удастся снова, ибо прежде всего тебе приходится пользоваться более-менее теми же средствами и все меньше средств остается в твоем распоряжении, если угодно. Каждое следующее стихотворение может оказаться последним — началом конца. Отсюда — страх.

Бывает такое состояние, когда для чувств и мыслей нет нужных слов?

— Да, бывает, тогда я беру второстепенные слова, делаю подделку”.

“Как я полагаю, я сочиняю исключительно про одну вещь. Я сочиняю про время, про время и про то, что время делает с человеком...”

См. также: Валентина Полухина, “Когда я спрашивала о влияниях, он говорил: „Навалом — и ни одного”” — “OpenSpace”, 8 октября <http://www.openspace.ru>.

Дмитрий Володихин. Служить Господу можно даже в стиле рэп. — “Русский Обозреватель”, 2009, 8 октября <http://www.rus-obr.ru>.

“Одно время я участвовал в дискуссиях по поводу того, насколько совместимы фантастика и православие, насколько совместимы литературная мистика и православие. А потом умные люди положили передо мной „малозаметный” (в кавычках) документ — Основы социальной концепции Русской православной церкви. В нем черным по белому написано, что служить Господу Богу можно, используя любой стиль культуры и искусства. Если кто-то сможет быть добрым христианином и нести духовное просвещение, используя, в данном случае, рэп, то пускай он использует рэп. На это у нас есть позволение священноначалия”.

Екатерина Дёготь. Сделайте нам некрасиво. — “Ведомости. Пятница”, 2009, № 33, 11 сентября <http://friday.vedomosti.ru>.

“В детском саду (это как раз продукт XIX века) вести себя культурно — значит не плевать, не толкаться и не употреблять нехороших слов”.

“Находясь на этой точке зрения, трудно понять, что иногда наступает в обществе и культуре такой этап, когда культурным жестом становится, наоборот, плевок или бросание обществу в лицо горы мусора. Потому что только при помощи этого жеста можно общество, наконец, пронять и растолкать. <...> Это своего рода аспирантура, можно сказать. На первом этапе человек учится вести себя в рамках, а потом — когда он становится деятелем подлинно современной культуры — он осмеливается эти рамки нарушать”.

Даниил Дондурей, Кирилл Серебренников. В поисках сложного человека. Как спасти культуру для тех, кто хочет думать и сомневаться. — “Российская газета” (федеральный выпуск), 2009, № 188, 7 октября.

“Мы говорим сейчас о системе, которая должна противостоять рынку. Хотя бы для того, чтобы развивать его. Вернее, находиться с ним в более сложных отношениях. Мы должны создать ситуацию, которая бы действовала поперек рынка, а не превращала любые артефакты в придаток к кассе”.

“Появились новые авторы, художники, режиссеры, не только понимающие необходимость нового содержания, но и транслирующие его. Его бессмысленно называть, как многие, „новой чернухой”, „гимном депрессии”. Эти авторы чувствуют время, его запах, воздух, травмы. Пресловутая „чернуха” — это их реакция на неопределенность настоящего и на невозможность увидеть себя в будущем”.

“Есть невероятно важная и действующая с XVIII века идея, которой и советская власть декларативно присягала. Это концепция развития личности. Она сегодня умерла. Но без такой концепции ничего не будет — ни инновационного общества, ни модернизации, ни конкурентоспособности. Останется только эксплуатация одних другими”.

Александр Елисеев. Контуры Советской Монархии. — “Правая.ru”, 2009,
28 сентября <http://www.pravaya.ru>.

Царь и Советы. Возможно ли это? Да, возможно. Современное (точнее — сверхсовременное) информационное общество как раз и позволяет полностью раскрыть весь потенциал, заложенный в Традиции. Так, славянофильская формула — „Царю — силу власти, народу — силу мнения” — замечательно вписывается в реалии нашей эпохи Интернета. <...> Поэтому связь центра с местами вполне может быть прямой, не требующей наличия многочисленной армии хищных посредников. Власть в центре должна принадлежать самодержавному Государю, а на местах — общинным Советам. И между ними не должно быть никаких посредников — правительственного аппарата, регионального чиновничества и т. д. Крупные регионы вообще нужно разделить на мельчайшие волости, население которых отлично знает местные проблемы и способно решить их без опеки вышестоящего начальства”.

А также: “Ношение оружия и умение им пользоваться нужно сделать не только правом, но и обязанностью каждого мужчины. Тогда нация сможет сама защитить себя от многих врагов, а также будет всегда сохранять необходимый боевой настрой. Лицо, отказавшееся от ношения оружия (за исключением увечных и недееспособных), потеряет право избираться и быть избранным”.

Сергей Завьялов. В схватке с чудовищем времени: современная финская поэзия. — “Иностранная литература”, 2009, № 9 <http://magazines.russ.ru/inostran>.

“Если же отвлечься от того образа русской поэзии, который возникает при контакте с литературным истеблишментом, и заглянуть в журналы „Воздух” или „Абзац”, „Транслит” или „TextOnly”, зайти на сайты vavilon.ru или litkarta.ru, то мы столкнемся внутри самой русской поэзии со средой, уже не столь отличной от финской. Впрочем, проблемы, над решением которых работает современная финская поэзия, даже в этой среде будут во многом непонятны”.

Eлена Иваницкая. “Ни в ком зло не бывает так привлекательно…” Несколько тезисов о романе “Герой нашего времени”. — “Нева”, Санкт-Петербург, 2009, № 10 <http://magazines.russ.ru/neva>.

“Максим Максимыч — военная власть. Комендант крепости, начальник гарнизона. Проводник российской политики на Кавказе. Вместе со своим младшим офицером, прапорщиком Печориным, он провел такую политику, что просто удивительно, как не взбунтовалась вся та область, для замирения которой и была выстроена крепость. Подчиненный творит уголовщину, а комендант сначала покрывает, а потом соучаствует”.

“В перелопаченной горе исследований мне не встретилось обсуждение юридических аспектов того, что совершилось в повести „Бэла”. <...> Разумеется, Максима Максимыча надо тоже отдать под суд. Абсолютно заслужил. Но у него есть смягчающее обстоятельство. Он дурак. В самом прямом смысле скудного ума. Дурака всегда жалко (умного не жалко никогда). А тем более жалко „род дураков честных, добрых, милых, задушевных” (по блестящему слову Николая Помяловского). Но что делает милый и добрый дурак, обладая властью, Лермонтов нам показал: соучаствует в преступлении”.

Наталья Иванова. Словом, а не пропиской. — “Огонек”, 2009, № 24, 26 октября.

Полемика с Захаром Прилепиным о русской литературе на родине и в эмиграции. Среди прочего: “Эмиграция, и только она (курсив мой. — А. В.), дала возможность Бродскому вырасти до Бродского, совершившего в русской поэзии модернизацию подобно пушкинской, — как Пушкин втянул в русскую поэзию разнообразие и богатство французского стихосложения, так Бродский вживил в русскую поэзию английский стих”.

Александр Кабаков. “Я не отношусь к писателям-отшельникам”. Беседу вел Игорь Панин. — “Литературная газета”, 2009, № 38, 23 — 29 сентября <http://www.lgz.ru>.

“Это новое направление, весьма для меня тревожное. <...> И сюда входят почти все молодые авторы, которые хоть что-то собой представляют, начиная с уже упомянутого Захара Прилепина и кончая последним букеровским лауреатом Михаилом Елизаровым. И альтернатива либеральному крылу в литературе — это уже не почвенники, а вот эти новые левые. <...> Мало того что либеральная критика превозносит вот этих же новых леваков даже больше, чем почвенническая, но и среди самих либералов начинает появляться, как сказали бы в 30-е, „левый уклон”...”

Кишечник Хроноса. Виталий Пуханов о хорошем вкусе, фальстартах и поэтических фестивалях. Беседу вел Михаил Бойко. — “НГ Ex Libris”, 2009, № 35, 17 сентября <http://exlibris.ng.ru>.

Говорит Виталий Пуханов: “Хорошей литературы много не будет никогда. В писатели приходят, как в армию: кто недокормленный, кто с плоскостопием, кто косоглазый, кто неграмотный. И ничего, служат отечеству. В генералы выходят. А вспыхнувший вооруженный конфликт в современных условиях гасят 50 — 100 героев. Зачем остальные миллионы военных, включая пузатых и вороватых каптерщиков со звездами на плечах? Гнать их? Нет, не будете. Понимаете, что даже мыши без горы не родятся. Одному читателю трех книжек в год достаточно, а другому и 500 новинок мало. Нужно научиться уважать литературное бытование, любить и серые цвета его флагов”.

“Молодой человек, решивший посвятить себя „творчеству”, должен быть согласен пропасть. Готов к тому, что жизнь его, во всех смыслах, может не сложиться. Почти всех моих товарищей юности время растерло в пыль. Это ужасно и необратимо. <...> Кроме того, важно подчеркнуть: человек обычно формируется в одной эпохе, реализуется в другой, а итоги подводить ему приходится бог весть в каких, непонятных ему более временах. Все, что человек способен пронести сквозь время жизни, не оформляемо даже в словах, время — самый ядовитый раствор, но личность способна пройти через кишечник Хроноса. Все реалии, окружающие начинающего писателя сегодня, уйдут незаметно. Он проснется знаменитым, окруженный другими людьми, а газета, в которой будет напечатана восторженная рецензия, будет называться по-другому, не так, как та, где сегодня он мечтал бы прочесть о себе слова признания”.

На вопрос: “Может быть, стоит отговаривать молодых людей от занятия литературой, ведь для многих неудача на этом поприще может обернуться личной трагедией?” — Виталий Пуханов отвечает: “Личной трагедией может обернуться и учеба в ПТУ, и окончание ВГИКа. Жизнь вообще трагична”.

Юрий Ключников. Страсти по Пастернаку. — “День литературы”, 2009, № 9, сентябрь <http://zavtra.ru/denlit/lit_index.html>.

“Роман также невозможно понять и оценить вне контекста жизни и поэзии Пастернака. Оторванный от них, он действительно порой выглядит как философская тягомотина с массой художественных просчетов и житейских нелепиц. Худшей услуги Борису Леонидовичу, чем вставить это его произведение в школьную программу, представить трудно”.

“Первым, кто оценил независимую художническую позицию Пастернака, обозначившуюся задолго до „Доктора Живаго”, а также позволил поэту такую позицию выразить, оказался сам экспериментатор небывалого властного эксперимента...”

Наум Коржавин: цивилизация существует, пока мы ее защищаем. Беседу вел Алексей Пименов. — Сайт Русской службы “Голоса Америки”, 2009, 14 октября <http://www1.voanews.com/russian/news>.

Говорит Наум Коржавин: “...в глазах людей моего возраста, моего поколения, коммунизм был последней духовной субстанцией. Последней, с которой мы сталкивались. Поэтому всякое упоминание о коммунизме, о мировой революции вызывало у людей моего поколения, у поэтов моего поколения — и у погибшего Кульчицкого,
и у погибшего Когана, и у Самойлова, и у Слуцкого, и у многих других — какую-то духовную стойку. <...> Это приобщало нас к духу. Хотя, конечно, коммунизм был вещью страшной. И настоящий большевизм виновен во всем, что он делал сам, — именно он столкнул Россию в пропасть. Но одновременно — он виновен и в том, что установилось после него. Он виновен даже в собственной гибели, потому что он ей всячески способствовал. Такая вот была диалектика, которая уничтожала нормальное отношение к вещам и рождала отношение диалектическое. Дескать, с нормальной точки зрения это, может быть, и плохо, а с диалектической — наоборот, хорошо. Ради нашей великой идеи... Так вот: эта великая идея не была лишь словами для людей моего поколения. Они в это верили”.

“... я старше, чем была Ахматова в день своей смерти. И даже — чем Лев Николаевич Толстой в день своей смерти. Так что я очень старый уже...”

Павел Костылев. Танго для узурпатора. — “Русский Журнал”, 2009, 16 сентября <http://www.russ.ru>.

“В сложившейся ситуации мы должны усилием воли и напряжением разума прекратить говорить о религии в современном мире. В наши дни религия — вернее, то, что называлось религией всю дорогу человеческой истории, — стала институциональным придатком общества, а не самостоятельной силой. Пусть о ней говорят историки. Сегодня на арену вышла новая сила, занявшая место религии и покамест не получившая ни названия, ни достойного определения. Эта сила узурпировала функции религии; отчасти она отражается в феномене господства идеологии, квазирелигиозных форм, движений new age. Остается надеяться, что именно к ее изучению обратят внимание современные исследователи культуры, религии и — в целом — общества”.

Леонид Костюков. Русская поэзия ХХI века: после кого? — “Роскультура.ру”, 2009, 29 октября <http://www.rosculture.ru>.

“До 80-х длилась ненормальная ситуация тумана. А потом настало время возвращения литературы, потом — Интернет. И если сегодня молодой поэт не знает Поплавского или Одарченко, он на 50% сам виноват. (На другие 50% — система образования, но это достойно отдельной статьи.)”.

“Наверное, многим молодым поэтам нового тысячелетия хотелось бы написать нечто соразмерное „Гренаде” Светлова, „Жди меня” Симонова, „Землянке” Суркова или „Враги сожгли родную хату” Исаковского. Соразмерного, уточним: не по глубине, а именно по силе высказывания. Но это, наверное, невозможно — и не потому, что нет войны. Войны как раз случаются. Нет мощного, искреннего ощущения единения с народом. Нет энергии трансперсонального, которой можно воспользоваться. <...> То, что раздражает тирана, никак не угрожает газопроводу. Кроме того, и обэриуты, и лианозовцы были вынуждены противостоять агрессивному поэтическому мейнстриму, идеологическим клише, развитому мертвому языку. Сейчас всего этого нет. Современному поэту, как русскому эмигранту в Париже, конкретно нечему противостоять. Какие ключевые для поэта отношения ни рассматривай: с „царем” ли (обобщая — с властью), с деньгами, с возможностью гонений, с возможностью бурного социального успеха, — никак не получается ни ситуация СССР, ни ситуация царской России. Сегодня в России (точнее, в русскоязычном мире) поэт как бы висит в невесомости, он, перефразируя Евтушенко, по отношению к социуму то ли ровно поэт, то ли даже меньше, чем поэт. Это ситуация внутренней эмиграции”.

Сергей Круглов. Народные песни. — “Новая реальность”, 2009, № 8 <http://www.promegalit.ru/index.php>.

...................................
говорит иванушке двуглавый орел:
ослабел я не евши не долечу
накорми-ко меня добрый молодец
отвечает орлу иванушка:
ничего на мне не осталося
в голых костях моих свистит сиверко
все скормил тебе орел-батюшка

говорит орел: режь голову
...........................

Илья Кукулин. Выстреливший собою. Памяти Евгения Сабурова. — “Неприкосновенный запас”, 2009, № 4 (66) <http://magazines.russ.ru/nz>.

“Когда в 1995 году у Евгения Сабурова вышла первая книга стихов „Пороховой заговор”, я написал на нее рецензию, где рассуждал о поэтике его творчества. Напечатать этот текст мне не удалось ни в одной из тогдашних либеральных газет. О причинах отказа мне подробно рассказали только в „Московских новостях”: их не интересует, объяснила мне сотрудница редакции, какие стихи пишет Сабуров, их интересует социальный феномен государственного чиновника, пишущего стихи. Сабуров для тогдашней культурной журналистики проходил по той же графе, что и Анатолий Лукьянов, публиковавший, как известно, стихи под псевдонимом Осенев. У журналистов не было ни культурных инструментов, ни желания, чтобы их различить. Не то чтобы они вовсе не могли отличить хорошие стихи от плохих — но само использование критерия качества применительно к стихам, написанным видным публичным чиновником, казалось им избыточным.
В некотором смысле примерно такая же история получилась в 2009 году, когда Сабуров умер. Теперь и за пределами профессиональных сообществ (неподцензурных поэтов и либеральных экономистов) все вроде бы понимают, что умерший — совсем не Лукьянов. Но все-таки очень трудно объяснить — кто он такой. В некрологах говорится, что умер выдающийся поэт и экономист, но очень скупо объясняется, каков был его вклад в поэзию и науку”.

Валентин Курбатов. “Поднять слово к свету...” Беседу вел Андрей Фефелов. — “Завтра”, 2009, № 41, 7 октября <http://zavtra.ru>.

“Первые его читатели-земляки были уверены, что пишет-то именно Марья Семеновна, а Витька [Астафьев] только подписывает. Так считали в городе Чусовом. „Это этот-то матерщинник, пьяница, курильщик? И ничего от него не слыхивали, кроме матерщинных слов. Неужели это он все понаписал? Да нет, это Манька… Она образованная, библиотекарем работала…” И все соседи понимали, что Марья Семеновна, конечно, все написала, а Виктор Петрович подписал. Выпустят книжку бывало, а деньги делят пополам. А потом уже наоборот вышло. Когда Марья Семеновна вступала в Союз писателей, все были уверены, что пишет-то за нее Виктор Петрович, а Марья Семеновна только подписывается. И опять деньги пополам! Таково народное мнение о великих соотечественниках…”

И в продолжение этого сюжета там много интересного.

Сергей Кургинян. Кризис и другие — XXXV. Продолжение. — “Завтра”, 2009, № 42, 14 октября (начало — в № 7 — 41).

“Снаряд — Бахтин. Пушка — Андропов. Цель — КПСС как секулярная красная церковь”.

Михаил Куртов. Индустрия скуки. — “Искусство кино”, 2009, № 5.

“Чтобы оценить значение скуки в кинематографе, нужно разобраться, почему именно в связи с кино это понятие становится актуальным. Антропологическое объяснение, которое мы хотим дать этому факту, может показаться неожиданным или даже не относящимся к делу: мы утверждаем, что кино связано со скукой в силу его технической основы”.

Литературный глобус. Финалист “Большой книги” Андрей Балдин путешествует по маршрутам русских классиков. Беседу вел Андрей Мирошкин. — “Российская газета” (федеральный выпуск), 2009, № 200, 22 октября.

Говорит Андрей Балдин: “Наш дом из слов сегодня распадается, рассыпается на фрагменты, молекулы текста. Это можно определить как атомизацию сознания — процесс, который отмечают многие исследователи. Также и литературная форма дробится. Нас интересуют мелочи, подробности, способные задержать читательское или зрительское внимание. Первенствуют анекдот, реприза, скетч, клип. На большее не хватает дыхания. Книга как большее помещение смысла переживает в наши дни „архитектурный” кризис”.

Игорь Манцов. Невеста. Проклятая Америка, немытая Россия, злонамеренный Сталин; широка страна моя родная. — “Частный корреспондент”, 2009, 16 сентября <http://www.chaskor.ru>.

“Кстати, и сталинистам и антисталинистам не мешало бы успокоиться, отдышаться. Я не силен в психоанализе, но даже полуграмотному мне ясно: то, что они называют Сталиным, есть так называемая persona, иначе говоря, маска, посредством которой всякий человек из плоти и крови взаимодействует с внешним миром. Бесконечные психические взаимодействия с маской, да еще в средствах массовой информации, — это, по сути, шаманство, камлание, ведовство, мборок. Безответственные звонки в параллельные миры”.

Мне не советовали копать это дело”. Беседовал Андрей Архангельский. — “Огонек”, 2009, № 23, 19 октября.

Говорит Александр Терехов, автор романа “Каменный мост”: “...я, к сожалению, давно уже умер как гражданин, и это, мне кажется, распространенное ощущение.
У меня нет политических убеждений. Есть „они”, и есть „мы”. Все, что „мы” можем, — это побибикать в пробке, когда „они” едут мимо. И все, на что „мы” надеемся, — что такая мелочь, как „мы”, „их” никогда не заинтересует. Когда в романе всеми нами горячо любимого Фаулза герой вступает в лейбористскую партию — это выглядит серьезным, ответственным шагом, по крайней мере, желанием сделать какой-то шаг. Если в современном русском романе герой соберется вступить в „Единую Россию” или „Справедливую Россию”, на этой странице любой читатель роман закроет и опустит в урну — от скуки. Никому не нравится жизнь, в которой мы живем”.

Модернизация России как построение нового государства. Независимый экспертный доклад. Москва. 2009. — “АПН”, 2009, 30 октября <http://www.apn.ru/publications/article22100.htm>.

“В современной России нет традиционного общества. Оно разрушено в ходе нескольких предшествующих модернизаций страны: от петровской до коммунистической (сталинской и хрущевской). Потому в современной РФ фундаментом модернизации — впервые в истории — выступает общество постмодерна, созданное на зыбкой базе абортированного советского модернизационного проекта”.

“...России придется стать страной-пионером в деле построения общества модерна из общества потребления, существующего на обломках прежних модернизационных проектов”.

“Сегодня Запад, находясь в условиях однополярного мира, не заинтересован в модернизации стран, лежащих за пределами евроатлантической цивилизации, и потому не может рассматриваться как реальный донор развития”.

“Мы все принадлежим одному миру”. О современном искусстве из первых уст. Беседу вела Анна Гилёва. — “OZON.RU”, 2009, октябрь <http://www.ozon.ru>.

Говорит Екатерина Дёготь: “Современное искусство сейчас устроено так, что оно носит международный характер. Сейчас нельзя быть художником из Новосибирска. <...> Сейчас нужно обязательно быть вписанным в международный контекст, поэтому всякая национальная история — это гетто, второй сорт”.

“Современный человек в России привык к тому, что искусство — это что-то, что украшает жизнь человека некими прекрасными формами, да еще, как правило, изображающими человеческую фигуру. Так вот эта роль искусства закончилась. Сейчас дизайн украшает нашу жизнь, а от искусства надо ждать чего-то, чего обычно ждут от литературы. То есть какого-то рассказа в той или иной форме, постановки каких-то вопросов. <...> Прекрасное никто не отменял, но оно в другом. Как говорил Кант, „если человека интересует прекрасное, так ему лучше пойти и посмотреть закат”, который будет в 150 тысяч раз прекраснее, чем любая картина. Он совершенно прав, потому что искусство предоставляет нечто другое, и даже во времена Канта это было так, а сейчас так вообще”.

Невольник слова. Валентина Курбатова спрашивал и слушал Лев Шлосберг. — “Псковская губерния”, 2009, № 37, 30 сентября — 7 октября; № 38, 7 — 13 октября <http://gubernia.pskovregion.org>.

Говорит Валентин Курбатов: “А фильмом [„Андрей Рублев”] я, правда, оказался недоволен. <...> Тем более я все-таки увидел еще и срезки — те кадры, о которых только и говорили во ВГИКе. Нам показали срезки этого фильма — то, что не вошло в картину, что было брошено в корзину, а терпеливый человек собрал: эти пылающие коровы, этот зарезанный мальчик, которому татарской пилой вспарывают горло, и он лежит, этот мальчик, со страшной кровавою полосой, на свежих бревнах для постройки храма, и пила рядом брошена с окровавленными зубьями, и качается эта брошенная пила и еще звенит от броска тоненьким звуком: дзинь, дзинь!.. Смотреть это нельзя.

Как он [Тарковский] это снимал?

— Не знаю, я технически этого не понимаю, жестокое у него было сердце, действительно, но, видимо, необходимое для такого рода труда”.

А также: “Я говорю: „Александр Исаевич, но ведь на самом деле мы с Вами знаем, что расширить словарь нельзя. Словарь — не такой инструмент, чтобы можно было взять и раздвинуть его границы, употребив человеческую волю. Мы бы тогда, с этой волей, говорили бог знает на каком ослепительном языке. Скорее, быть может, сохранить, уберечь, спасти, загородить, но не расширить”. — „Ну, поглядите, а потом скажете”. Но „потом” уже не случилось. <...> Я не дерзнул тогда сказать, что для меня трудность чтения Солженицына в том и состоит, что у него все написано при помощи этого расширенного словаря. То есть при чтении ты все время чувствуешь усилие, все время чувствуешь текст, который никогда не дышит с естественностью и свободой; видно, что он все время, каждую минуту, над каждой фразой работает”.

Андрей Немзер. Дичаем вместе! — “Время новостей”, 2009, № 179, 30 сентября <http://www.vremya.ru>.

“Кино — это не в последнюю очередь ремесло, а ремесло жило, живет и будет жить традицией в самом точном смысле слова — передачей практического опыта. Все так, но при одном условии: представление о традиции (грубо говоря, о том, что вообще на экране когда-то на радость публике показывали) работает лишь в том случае, если значимо как для творцов, так и для их аудитории. Соответственно одичание художников окажется проблемой только для грамотного (насмотренного) зрителя. Если же культурный багаж потребителя точно совпадает с программами двух ведущих телеканалов, где дозированные порции киноклассики и актуальной — условно говоря, „обоскаренной” и „пальмоносной” — продукции растворены в сериальной взвеси (плюс энное количество блокбастеров), то никакой проблемы традиции (равно и новаторства) не существует вовсе”.

“Полагают, что к актуальному искусству публику надо приучать. <...> Только не верю я, что человек, выключенный из культурной традиции, переставший читать „старые книги” в 1987 году (или вовсе этим не занимавшийся), брезгливо глядящий на „школьную программу” (к которой, заметим, сокровищница мировой литературы не сводится), не знакомый с классической музыкой (живописью, театром, кинематографом), способен по-настоящему понять и полюбить то лучшее, что безусловно существует в сегодняшнем российском искусстве”.

См. также: Андрей Немзер, “К вопросу о необходимом ассортименте” — “Время новостей”, 2009, № 183, 6 октября.

Андрей Немзер. Памяти Миши Поздняева. — “Время новостей”, 2009, № 187, 12 октября.

“Получилось так, что прирожденный семьянин, домостроитель, хранитель предания, человек, созданный для легких побед и широких улыбок (огромное обаяние, литераторский блеск, дар песнопения — это не о стихах, а о чудном голосе и исполнительском шарме), обернулся бесприютным скитальцем. Завершая речь к четверым детям (никогда — вопреки мечте — не игравшим в одной детской), он выдохнул: Однажды ночью, выйдя из чата / и заметив в углу медведя с оторванной лапой, / пожалейте его, чем-то схожего с вашим папой. Чего тут больше — горечи? надежды? Сказано же утешительницей Барто: „Все равно его не брошу, потому что он хороший”. Но того важнее название, которым Поздняев снабдил свой плач, — Exegi monumentum”.

“Прости, милый, что мало и редко говорил тебе о том, как много значил ты в моей жизни и, уверен, в судьбе нашего литераторского поколения. Прости, Миша,
и прощай”.

См. также: Андрей Немзер, “Памяти А. М. Пескова. На 56-м году оборвалась жизнь Алексея Михайловича Пескова, историка литературы, писателя, профессора Московского университета” — “Время новостей”, 2009, № 197, 26 октября.

“О своем влиянии на умы я никогда не думал”. “Нейтральная территория. Позиция 201” с Львом Рубинштейном. Участвуют Леонид Костюков и Татьяна Кокусева. — “ПОЛИТ.РУ”, 2009, 2 сентября <http://www.polit.ru>.

Говорит Лев Рубинштейн: “Мне вообще нравится слово „лирика”: оно, как ни странно, не покрывается пылью все-таки. Потому что оно…

Леонид Костюков: Не целиком покрывается.

Л. Р.: Оно не покрывается, потому что мы вот так все время делаем… Оно все время стряхивается. Лирика — очень плавающее понятие. Недаром, скажем, в немецкоязычном интеллектуальном мире очень подозрительно относятся к слову „поэзия”… Потому что оно старомодное и отсылает к чему-то такому в лавровых венках, каким-то портретам в кабинете литературы. Поэзия — это что-то такое обязательно с большой буквы…

Л. К.: „Мое творчество” еще.

Л. Р.: Вот, да. А при этом слово lyric, вот оно вполне актуальное и понятное. Вот человек, пишущий лирику. Слово поэт — оно дико старомодное. Как пиит, если по-русски сказать. Вот так примерно звучит. Только иронически можно.

Л. К.: То есть графоман называет себя поэтом. А поэт называет себя лириком. Вероятно, так.

Л. Р.: Да. Потому что лирика — понятие плавающее. Оно, слава богу, не определимо до конца. Поэтому мы его все время определяем на слух, на вкус, на прикосновение. Никто не знает, что такое лирика. Вот этим оно живет. <...> Хотя я вроде не лирик по своему поэтическому темпераменту. А может, и лирик. Я не знаю. Это вообще лучше не мне судить. Боюсь, что немножко лирик”.

“Получили решение ЦК с разрешением на выпуск романа в свет”. Беседу вел Евгений Жирнов. — “Власть”, 2009, № 38, 28 сентября <http://www.kommersant.ru/vlast.aspx>.

Говорит бывший заведующий сектором художественной литературы отдела культуры ЦК КПСС, а затем заместитель заведующего отделом Альберт Беляев: “Я не пытаюсь выглядеть лучше, чем был и есть. Например, Твардовский говорил обо мне: „Он был полон сочувствия к нам”. Но я мог действовать только в жестких рамках установок свыше. Я подчинялся партийной дисциплине. Бывали случаи, когда добиться публикации произведения не удавалось несмотря ни на что. Так получилось с романом Александра Бека „Новое назначение””.

“В 1965 году он [Евтушенко] выступал на вечере, посвященном 70-летию Есенина. Мероприятие транслировалось в прямом эфире на всю страну. И Евтушенко воспользовался этим, чтобы прочесть свое стихотворение „Письмо к Есенину”. В президиуме собрания сидел первый секретарь ЦК ВЛКСМ Сергей Павлов. А Евтушенко, глядя на него, декламировал: „Когда румяный комсомольский вождь / На нас, поэтов, кулаком грохочет...” Павлов побагровел, зал аплодировал. Словом, вышел большой скандал. Московской писательской организации поручили разобрать поведение Евтушенко. Пострадал и Павлов. Суслов сказал, что после такой публичной пощечины его не следует брать на работу в ЦК КПСС”.

“Евтушенко мечтал возглавить литературный журнал для молодых поэтов. Возможно, если бы такое решение состоялось, он стал вести бы себя по-другому”.

Татьяна Постникова. Антропология кино. — “Органон”, 2009, 24 сентября <http://organon.cih.ru>.

“Массовое кино справляется с ролью культуры, в которой главную роль играет коммуникация — обмен устоявшимися смыслами: информация заранее известна и однонаправлена (от экрана к зрителю). Но после просмотра фильма массового кино ничего не происходит. <...> Массовое кино не для зрителя, оно просто пользуется им. Оно пользуется тем, что смыслы, которые это кино передает, знакомы зрителю. Использованному зрителю ничего не остается делать, как оставаться в своей пассивности. Однако зритель активен при просмотре — активен эмоционально”.

“Арт-кино действует так, что важно не повествование, не содержание, а лакуны, паузы, возникающие между изображениями. <...> Здесь важна пауза в информации, торможение. Торможение реакции происходит оттого, что зритель сталкивается с новым, неизвестным. Оно происходит при потере ближайшей — понятной — причины. Известное не меняет человека никак, в отличие от неизвестного. Искусство ставит на границу понимания, причем не во время фильма, а после”.

Почему современная лингвистика должна быть лингвистикой корпусов. Лекция Владимира Плунгяна. — “ПОЛИТ.РУ”, 2009, 23 октября <http://www.polit.ru>.

Полная стенограмма лекции, прочитанной известным российским лингвистом Владимиром Александровичем Плунгяном 1 октября 2009 года в клубе “Bilingua”. Среди прочего: “Русский язык относится к тем языкам, где существует норма, она разработана, но норма — это не факт языка, это не явление природы, норма придумана людьми, которые руководствуются какими-то соображениями. Норма должна быть, это удобно для общества, но это не очень естественно для языка. Язык, сейчас никто уже с этим спорить не будет, принципиально вне нормы. В языке существует много всего одновременно, а норма предписывает выбрать что-то одно, все остальное предписывает преследовать как неправильное, стыдное, неграмотное. <...> Человек в принципе не может сказать того, чего в языке нет. Если кто-то уже что-то сказал, значит, так его язык устроен, так говорить „можно” и наше дело это изучить. Но дело общества что-то одно запретить, что-то другое — выбрать. Как это делается, на что опираются творцы нормы, — вопрос отдельный”.

“Поэзия — что-то вроде мешка с таблетками”. “Нейтральная территория. Позиция 201” с Марией Степановой. Беседу ведет Леонид Костюков. — “ПОЛИТ.РУ”, 2009, 15 октября <http://www.polit.ru>.

Говорит Мария Степанова: “Поэзия — что-то вроде мешка с таблетками: это концентрат опыта, который в повседневной жизни существует в более разжиженном, что ли, виде. Здесь этот опыт невероятно сгущен и существует в маленьком объеме, в капсулах.
А внутри он вдруг распускается невероятным цветом. Ну а проза — способ время скоротать, что-то вроде сказки, которая рассказывается на ночь. Бывает, что сказка страшная… —
Л. К.: Но в итоге надо уснуть? — М. С.: Ну, в итоге все уснем, знаете ли”.

Поэма в прозе о тайной свободе. Беседовал Станислав Зелянин. — “Вечерний Северодвинск”, 2009, 17 сентября <http://www.vdvsn.ru>.

Говорит Сергей Шаргунов: “Вот сейчас я уже несколько месяцев езжу по стране. Встречу пишущего с читающими не могут запретить, в отличие от встреч оппозиционного политика. Таким образом, русская литература в очередной раз оказывается пространством свободы, пространством спасения. <...> Да, „тайной свободы”, по Блоку. Такая свобода даже важнее декларируемой в то время, когда „отмороженность” охранителей рифмуется с маргинализацией их оппонентов. Писателя сложно сломать — у него есть некое метафизическое алиби. Выражаясь по-современному, его „крышуют” его предшественники!”

Захар Прилепин. Без почвы не жилец. — “Огонек”, 2009, № 24, 26 октября.

“Русская литература осталась в Советской России, хотя здесь можно сказать — просто в России, и именно там она выживала и выжила. К концу 30-х годов, то есть спустя всего двадцать лет после первой волны эмиграции, никакой эмигрантской литературы почти не осталось. Старые мастера доживали свой век, новой литературы не появилось. В прозе можно назвать только два по-настоящему больших имени — Газданов и Набоков. Пожалуй, еще Алданов, который писать начал до революции, но дебютировал как замечательный исторический романист уже в эмиграции. Может быть, еще Борис Поплавский. Но он умер в 1935-м. А Набоков с 1939 года пишет и публикует новые книги на английском языке. За то же самое время в Советской России было создано столько шедевров, что пересчитывать их — пальцев не хватит”.

Захар Прилепин. Наша литература антилиберальна по сути. Беседу вел Кирилл Василенко. — “Культура”, 2009, № 38, 1 — 7 октября <http://www.kultura-portal.ru>.

“Да, я — сторонник имперской России, отчасти, видимо, националист, отчасти даже ксенофоб. Но ни в коей мере не хотел бы применять силовые и тем более кровавые методы для решения проблем. Мне кажется, что путь, пролегающий через кровь, всегда ведет в тупик и чреват разрушением того дела, во имя которого эта кровь льется. Свою кровь еще можно пролить, а чужую — ни в коем случае. <...> Когда мои политические сторонники говорят о массовых казнях, я испытываю ужас, брезгливость и негодование. Я говорю: не надо никого убивать!”

Евгений Прощин. “Никакого демократизма в литературном процессе быть не может”. Беседу вела Эмилия Новрузова. — “Новая газета в Нижнем Новгороде”, 2009, № 113, 23 октября <http://novayagazeta-nn.ru>.

“Понятие литпроцесса есть понятие строгое, и оно подразумевает принцип критичности. <...> Никакого демократизма в литпроцессе быть не может. Здесь должен действовать принцип отбора определенными экспертами. А постоянные наезды и накаты на экспертов показывают, что в данном случае все эти хтонические низы бунтуют. Очень сложно быть профаном, допустим, в кинематографе. Потому что сложно снять плохой фильм и выдавать его за хороший — сам процесс технологичен и требует освоения. <...> Но очень просто, например, фотографировать. Потому что критерии фотографии как вида искусства — критерии молодые, и многие о них даже не имеют представления. Поэтому очень просто „щелкать” направо и налево и потом называть это „художественной фотографией”. И совсем просто рифмовать и не рифмовать”.

Екатерина Сальникова. Сталинизм слабых. Домохозяйки, вызывающие отчаяние. Телевидение провоцирует мягкий прекраснодушный неосталинизм. — “Частный корреспондент”, 2009, 4 сентября <http://www.chaskor.ru>.

“Современное общество на практике ежедневного бытия ничего не может предложить человеку, кроме как обогащаться, получать те удовольствия от жизни, которые ему финансово доступны, пытаться прожить подольше и попутно развлекать себя глазением на верхние ступени социальной лестницы. У тех, кто хочет альтернативы и не знает, где ее откопать, копятся недобрые чувства. При определенном душевном складе эти недобрые чувства модифицируются, например, в любовь к Сталину...”

“Сейчас многим важно, что при Сталине простому и рядовому человеку всячески не позволяли быть только простым и только рядовым. Его нагружали великими целями, его мучили тяжелыми лишениями и страшными репрессиями. Но ему всячески давали понять, что его жизнь не равна декоративно оформленным физиологическим процессам. И что сам он должен быть не равен себе. От него ждали и требовали великих жертв, и его накрепко вписывали в структуру очень большой и далеко не прагматической, не материалистической по сути, а весьма идеалистической концепции бытия. Не ради собственного удовольствия сегодня и завтра, а ради далекого и чужого, но зато глобального будущего гигантской и неповторимой страны. Можно опровергать каждое слово, можно сыпать примерами коварства, цинизма и ханжества официальной советской идеологии. Всё это и знают, и понимают те самые люди, которые все-таки апеллируют к Сталину”.

Сергей Сергеев. Вперед, к Суворину. — “Литературная газета”, 2009, № 38,
23 — 29 сентября.

“Алексей Сергеевич Суворин, 175-летие которого отмечается в эти дни, — великий русский человек. Пора это наконец-то признать на государственном уровне и поставить его имя наравне с именами Суворова, Менделеева, Толстого, Чайковского…”

“Алексей Сергеевич сумел сделать то, что было не под силу никому ни до, ни после него, — популярную, общественно влиятельную и коммерчески успешную ежедневную русскую национальную газету”.

Мария Степанова. Прожиточный максимум. — “Книжный квартал”, 2009, выпуск шестой. Ежеквартальное приложение к журналу “Коммерсантъ/Weekend” (2009, № 37, 25 сентября) <http://www.kommersant.ru/weekend>.

“Поэтому ее [Цветаевой] судьба до такой степени наэлектризована посмертным читательским интересом, а разговор о ней почти неминуемо ведется в модусе товарищеского суда. <...> Говоря о Цветаевой, мы говорим о себе — и не только потому, что ее жизнь несет печать той античной ужасности, о существовании которой мы знаем по собственным худшим опасениям. Ее история — важная глава в невидимой книге коллективного опыта; и, в отличие от прочих, тут мы получаем информацию из первых рук”.

“Стоять лицом к стене собственной смертной камеры — дело довольно мучительное. Естественней предпочитать поэзию, которая помогает нам отвернуться, а лучше бы — забыть о существовании камеры. Есть авторы, предлагающие нам выглянуть в окно (какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?) или рассмотреть движущиеся картинки. Цветаева — в другом ряду, среди тех, кто представляет здесь память смертную, и ничего кроме. Таких немного, потому ее свидетельство — на вес золота”.

Танки грязи не боятся! Беседу вел Егор Молданов. — “Литературная Россия”, 2009, № 35, 4 сентября <http://www.litrossia.ru>.

Говорит Сергей Беляков: “Впрочем, я полагаю, эту тему пора закрыть. Слишком долго мы обсуждаем роман [„Асан”], который не стоит обсуждения. Лучше как-нибудь поговорим об „Испуге”. Это гораздо интереснее”.

Денис Тукмаков. Зачем? — “Завтра”, 2009, № 41, 7 октября.

“<...> каверзность вопроса „Зачем?” заключается в том, что его приходится задавать до бесконечности. Я построил картинку имперского величия русского народа. Но что, если задаться вопросом: а зачем русским это величие? Я исходил из того, что суверенитет нации является необсуждаемой ценностью. Но что, если спросить: а зачем русским быть суверенными? Выяснилось, зачем империя русским, — но зачем существуют сами русские? Вопрос вовсе не лишен логики, если взглянуть на реальность sub specie aeternitatis. Если все когда-нибудь закончится, если Земля погибнет, и Солнце потухнет, и Вселенная умрет через двадцать миллиардов лет — а может, и лет через двадцать, — то в чем смысл и предназначение сегодняшнего существования русских? К чему, с точки зрения звезд, этот наш суверенитет, мегагосударство, „Русский Рай”, Саяно-Шушенская ГЭС, спор с Подрабинеком?”

“Кажется, никакими рационалистическими доводами, хитроумными аргументами, умозрительными идеологическими построениями невозможно ответить ни на один вопрос: зачем мне Россия, зачем мне русские и зачем мне — я? Есть лишь внелогичное, чувственное, эмоциональное намерение — жить. <...> Россия есть и будет империей. Русские будут жить вечно и весь мир сделают русским. Я проживу свою жизнь как надо. Все дело в том, что это красиво, — так уж получилось”.

Михаил Успенский. “В писательстве я выдумал свой жанр…” Беседовала Алена Бондарева. — “Читаем вместе. Навигатор в мире книг”, 2009, октябрь <http://chitaem-vmeste.ru>.

“В советское время издательство „Молодая гвардия” пыталось из пальца высосать так называемую сибирскую фантастику. На самом деле ее нет, равно как нет и сибирской литературы. Проза Астафьева и Распутина от прозы Белова и Евгения Носова отличается только территориальной принадлежностью. То есть тем, что действие происходит либо в Сибири, либо в европейской части России. По сути же, описанное крестьянство везде подвергается истреблению, всюду одна и та же боль, одни и те же проблемы. Скажем, в Америке литература Севера и Юга четко разграничены. Допустим, Драйзер на Севере, а Фолкнер на Юге. И в фантастике то же самое. Север — это Стивен Кинг, Юг — Роберт Маккавен (совершенно разный уклад жизни, иной язык, непохожая стилистика). Сибирская же литература не успела сформироваться. В пятидесятые годы выходила серия „Библиотека сибирской литературы”, но это были книги, большей частью написанные политическими ссыльными. Мамин-Сибиряк и Василий Иванович Суриков большую часть жизни прожили в Москве и Петербурге. Сибирская литература в дореволюционное время только-только начинала складываться, однако все опять перемешалось, как и везде в Советском Союзе, и ничего из этого не вышло. Остальное же придумывают местечковые идеологи, рассказывающие, будто земля им что-то дает”.

Константин Фрумкин. О цивилизационной прагматике христианства. — “Топос”, 2009, 23 октября <http://topos.ru>.

“Теория в огромном числе случаев играет роль идеологии, мнимо санкционирующей действия, чья необходимость на самом деле обоснована прагматически, — то есть действия и без идеологии считались бы необходимыми, полезными или совершались просто по традиции”.

“В огромном количестве литературных, философских и религиозных памятников можно прочесть странную риторическую конструкцию: религия одобряется потому, что она санкционирует некие весьма похвальные и полезные этические нормы. При этом становится ясно, что для высказывающих подобные аргументы благотворность этической нормы самоочевидна, или, во всяческом случае, она ясна не благодаря религии; поэтому этика в своей более явной благотворности превращается в обоснование необходимости санкционирующей ее религии. По форме вроде бы все наоборот: религия обосновывает этику, но поскольку в необходимости этики сомнений нет, а в необходимости религии — есть, то скрытым образом этика становилась оправданием своего обоснования”.

Ревекка Фрумкина. Взрослые размышления о чтении для детей. — “ПОЛИТ.РУ”, 2009, 11 сентября <http://www.polit.ru>.

Среди прочего: “Из „Записей” М. Л. Гаспарова (со ссылкой на Шаламова) я узнала, что любимым прозаиком Пастернака был Голсуорси. Это, понятное дело, должно сегодняшних „высоколобых” скорее шокировать — Голсуорси ведь добротный беллетрист, и не более того. Но даже на памяти нашего с Мариэттой Чудаковой поколения добротной беллетристики (в том числе — переводной) на русском языке вплоть до начала 60-х годов ХХ века вообще было очень мало, так что Голсуорси тогда запоем читали и старшеклассники”.

Егор Холмогоров. Похвала русскому боярству. — “Русский Обозреватель”, 2009, 18 сентября <http://www.rus-obr.ru>.

Доклад, прочитанный автором на аристологическом семинаре “Института динамического консерватизма” 17 сентября 2009 года. “<...> памятуя об этом дурном примере всевозможных лжепокаяний, я не буду призывать русский народ каяться в том действительном преступлении, которому он попустил совершиться с самыми печальными для себя последствиями. Это преступление состояло в следующем: русский народ к вреду для самого же себя позволил уничтожить собственную аристократию, великолепное ядро своей нации. В Средневековье и Новое время Россия обладала исключительной по своим качествам национальной аристократией, национальной аристократией, каковой было русское боярство и, прежде всего, боярство двора московских государей”.

Сергей Хоружий. “Размыкание себя”. Изобретатель новой философской дисциплины — о постчеловеке и новой антропологии. Беседовала Ольга Балла. — “Частный корреспондент”, 2009, 23 октября <http://www.chaskor.ru>.

“<...> человек обнаруживает свойства, противоречащие тому, что о нем говорит классическая антропология”.

“Покамест никакого постчеловека в наличии нет; но есть определенный круг тенденций развития, ведущих в направлении кардинальной трансформации человека в некое иное существо, иной вид, который условно именуют постчеловеком. Выходы к постчеловеческому, лежащему за пределами доселе известной антропологической реальности, намечаются на чисто технологической основе и имеют два русла: компьютерные технологии и биотехнологии. В первом случае, изучая эти тренды, можно выстраивать образ постчеловека компьютерного, во втором — биологического. В компьютерной области такие антропологические новации обычно именуются киборгами, а в области генной инженерии — мутантами”.

“Очевидно, что человек здесь отказывается от себя, обдуманно и методично осуществляет утрату своей видовой идентичности. Конечно, эти процессы можно называть постчеловеческими; но очевидно и то, что этот термин, по существу, эвфемизм: перед нами сценарии смерти человека”.

Алексей Цветков. Тени на стене. — “Рабкор.Ру”, 2009, 7 и 14 сентября <http://www.rabkor.ru>.

“Наиболее сложным и парадоксальным случаем поклонения [Михаилу] Лифшицу из мне известных является Дима Гутов, один из самых интересных современных художников. <...> Вообще, Гутов с Лифшицем поступил, как когда-то Марсель Дюшан — с писсуаром. В свое время Дюшан попытался найти предмет, максимально противоположный салонному искусству (стандартный писсуар в мужском туалете), и выставил его, превратив в „фетиш авангарда”. Получилось это не сразу, сначала писсуар вызвал скандал, потом был отвергнут публикой и забыт на многие годы как неудавшийся кунштюк, и только в 50-х (времена поп-арта) он действительно стал непререкаемой иконой. Дима, хорошо знающий эту историю, взял нечто максимально далекое и даже самое враждебное, противоположное своему художественному стилю и своей среде, главного советского бичевателя „модернистов” Лифшица и, провокационно водрузив на свой алтарь эту подзабытую икону, по-авангардистски объявил его идеи своей путеводной звездой. Оружие авангардиста — это апроприация, захват и присвоение территории противника”.

“<...> входит в большую моду Дейнека, один из отцов „соцреализма” в живописи. В этом году ему 110 лет, две большие столичные выставки, одна из которых едет потом в лондонскую „Тэйт Модерн”. Дейнека прошел путь от довольно авангардных форм наглядной агитации к стопроцентному советскому реализму. За „фигуративность” и демонстративный разрыв с авангардом Дейнеке прощают даже „Безбожника у станка”, где он годами изображал попов и верующих бабушек такими исчадиями того самого ада, в который они зря верят, что невольно вспоминаешь нечистых духов с церковных фресок”.

Автор статьи — так называемый Алексей Цветков-“младший”, не имеющий отношения к известному поэту, живущему в США.

Глеб Шульпяков. Понимание приходит во время письма. Беседовала Елена Гешелина. — “ЛИКБЕЗ”, Барнаул, 2009, № 62 <http://www.promegalit.ru>.

“Кто свой, кто нет — да-да, именно это сейчас и происходит, разделение на своих и чужих. Люди снова узнают „своих” по кодам — цитатам, обрывкам фраз. По отношению к тем или иным фактам литературной и общественной жизни. Ну, как в застое — если вы помните”.

“Москвы как исторического города больше нет, говорить об этом нечего. Сейчас Москва — это огромный памятник дикой алчности и невероятному скудоумию, примитивности мышления городских властей. И людей, которые все это допустили. Это памятник тому, как жить не надо”.

Татьяна Щербина. Что стало с поэтом Цветаевой? Не юбилейное. Ко дню рождения Марины Ивановны. — “Частный корреспондент”, 2009, 10 октября <http://www.chaskor.ru>.

“Цветаева пишет о „поэтической позе”, в которой упрекали Бальмонта: „То, что так часто принимают за позу, есть лишь природа поэта, странная обычному человеку… Позировать поэту не для чего: он настолько заметен, что первое его насущное желание — пройти незамеченным”. <...> Что же касается позы, то на сегодняшний взгляд не только Бальмонт, а все поэты Серебряного века — позеры. То, что они ощущали как миссию (да хоть ахматовское „я была тогда с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был”), сегодня звучит неудобоваримой выспренностью”.

“Если Цветаева — это голос, рвущийся наружу, криком, шепотом, восторгом, осуждением — когда как, то современный поэт — скульптор. Тот, кто умеет от языковой глыбы отсечь все лишнее, может восхитить своей скульптурой, чаще всего ледяной, поскольку в горячем информационном потоке все быстро тает, но фотографии ледяных скульптур уже заняли свое место в альбоме. „Лишь однажды Блоку удалось убежать от себя, — пишет Цветаева, — на жестокую улицу Революции”. Современный поэт никуда не бежит, он — Данила-мастер, его задача — построить языковой модуль. Модуль, а не „слова”, должен быть своим. Или — какое еще сегодня есть понятие — поэт-проект, и тут вопрос удачного или неудачного замысла и презентации, позиционирования. Цветаева, попади она в наше время, потеряла бы дар речи”.

Михаил Эпштейн. “Философы будут создавать миры”. Беседовала Ольга Балла. — “Частный корреспондент”, 2009, 15 октября <http://www.chaskor.ru>.

“Это были потенциальные слова, которым он [Владимир Даль] контрабандой давал место в своем словаре. Контрабандой, потому что эпоха была позитивистской, реалистической, и Даль считал задачей своего словаря отразить некнижный язык, сделать сдвиг с письменного слова на устное. Но он сделал и еще один сдвиг: с того, что говорится, на то, что говоримо, на возможности языка. Правда, он это прятал. Он никогда не выносил своих новых слов в качестве заглавных, а давал их в виде возможностей словообразования внутри существующих гнезд”.

Михаил Эпштейн. Цунами со знаком плюс. Счастливые и несчастливые семьи. Толстовская насмешка? — “НГ Ex libris”, 2009, № 36, 24 сентября.

“А ведь уже больше века прошло — пора бы заметить, что зачин к „Анне Карениной” имеет оборотный смысл, что счастье, каким оно выступает в романе, гораздо более единственно, удивительно, невероятно, ни на что не похоже, чем все эти вполне типовые и даже тривиальные несчастья с предсказуемым исходом. <...> Для меня очевидно, что это пример „чужого слова” в авторской речи Толстого или, во всяком случае, такого слова, которое чужеет, отстраняется Толстым по ходу романа. Это типичная сентенция в духе великосветской моральной философии. Такое могли бы изречь Ларошфуко или Лабрюйер. На худой конец, это может быть мысль самого Стивы Облонского, который одновременно и жалеет о случившемся, и пытается утешить себя. Но испытания сюжетом и жизнью эта мысль не выдерживает”.

Я, по-моему, плохой ученик… Беседу вел Роман Сенчин. — “Литературная Россия”, 2009, № 36, 11 сентября.

Говорит прозаик Михаил Земсков: “Недавно поймал себя на мысли, что мне стал совсем неинтересен классический театр. Для меня театр — прежде всего энергия, ее обмен и взаимодействие между всеми, кто находится в данный момент в данном месте — в театральном зале, — актерами, зрителями, даже осветителями, звукорежиссерами, администраторами или кем-то еще, кто там может оказаться. Классический театр в этом плане более самодостаточен, более погружен в себя, в текст. Хотя текст, конечно, тоже играет большую роль — он отправная точка, с которой начинается рождение и посыл энергии. Небольшие новодрамовские театры, экспериментальные постановки, новые течения в театре — play back, другие импровизационные направления — часто выигрывают в этом плане за счет того, что они более открыты зрителю, вступают с ним в больший контакт. Поэтому и обмен энергией мощнее. Но, с другой стороны, новодрамовские театры, режиссеры иногда слишком полагаются на эффект контакта со зрителем, на какие-то экспериментальные вещи, надеясь „выехать” только за счет этого, теряя первоначальный смысл, посыл постановки. В таких случаях та же самая энергия либо быстро уходит в никуда, либо вообще не зарождается, не имея под собой основы”.

“Доступность кино- и видеооборудования, включая монтажные возможности, невероятно упрощает процесс производства кино, позволяет практически любому человеку снять короткометражный или даже полнометражный фильм. Это, конечно, прежде всего на руку авторскому кино, где главное — идея, авторский взгляд, которому обычно не нужны большие бюджеты, спецэффекты и т. д., и это замечательно. Хотя у этого есть и обратная сторона — авторское кино все больше отделяется от „большого”, прокатного кино, маргинализуется”.

Составитель Андрей Василевский

 

 

“Власть”, “Вертикаль. XXI век”, “Вопросы литературы”, “GalaБиография”, “GZT.RU”, “Дружба народов”, “Зарубежные записки”, “Знамя”, “Итоги”, “Мория”, “Нева”, “Новая кожа”, “Новая Польша”, “Новая Юность”,
“Новые Известия”, “Рубеж”, “Русский репортер”, “Север”, “Фома”

Виктор Боков. Жизнь — радость моя… Вступительное слово Елены Пиетиляйнен. — “Север”, Петрозаводск, 2009, № 9-10 <http://sever-journal.ru>.

Стихотворной подборкой недавнего юбиляра (в сентябре Бокову исполнилось 95) открывается свежий номер карельского “Севера”. Пока я понемногу читал журнал, пришла печальная новость о смерти этого чудесного старика, который еще совсем недавно выходил в свой переделкинско-лукинский садик подышать подмосковным воздухом (его огороженный сеткой изящный домик — сразу за поворотом речки Сетунь). Все знали: здесь живет человек, написавший про оренбургский пуховый платок и моряка, едущего на побывку. Боков был чем-то похож на свои стихи, которые ежедневно текли через него, как эта самая речка. Я люблю его живописные строки на смерть Хлебникова, опубликованные в год столетия великого будетлянина четверть века тому назад: “…Не было ни грелок, ни сиделок, / Ни матросов, спутников морей. / Уходил, как парень с посиделок, / Как монах с мешком для сухарей. // Звезды перестраивались в числа, / Чтобы стать в почетный караул. / Месяц, астраханская купчиха, / В астраханской заводи тонул”. Сохранились слова Андрея Платонова: “С Виктором я могу говорить до полного обветшания”.

Добавлю, что главный редактор “Севера”, написавшая вступительное слово к стихам Бокова, постоянно делает интересные интервью для своего издания (в этом номере — беседы с Андреем Василевским о “Новом мире” и филологом Еленой Марковой о наследии Николая Клюева).

Дмитрий Быков. Две могилы. — “GZT.RU”, 2009, 14 октября <http://www.gzt.ru>

“Пусть демагоги утешаются разговорами о „будущем”, в котором всем воздастся; о необходимости подлаживаться под новое поколение читателей, которое так и не вырастает — увы, — потому что для воспитания этого нового поколения нужны некоторые важные условия… Какие же, например? А вот чтобы хоть одно слово что-нибудь весило, чтобы хоть один закон соблюдался. Чтобы не хоронили воров с почестями посреди Москвы для начала как минимум, а поэты чтобы не прирабатывали до старости и не получали гонорар книжками. <...>

У нас неправильная страна по множеству причин и параметров — можно утешать себя тем, что это как раз и есть норма ее существования, но опыт показывает, что не норма: положение ухудшается на глазах. Пора бы научиться худо-бедно различать национальные особенности и неумение себя вести. Цвет кожи африканца нельзя, да и не нужно исправлять, но можно научить африканца есть ложкой. Так вот правильной нацией называется та, в которой смерть большого поэта — Царство ему Небесное — является событием более значимым для общества, нежели смерть криминального авторитета. Мир его праху”.

Напомню: поэт — Михаил Поздняев, “авторитет” — Вячеслав Иваньков (“Япончик”).

Юлия Гутова, Анна Рудницкая. Архитектура — дура. Кто победит в войне за Петербург: деньги, консерваторы или профессионалы? — “Русский репортер”, 2009, № 37 (116) <http://www.rusrep.ru>.

“Никита Явейн — один из лидеров борьбы против строительства „Охта центра”. При этом сам он является автором еще не реализованного проекта пяти небоскребов в районе Ладожского вокзала — 130-метровых зданий из стекла и бетона. В его голосе —
интонация интеллигентного человека, в его словах — цинизм дельца архитектурного рынка.

— Может ли хоть какая-нибудь современная постройка стать шедевром через пару сотен лет? — спрашиваю я его.

— С шедеврами ситуация сложная во всем мире, не только у нас. С 80-х годов мы это слово вообще не произносим. Современная архитектура — это пиар-пространство, эдакий предмет моды. Она раскручивается, рекламируется, продается. Все. В результате мы имеем четкую тенденцию: Петербург постепенно становится похож на современную Москву. Мы, архитекторы, утешаемся тем, что строительство не бомбардировка. Жить-то можно.

— Но Петербург построен по единому замыслу, — продолжаю я донимать собеседника. — Может быть, и сейчас планирование поможет держать ситуацию под контролем?

— Не совсем верно, — отвечает он. — Петербург возводился по госплану лишь частично. Одновременно велось частное, стихийное строительство. Это придало городу особую прелесть. Приказать, чтобы архитектура была хорошей, невозможно! Для этого обычно используют ужесточение согласований, дополнительную регламентацию. А это вещь опасная, потому что препоны „срезают” не только плохое, но и хорошее, усредняют все.

По мнению Явейна, единственное средство от архитектурного беспредела — менять вкус людей. Он сторонник идеи просвещения заказчика. Идея, конечно, красивая, если не задаваться вопросом, какую цену придется заплатить городу, пока заказчик эволюционирует”.

Александр Дёмин. Песен больше нет. Публикация Татьяны Дёминой. — “Рубеж”, Владивосток, 2009, № 9 (871).

Прочитав тексты этих жестких и лиричных блюзов, написанных легендарным дальневосточным рокером, умершим в 2002 году, я понял, почему с ним охотно работал такой же “волк-одиночка” — Майк Науменко. Мемориальная страница Александра Дёмина — http://spintongues.msk.ru/dema.htm. На YouTube можно посмотреть посвященный ему 9-минутный видеоматериал; он там играет на губной гармонике и поет/читает свои зонги.

Широкому читателю Дёмина здесь представляет его товарищ Максим Немцов, чей перевод избранных рассказов из “Неоновых дебрей” — книги знаменитого американского левака и аутсайдера Нелсона Олгрена (1909 — 1981) — печатается в этой же книжке “Рубежа”.

Юрий Домбровский. Черная кобра. Повесть. — “Рубеж”, Владивосток, 2009,
№ 9 (871).

Можно ли представить лучший подарок читателям Домбровского, чем премьерная публикация его неизвестного сочинения? Написанная в 1955 году, то есть за четыре года до “Обезьяны…”, повесть рассказывает о жизни и нравах театральной богемы. Но это только на первый взгляд. На самом деле “Черная кобра” — это тончайшая психологическая новелла о том, что платить приходится за все и всегда, о любви и ее искреннем подобии-суррогате. О пошлости, наконец. Переклички “на воздушных путях” с Чеховым и/или Буниным также могут быть темой разговора об этой вещи.

Как живой. — “Итоги”, 2009, № 42 (696) <http://www.itogi.ru>.

“Художественный фильм „Черный человек” о Владимире Высоцком, подготовка к съемкам которого уже началась, обещает стать прорывом в российском кинематографе. Главную роль в нем сыграет виртуальный актер, созданный компьютерщиками. Режиссер признался: „Невозможно стопроцентно подобрать актера на образ героя, которого знают абсолютно все”. В результате было принято решение использовать технологию, которая в России еще не применялась, а именно так называемое анимирование героя. В этом деле посильную помощь съемочной группе окажут голливудские специалисты, которые работали над картиной „Загадочная история Бенджамина Баттона””.

И это только начало. Следом, как можно догадаться, придет технология клонирования. После съемок клон будет, вероятно, храниться в специальном холодильнике до следующего раза.

Светлана Кекова. Небесные воды. Стихи. — “Рубеж”, Владивосток, 2009,
№ 9 (871).

Специально для “Рубежа” Кекова представила новый цикл стихов “Уроки каллиграфии”. Вот из предпоследней, 6-й части:

Подчиняясь высшим интересам,
мелкий шмель гудит, как пылесос.
Мельтешат над речкою и лесом
стаи металлических стрекоз.
Спит репейник, как цыганский табор,
завершивший летнее турне,
и, попав в двойную цепь метафор,
рыба говорит “прощай” волне.

Это искус, морок, наважденье,
по былому миру лития
или же зачатье и рожденье
логосов двойного бытия?

(“Шмель, стрекоза, репейник и рыба”)

Андрей Константинов. Вперед, к сингулярности! — “Русский репортер”, 2009, № 39 (118).

“Забавно размышлять о том, каким в давние времена видели наш просвещенный век, — скажем, в 80-х годах XX века. Мне вспоминаются мечтания о летающих автомобилях, роботах, выполняющих домашнюю работу, о видеотелефоне — сияющий мир будущего, наполненный чудесными изобретениями! Даже не верилось, что XXI век, эпоха продвинутых технологий, неотличимых от магии, когда-нибудь на самом деле настанет. Будущее таки наступило, и нам остается лишь умиляться наивным ретрофутуристическим фантазиям. Мечты сбылись, а счастья все нет. Видеотелефон — пожалуйста, установи Skype и пользуйся, к тому же бесплатно. Вот только что-то не хочется: Skype я давно установил, но ни один видеозвонок сделать так и не решился. Робот для домашней работы — да вот один из них, посудомоечная машина. Жена пользуется, а я мою посуду по старинке: этот процесс успокаивает, как будто промываешь собственный мозг, к тому же моя отточенная годами скорость мытья посуды примерно равна скорости загрузки и выгрузки этой посуды из машины. Автомобили, к счастью, не летают. Да и вообще, оказалось, будущее состоит не из вещей. Техника — просто инструмент, а людей волнует все то же, что и в древности: любовь и смерть по-прежнему правят бал. <…> Впрочем, постойте, а мы-то во что верим, чего ждем от будущего? Разум почти торжествует, вот уже сам президент говорит народу, что спасение России — в инновациях, научно-техническом развитии. Я очень рад этому пониманию, но остается вопрос: а что дальше? Ну, допустим, у нас все получится не „как всегда” и мы станем богатыми и технически передовыми. А для чего мы используем эту передовитость, кроме развлечений и набивания брюха?”

Константин Кравцов. Рождение воздуха. — “Знамя”, 2009, № 10 <http://magazines.russ.ru/znamia>.

Как же интересно за сложным поэтическим текстом (а пишет К. Кравцов, на мой взгляд, довольно сложно) узнавать облик человека, с которым ты был знаком, которого однажды разглядел и расслышал. О котором что-то знаешь. Творения которого тобою прочитаны. Какие замечательные стихи:

На столе блюдо с рыбой, — вероятно, карп, —
Мансарда с окнами на Радонежские леса,
Всё дальше на север, и вот уже соловецкое солнце
Горит над Секиркой — не лампа,
Вот уже морестранник воздвиг кельтский крест
Над святилищем Аполлона Гиперборейского,
И линия Маннергейма свет отделяет от тьмы —
Свет, трогающий всё вокруг тебя,
Как будто кровью рыбы золотой,
сказал Айги,
Сказал: так прячут может быть за вьюшкою алмазы
Как был ты нежен в ветхих рукавах,
И эта улыбка попа-передвижки,
Хранителя сокровищ Нибелунгов, улыбка скальда,
Теперь — аскета (ты всегда в пограничной зоне),
Вкупе с обещанием пропуска к твоим озёрам —
Дар драгоценнейший для сотрапезника.

(“Станислав Красовицкий, он же — отец Стефан”)

Ксения Кривошеина. “Белая роза” и “Резистанс”. — “Нева”, Санкт-Петербург, 2009, № 10 <http://magazines.russ.ru/neva>.

Редкая публикация о движении Сопротивления, сформированном людьми, далекими от коммунистической идеологии, в Германии и во Франции.

Григорий Кружков. По ту сторону чуда. Два эссе. — “Новая Юность”, 2009, № 3 (90) <http://magazines.russ.ru/nov_yun>.

“Пушкин писал, что следить за мыслью гения — есть уже высокое наслаждение. Читать гениального писателя в переводе другого писателя того же масштаба значит следовать за двойною нитью мысли — автора и переводчика, — нитью, переплетенной, перевитой, как хромосома.

Переведенное стихотворение есть дитя, у него двойная наследственность. Как это происходит? Переводчик смотрит на красоту оригинала, влюбляется в него — и по закону страсти, по закону неизбежного Эроса, стремится им овладеть. Рождается стихотворение, в котором мы с умилением узнаем черты обоих родителей. Иногда говорят: переводчика не должно быть видно, он должен стать прозрачным стеклом. Но дети не рождаются от прозрачных родителей; чтобы зачать ребенка, нужны создания из плоти и крови” (“О сонетах Шекспира в переводах Б. Пастернака”).

Юстина Крузенштерн-Петерец. Чураевский питомник (о дальневосточных поэтах). — “Рубеж”, Владивосток, 2009, № 9 (871).

Писательница (род. в 1903, Владивосток — ум. 1983, США) сама была частью “незамеченного”, по слову В. Варшавского, приморского поколения. Воспоминания “из первых уст”: Харбин начала 1930-х — поэты Ачаир, Андерсен, Перелешин, Колосова, Гранин и Сергин (“экспертиза установила, что Сергин убил Гранина, а потом покончил с собой”) и, конечно, Арсений Несмелов, “владевший сердцем Харбина”.
К слову, редактор “Рубежа” Александр Колесов представляет здесь и неизвестные стихи Несмелова: три стихотворения взяты из владивостокского еженедельного журнала “Арс” (1921). “…Пора домой, могильщик павших суток! / Во рту опять горчит от табака, /
А над Москвой, омгливши проституток, / Небесный свод раздул свои бока” (“Газета”).

Добавим, что в том же номере альманаха писательница и редактор Валентина Синкевич (род. 1926), живущая в Филадельфии, продолжает публиковать свои воспоминания о писателях русской Америки. На сей раз они предваряют рассказ Бориса Филиппова “Золотые яблоки”.

Юрий Крутских. Камрань, или Невыдуманные приключения подводников во Вьетнаме. Повесть. — “Рубеж”, Владивосток, 2009, № 9 (871).

Автор подробнейшего — до мелочей — сочинения о подводном флоте — сам офицер-подводник. Повесть смелая, страшная и смешная. Эпиграф к ней — флотская поговорка: “Не служил бы я на флоте, если б не было смешно”. Это действительно приключения.

Людмила Лаврова. Историйки в конце истории (Йокнапатофа Петра Алешковского). — “Дружба народов”, 2009, № 10 <http://magazines.russ.ru/druzhba>.

“Обладая богатой творческой интуицией, П. Алешковский создавал пространство своего „Старгорода”, собирая наиболее яркие сюжеты, коллизии и подробности российской действительности именно в процессе, с позднесоветских времен до наших дней, и, кажется, хорошо понимая, что прошлое — мстит, если его бездумно похоронили, оно никуда не исчезает, особенно в самых разрушительных своих проявлениях. Он вслушивался в интонации голосов, улавливая характерные темы и лексику разговоров, не упуская детали людских взаимоотношений. В результате из всех этих мелочей, осколков жизней и судеб, забавных анекдотов и жутковатых случайностей сложилась потрясающая „панорама тщеты и анархии” (С. Элиот), где оказалась выбитой сама основа существования — вера в осмысленность пребывания человека на земле. Ее подменила относительность всего и вся. Зыбкость понятий и норм, утрата общего языка, культурное одичание. Смутно проклевывается кое у кого из персонажей, будто воспоминание о некогда виденном сне, мысль о каких-то иных возможностях человеческого бытия, но не находит выхода, задавленная мусором повседневности. Вот и копошатся одномерные особи, словно немые, пытаются что-то сказать друг другу, но не находят слов, гонятся за счастьем и обретают его в юродстве, непонятно зачем жгут чужое добро, мечтают о колбасе и чуде, пускают на крестный ход фейерверки…”

Лев Лосев. Последний романс. Стихи. — “Рубеж”, Владивосток, 2009, № 9 (871).

Поминальная антологическая подборка, собранная В. Куллэ. Им же написано (специально для “Рубежа”) умное и трогательное эссе о Л. Л. “Здесь важно сказать о двух вещах. Первое — Лосев был наделен удивительным даром дружбы. Его отношение к товарищам буйной питерской юности поражало какой-то неуместной во взрослом солидном американском профессоре нежностью. Нежность эта была практической — от маленьких трогательных подарков и шутливых посвящений до серьезной и отнимающей массу времени работы комментатора. И второе — я никогда не видел (и, боюсь, больше не увижу) человека, который так хорошо любил и знал отечественную поэзию. Всю целиком, от века осьмнадцатого до наших дней. Если для Бродского местом обитания был язык, воспринимаемый как некое изначальное непредсказуемое прасущество, эдакий Солярис, — то Лосев обустраивался именно в поэзии, т. е. в языке осмысленном и упорядоченном. Отсюда дурацкие обвинения, с которыми он время от времени сталкивался: во вторичности, в принадлежности к сухой профессорской „университетской поэзии””.

Ирина Лукьянова. Не отрывайте хвосты головастикам! Корней Чуковский о религиозном воспитании детей. — “Фома”, 2009, № 10 (78) <http://www.foma.ru>.

Автор биографии Чуковского комментирует, в частности, его забытую статью 1911 года “Малые дети и великий Бог” (не вошедшую в собрание сочинений). “Чуковский в своей статье предупреждает: пытаться объяснять малышам догматы веры — это только зря вводить их в грех. „Даже благость Божию — и ту дети воспринимают как дети. Они молятся Богу о ниспослании им шоколада Кайэ, о комнатном Блерио (французский конструктор самолетов и пилот начала ХХ века. — И. Л.) или о рыболовных крючках, — и горе тому Богу, который глух к их мольбам! Они его отвергнут, забракуют, как и всякие другие дикари. ‘Обычною причиною религиозного сомнения в детстве, — говорит У. Друммонд, — является неполучение непосредственного удовлетворения в ответ на молитву‘””.

В лаконичном комментарии к статье Лукьяновой, названной “Господи, спаси Бармалея!”, протоиерей Алексий Уминский пишет: “Конечно, замечательно, что Корней Иванович интересовался этой темой, замечательно, что признавал важность религиозного воспитания детей, но, по всей видимости, он не имел живого опыта общения с Богом и потому, рассказывая детям о Боге, говорил о некоем отвлеченном понятии, о таких свойствах Бога, как всемогущество, вездесущность и так далее. Неудивительно, что его же собственные дети его не поняли. Отсюда же и его слова: „Это сплошное отчаяние — говорить с ребятами о Боге”.

На самом же деле говорить с детьми о Боге очень просто — потому что детям надо в первую очередь рассказывать о Боге как о любящем Отце, как о Создателе мира, о Его всепокрывающей любви, о нравственном законе. Дети очень легко воспринимают молитву. Дети, особенно в Православии, окружены прекрасным изобразительным рядом: иконы, богослужебное пение, убранство храма. И не надо бояться, что поначалу маленький ребенок принимает батюшку за Бога. Это нормально, все дети начинают с этого”.

Лилия Мельниченко. Из дневников оккупационных лет. — “Мория” (альманах научных статей и публицистики, посвященных еврейскому историческому наследию и современной культуре), Одесса, 2008, № 10.

По материалам двух из четырех существующих дневниковых свидетельств о холокосте в Одессе — Адриана Оржеховского (ему было тогда 65 лет) и журналиста Андрея Недзведского (ему было 33 года). Анализ жизни города на примере двух искренних летописей, двух свидетельств одних и тех же событий. Скупо и ужасно.

“…Для кого и для чего я пишу эти отвратительные строки, которые могут быть только выразителями невыносимых страданий и унижений, холода и голода, и абсолютно без перспективы хотя бы на проблески лучшего будущего. Собственно о каком будущем может думать или воображать 65 л[етний] старик, для нас уже нет будущего, оно только во мраке могилы… Из самой глубины сердца вырывается крик отчаяния: дайте жить!” (05.01.1942 г.).

Юрий Милославский. Приглашенная, или Александра Федоровна Чумакова. Материалы к биографии (из личных воспоминаний Н. Н. Усова). — “Рубеж”, Владивосток, 2009, № 9 (871).

Книга рассказов Юрия Милославского “Скажите, девушки, подружке вашей” (в Америке она, недежурно приветствуемая И. Бродским, вышла в 1984 году под названием “От шума всадников и стрелков”) — единственная, откровенно украденная из моей библиотеки. Я почитаю Юрия Георгиевича с начала 1990-х годов, когда в одной странной квартире около Савеловского вокзала, чуть ли не вздрагивая от восторга и непритворного ужаса, Б. Кенжеев прочитал мне (наизусть!) начало рассказа “Смерть Манона”. Потом Милославский приехал в РФ и мы встречались для интервью (оно и вышло в той еще “Независимой газете” под названием “Русская литература счастья не приносит”, а в подбор был напечатан душераздирающий рассказ Ю. М. — “Розин”). Прошло почти двадцать лет, насколько мог, я следил за его православной публицистикой. Недавно он, в дальнем прошлом слушатель литстудии Б. Чичибабина, вернулся и к стихам (см. подборку Ю. М. “Терракотовый дагерротип” в № 10 “Нового мира” за 2009 г.).

И вот — эта новая проза (первая часть повести), написанная, как всегда, неожиданным и немыслимым милославским языком с применением множества специальных оптических устройств, потаенное исследование о веществе любви и субстанции времени, о самоидентификации личности, о возрождении и смерти. Думаю, это одно из самых (если не самое!) оригинальных сочинений, напечатанных в прошедшем году. Читать его следует очень медленно. Хочется, конечно, процитировать хоть один абзац, но это ничего не даст. Для справки: часть тиража свежего номера дальневосточного альманаха “Рубеж” находится у меня в редакции.

Напомню также, что в первом номере нью-йоркского журнала “Новая кожа” напечатан наиболее полный вариант воспоминательного эссе Милославского о Бродском (http://nk.kojapress.com/critics/miloslavsky.html), дающий вполне адекватное представление о сегодняшнем прозаическом письме Ю. М. Тем, кто будет читать, советую особое внимание обратить на размышления писателя о примечательном и актуальном явлении “культуры неразличения” — в России и вне ее. Иосиф Александрович, как я вижу по этим заметкам, боролся с неразличением весьма жестоко.

Обсуждаем сериалы. — “Вопросы литературы”, 2009, № 4 <http://magazines.russ.ru/voplit>.

Четыре аналитических текста — Алисы Ганиевой (“Литература в „ящике”” — о “Мастере и Маргарите”), Анны Сергеевой-Клятис (“Надо жить без самозванства” — о “Докторе Живаго”), Елены Погорелой (“Версия действительности” — разговор с предыдущими авторами и о “В круге первом”) и Михаила Свердлова (“Битвы за классику”).

“Экранизация романа „В круге первом” показалась многообещающей: думалось тогда, что одной победы сериала „Идиот” над идиотизмом нашего времени и относительной удачи „Мастера и Маргариты” все же мало; фильм по Солженицыну уже дает надежду на тенденцию, устанавливает ту планку, опуститься ниже которой — теперь будет стыдно. Но этим надеждам не суждено было сбыться” (М. Свердлов).

И далее коротко — о светозаровском “Преступлении и наказании” (2007), шультессовских “Бесах” (2007) и коттовом “Герое нашего времени” (2006).

Памятные решения недели. — “Власть”. Аналитический еженедельник издательского дома “Коммерсантъ”. 2009, № 40 (844) <http://www.kommersant.ru/vlast>.

245 лет назад (именной указ Екатерины II, 1764 г.):

“О прекращении действия указа, состоявшегося во время царствования Императрицы Елисаветы Петровны, о ливреях и экипажах.

Ея Императорское Величество указать соизволила, Имеющееся в третьем Департаменте, по Именному ж Ея Императорского Величества, блаженные и вечной славы достойные памяти, Государыни Императрицы Елисаветы Петровны указу о ливреях и экипажах, кому какие иметь, дело, в рассуждение переменившихся уже с того времени доныне обстоятельств, оставить и по тому указу исполнения не чинить”.

Кажется, теперь эти привилегии называются просто мигалками.

В этом же номере под рубрикой “Ликбез” безымянный комментарий к словам Путина о Ходорковском на приснопамятной встрече с писателями. В частности: “Касательно помилования премьер ответил Архангельскому, что такая возможность предусмотрена законом, но, чтобы воспользоваться ею, осужденному необходимо полностью признать свою вину и обратиться с соответствующей просьбой. И тут он снова ошибся. „Власть” доводит до сведения премьера Путина, что правила помилования описаны в положении „О порядке рассмотрения ходатайств о помиловании в РФ”, подписанном президентом Путиным 28 декабря 2001 года. В документе нет требований к ходатаю о признании им своей вины”.

Наталья Панасенко. О некоторых родственниках Корнея Чуковского. — “Мория”, Одесса, 2008, № 10.

Никак не привыкну к подобному зачину статьи: “Отец К. Чуковского, Эммануил Левенсон, много разъезжал”. Здесь — о семье писателя со стороны отца (кажется, немецкие евреи) и их одесских связях. Оказывается, там сильно увлекались народовольчеством и чтили Д. Писарева (что, сдается, одной фразой аукнулось в повести Корнея Чуковского о детстве “Серебряный герб”).

В конце XIX века “передовые” одесситы действительно подзаразили своим освободительным чтением будущего автора “Мойдодыра”, о чем см. большой блок материалов с вступительной статьей той же Н. Панасенко в предыдущем номере “Мории” (“Одесское окружение К. Чуковского”). “…Оттого, что за революционную идею агитировали люди чрезвычайно привлекательные, благородные и жертвовавшие тогда только собой, она была особо убедительна. Порыв, героизм, переворот — не только эффектнее тихого и долгого просветительства, мирного реформирования. Для людей, которые еще не знали, что ждет их и страну, революция казалась и несравнимо эффективней. К. Чуковский выбрал долгий путь просветителя, без гарантии победного результата хотя бы в конце”.

Елена Прокофьева. “Я любила в нем его самого…” — “GalaБиография”, 2009, № 9.

Читая этот хорошо написанный популярный текст о долгом счастье императора Александра II и княгини Екатерины Долгоруковой (14 лет отношений, полгода брака, пятеро детей), я обратил внимание на то, что их первые свидания проходили в царском павильоне Бибигон, когда-то выстроенном Николаем I в подарок жене. Павильон находился в глубине Петергофского парка и назван был по Бибигонским (Бабигонским) высотам, финским взгорьям. Главное из них в древности называлось “Папигонту” (“Пастырская гора”), а впоследствии — Ба(и)бигон. Убежден, что это “бибигонство” всплыло в сознании Корнея Чуковского, когда он решился переделать имя героя еще не дописанной сказки из Карагона в Бибигона. Есть также основания полагать, что у этой последней сказки КЧ (1946) — древние корни, относящиеся еще к тем временам, когда ее автор жил в финском местечке Куоккала.

Кстати, имя другого героя — Бармалея — имело неоспоримое “топографическое” происхождение, оно родилось из прогулки художника Добужинского и будущего автора сказки Чуковского по (существующей доныне) Бармалеевой улице.

Из этого же номера я узнал, что после жалобы Дмитрия Фурманова — комфронта Фрунзе — на Чапаева (комдив нагло ухаживал за женой Д. Ф.) комиссару разрешили покинуть дивизию. Это его и спасло — через месяц 32-летнего Чапаева застрелили. Да, забыл сказать, а тачанки-то придумал Махно — Василий Иванович ставил пулеметы исключительно на автомашины (у него имелись “паккард”, “стенвер” и “форд”).

Гжегож Пшебинда. Достоевский о бессмертии души и рае неземном. — “Новая Польша”, 2009, № 7-8 (110) <http://www.novpol.ru>.

Присоединяясь к С. Булгакову и Н. Бердяеву, понимавшим образ Шатова как своеобразное “зеркало”, отражающее существенную часть души Достоевского, — выдающийся польский славист (автор книг о Владимире Соловьеве и Петре Чаадаеве) завершил свое исследование весьма категорично: “В этом и состоит главный, не разгаданный по сей день парадокс Достоевского, величие и вместе с тем слабость писателя-мыслителя… С одной стороны, он сумел гениально показать в русском атеизме квазирелигиозную компоненту, из которой произрастают великие трагедии человечества в XX веке, а с другой — сегодня любой либерал и атеист может заявить, что если христианство, описанное во всей своей отвратительной красе в „Дневнике писателя”, — это „истинное христианство”, то, пожалуй, лучше пройти катехизацию у постмодернистов”.
Я понимаю солидарность Г. Пшебинды со словами С. Булгакова о том, что Достоевский, возможно, содержал в себе то “болезненное течение в русской жизни, в котором национализм становится выше религии”. Но как же воспринимать заключение, — неужели и сегодня мыслящие люди — “либералы и атеисты” — учатся пониманию (или хотя бы распознаванию) религии все больше по книжкам тех или иных писателей? Вероятно, это печальная ирония.

Геннадий Русаков. Я перевёл и нынче жду ответа. Стихи. — “Знамя”, 2009, № 10.

Шестнадцать частей богато инструментованной (пестрая палитра размеров, последняя часть — верлибр), горькой исповеди одинокого “сына века”, устающего от чрезмерной серьезности мира. Ни поэмой, ни циклом стихов я это сочинение назвать не могу: что-то третье. Вот из полюбившейся 11-й части:

Скоро, скоро завьюжит, простынкой взмахнёт-заполощет,
понесётся клоками и уркой засвищет в окно!
Сохрани меня, Боже, меня и вот эту жилплощадь,
на которой мне не было высшего знанья дано.

А покуда всё тихо и жёлудь зачем-то обилен.
Жёрнов сердца так тяжек, что телу не перенести.
Пусть нас время полюбит, как мы его прежде любили
и щепотку удачи носили в зажатой горсти...

Игорь Рымарук. Дева Обида. Стихи. Вступительные заметки Светланы Буниной и Сергея Жадана. Составитель Светлана Бунина. — “Дружба народов”, 2009, № 10.

Здесь новые переводы Светланы Буниной, Сергея Слепухина, Санджара Янышева и Германа Власова.

“Поэзия Игоря, переведенная на русский, самодостаточна и без всяких подтекстов получает новое, в чем-то неожиданное звучание. Поэтому, не говоря в целом про ситуацию с рецепцией украинской культуры в российском литературном пространстве, хочется лишь заметить, что, знакомясь с современной украинской поэзией через стихи Игоря Рымарука, русский читатель имеет возможность увидеть это волнующее мерцание модернистских знаков и находок в контексте совсем новой поэтики, основанной на соединении отчасти архаичных и старосветских эстетических установок с сегодняшним поэтическим опытом. То, что всегда определяло и характеризовало его поэзию, — взвешенность и точность письма, тематическая и образная последовательность, которая перетекает из книги в книгу, „матовый” и глубокий, сразу узнаваемый стиль, — выделяет эти стихи, определяет их вневременность, их принадлежность к территории классической литературы. Территории умерших поэтов и настоящей поэзии” (Сергей Жадан).

Юрий Ряшенцев. Шальная благодать. — “Рубеж”, Владивосток, 2009, № 9 (871).

 

Тогда словами “вера”, “нация”
окрестный климат не дышал.
И жалкий страх не состояться нам
в счастливых буднях не мешал.
Но в алом было столько серого,
а то и черного... Зато
кто верил, кто-то даже веровал.
Но в эллины не лез никто.

Зачем, когда и так мы эллины.
И что нас может поберечь,
как то, в чем с детства мы уверены:
святая эллинская речь.
А вишь, как повернулось. Зычные
призывы взвились над толпой.
И где вы, эллиноязычные,
не совладавшие с собой?

(Из новых стихов 2009 г.)

Александр Ткаченко. Нет в жизни счастья? — “Фома”, 2009, № 10 (78).

Весьма нелегкий (но сколь же чистый и утешительный!) текст написал А. Т.
И честно вывел в финале: “Но есть одна безусловная истина, о которой мы все стараемся поменьше думать, чтобы не расстраиваться и окончательно не утвердиться в мысли о том, что „нет в жизни счастья”: рано или поздно мы неизбежно обречены на потерю всех земных радостей, которые делали нас счастливыми в этом мире.

Гастрит с холециститом вынудят гурмана и обжору питаться несладкой овсяной кашкой на воде; ценитель любовных утех когда-нибудь с ужасом обнаружит, что больше к ним не способен; красавица, всю жизнь любовавшаяся на свое отражение в зеркале, увидит однажды, что ее красота ушла… Даже самых любимых людей мы в конце концов потеряем, как ни прискорбно это сознавать. Наконец, придет время, когда у нас вообще ничего не останется из того, что делало нас хотя бы чуть-чуть счастливыми в жизни. Да и сама эта наша земная жизнь подойдет тогда к концу. И вот здесь стоит, наверное, задуматься каждому: а смогу ли я оставаться счастливым или хотя бы надеяться на счастье в тот момент, когда смерть встанет совсем рядом и я буду чувствовать на себе ее холодное дыхание?”

Борис Херсонский: “Псалмы Давида отпустили меня на свободу”. Беседа с Михаилом Кордонским. — “Мория”, Одесса, 2008, № 10.

“До сих пор Стипендию Бродского получали достаточно известные и крупные поэты, как, скажем, Елена Шварц, Михаил Айзенберг, Тимур Кибиров… Хотя сейчас никто не знает никаких поэтов — ни крупных, ни мелких. Сегодняшнее отношение к поэзии превратило её в нечто узкоспециализированное. Никто теперь не может позволить себе быть профессиональным поэтом. <…> А вот в советские времена профессиональные поэты были. И некоторые из них были хорошие, но очень послушные поэты. И евреи в том числе. Они не очень богато жили — на уровне советского инженера или учителя. Советская власть заботилась о послушных советских поэтах. За маленькую книжку платили несколько тысяч вот тех полновесных советских рублей. Если ты выгоняешь одну маленькую книжку в год, ты выходишь на зарплату инженера или учителя. Давались путевки общества „Знание” на выступления по заводам — 10 рублей. Были бесплатные путевки в Дома творчества. Поэт мог выжить материально. Морально — это другой вопрос…

Кстати, Американская академия в Риме — это тот же дом творчества американских писателей в Италии. Это реальная территория с отелем, рестораном, всё там есть. На Западе это весьма распространенная организационная форма, подобные дома творчества есть в Швейцарии, Канаде, США — там как-то заботятся о писателях”.

О. С. Четвериков (составитель). Невидимый дивеевский духовник. Жизнеописание схиигумена Феодора (Ожиганова) (1918 — 1995). — “Вертикаль. XXI век”, Нижний Новгород, 2009, вып. 26.

Об одном из самых удивительных русских старцев — многолетнем духовном друге отца Иоанна Крестьянкина и Святейшего Патриарха Алексия II; отважном санинструкторе в годы войны, монастырском лекаре и пчеловоде, монахе, настоятеле храма, наконец — игумене Пюхтинского монастыря и — последние три года — схиигумене в Дивееве. Прочитаешь такое на последних страницах пусть и подпорченного разнообразными провинциальными “советизмами” издания — и вырвется: может, потому что вот такие батюшки, не вставая с инвалидного кресла, исповедовали да молились неустанно за грешный мир, и держится еще что-то?

Эмиль Чоран. Гоголь. Перевод с французского Бориса Дубина. — “Зарубежные записки”, Германия, 2009, № 19 <http://magazines.russ.ru/zz>.

Удивительно: рядом с пронзительно точными замечаниями о “раздавленности” Гоголя его героями большой писатель Чоран вещает нечто совершенно фантастическое. “Потеряв дар, [Гоголь] захотел спастись сам. Герои ему этого не позволили. Так он был вынужден, вопреки себе, сохранить верность их ничтожеству. <…> С годами скука заменила Гоголю веру и стала его абсолютным чувством, его религией”. Или вот: “Когда художнический дар Гоголя иссякает, его праздным воображением завладевают бредни духовника”. Священник отец Матвей (Константиновский) назван тут “тупым”, “агрессивным”, “палачом”. Словом, перепеваются измышления Мережковского. На кого же это рассчитано? Очевидно, на тех, кто ничего не знает об “Авторской исповеди”, не читал “Размышлений о Божественной литургии” и переписки Гоголя с
Н. Шереметевой (которая не раз издавалась отдельной книгой). Кто слыхом не слыхивал о работе Мочульского “Духовный путь Гоголя” (1933) и т. п. Как грустно. А пишет Чоран ярко, талантливо. Местами — прозорливо. Но — увы. “Выбранные места из переписки с друзьями” здесь кратко аттестуются как “прославление власти и крепостничества, реакционная галиматья”.

Впрочем, это эссе Чорана (1911 — 1995) выбрано из его книги “Соблазн существования”, изданной аж в 1956 году. Может, в этом все дело.

Евгения Щеглова. Зеркало литературной контрреволюции. Борис Акунин. — “Вопросы литературы”, 2009, № 4.

Один из самых беспощадных текстов об известном литературном проекте и его авторе. В “Журнальном зале” эта статья не активна. Ниже — самая “нейтральная” цитата из нее.

“Нет, акунинское творчество генетически восходит отнюдь не к массовой литературе, в которую он норовит превратить мировую классику. Не так-то прост властитель сегодняшних юношеских дум Григорий Шалвович Чхартишвили, чьими творениями завалены все книжные киоски и магазины. Высоколобые интервью, „ваши творческие планы”, „в чем, по-вашему, смысл жизни”, „чего бы вы пожелали нынешним молодым”, „что, по-вашему, происходит с Россией”… Вот то и происходит — Борис Акунин с ней происходит”.

Также см. в номере исследование Елены Луценко “Нам не дано предугадать…”. Захватывающий текст о том, как певица Бьёрк однажды написала готическую балладу-римейк на стихотворение Тютчева “Люблю глаза твои, мой друг…”. Работала исландская женщина, разумеется, с англоязычным вариантом из фильма “Сталкер” (“I love your eyes, my dear / Their splendid sparkling fire…”). “Стихотворение Тютчева приобрело известность на Западе и воспринимается музыкальными фэнами не по первой строчке, как нам привычно, — „Люблю глаза твои, мой друг...” (слишком уж она невыразительна в английском переводе!), а исключительно как „Thе dull flame of desire”. И это определенный акцент, уже ставящий дистанцию между текстом Тютчева и синглом исландской поп-дивы”.

Татьяна Щедрина. Когда уходит “сфера разговора”… По дневникам Густава Шпета и Михаила Пришвина. — “Вопросы литературы”, 2009, № 4.

“„Дневник” Шпета — это несколько иной способ письма, отличающийся от дневников Пришвина, привычных и полностью подходящих под жанр ежедневных последовательных записей, длящихся на протяжении определенного времени. В разные периоды своей жизни Шпет писал эго-документы своего рода: ежедневные письма к своей невесте и жене (каждый день разлуки, какой бы долгой она ни была); записные книжки, содержащие, помимо отрывков философских рассуждений и набросков для будущих книг, а также записей библиографического характера, еще и описания снов и самонаблюдения (причем каждое самонаблюдение фиксировалось по разработанной трехбалльной шкале). <…> „Я больше всего огорчен тем, — пишет он дочери Марине, — что наше живое общение — сердцем к сердцу — отложено на какой-то неопределенный срок...” В другом письме к ней он замечает: „Во всяком случае, полностью твое сердечко никому принадлежать не может, потому что на некоторую долю его я претендую, а какую долю ты мне уступишь, это зависит уже не от моего желания, а от твоего отношения ко мне в целом””.

Марина Густавовна Шторх (Шпет), слава богу, жива-здорова, разменяла девятый десяток лет. Татьяна Щедрина — дальневосточная исследовательница, которую несколько лет назад судьба Шпета волшебным образом определила на занятия ею
(см., например: Шпет Густав. “Я пишу как эхо другого…” Письма к жене. Публикация, подготовка текста и примечания М. Г. Шторх и Т. Г. Щедриной. — “Новый мир”, 2004, № 1).

Валерий Яков. Для нас он останется Мишей. Золотое перо “Новых Известий”, русский поэт Михаил Поздняев умер от одиночества. — “Новые Известия”, 2009, 12 октября <http://www.newizv.ru>.

“Он писал удивительные стихи, но даже о них в редакции говорить избегал и не показывал своих книг, словно боясь отвлечь коллег от повседневного газетного конвейера, выдающего в свет номер за номером и не позволяющего ни на минуту расслабиться. Поэт Михаил Поздняев был рядовым рабочим этого конвейера, сочиняя в каждый номер свои заметки, правя чужие, редактируя полосу и придумывая для стажеров темы. С ним было легко и удобно, потому что он не умел отказывать, а любое редакционное задание выполнял так безропотно и так мастерски, что никому из нас не приходило в голову задуматься, сколь расточительно мы используем его глубочайший талант”.

Составитель Павел Крючков

 

 

ИЗ ЛЕТОПИСИ “НОВОГО МИРА”

Январь

 

15 лет назад — в № 1 за 1995 год напечатана “революционная хроника” Валерия Залотухи “Великий поход за освобождение Индии”.

40 лет назад — в № 1 за 1970 год напечатана повесть Чингиза Айтматова “Белый пароход (После сказки)”.

80 лет назад — в № 1, 2, 3, 4, 5 за 1930 год напечатан роман Леонида Леонова “Соть”.

Версия для печати