Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2009, 6

Про кельтушку и кельтятину

Анна Мурадова — кельтолог, специалист по бретонскому языку. Работает в Инсти-туте языкознания РАН; пишет популярные книги и статьи, переводит с нескольких языков, а также много лет сотрудничает с фолк-музыкантами, играющими кельтскую музыку. Живет в Москве.

 

Все началось у кого-то в конце 80-х, у кого-то — в ранние 90-е. Не важно, кто и когда первым «открыл» для себя кельтов. С одной стороны, хиппи и музыканты, путешествующие автостопом, завозили в Москву, Питер и другие город диски Chieftains, Clannadили Алана Стивела, с другой стороны, «продвинутая» молодежь МГУ открывала для себя кельтские языки и литературу кельтских народов. Где-то эти две тусовки смыкались или скорее плавно перетекали одна в другую, и в результате кто-то пробовал спеть и сыграть то, что слушал взахлеб. Кто-то пытался понять, о чем поется в кельтских песнях, а кто-то не утруждал себя и придумывал свои слова.

Но до середины 90-х кельты оставались экзотикой, знакомство с которой было еще не модным, но уже достойным того, чтобы при случае быть упомянутым. Эдакий признак эстетствующего интеллектуала. Группы, играющие кельтскую музыку, выступали в немногочисленных ирландских барах и малоизвестных клубах, собирали всякий раз одних и тех же поклонников (как правило — друзей самих музыкантов), которые худо-бедно пытались изображать некое подобие ирландских народных танцев. И вполне вероятно, кельтская музыка так и осталась бы увлечением кучки фолк-чудаков, если бы не… Если бы не что, собственно?

И почему в какой-то момент кельты вдруг стали у всех на слуху? Как так получилось, что парад имени cвятого Патрика на Новом Арбате проводится с большей пышностью и при большем скоплении народа, чем аналогичное дей-ство в самой Ирландии? Почему слушать кельтскую музыку стало чем-то абсолютно естественным для любого мало-мальски культурного человека студенче-ского (и не только) возраста? И как так получилось, что приезжающие в Россию жители Ирландии, Шотландии, Бретани и Уэльса недоумевают: откуда в России столько кельтухи и кельтятины? Почему у нас поются песни на ирландском и бретонском языках? Почему в одной только Москве несколько школ ирландского танца вполне высокого уровня? И почему интерес к кельтской культуре в России намного больше, чем на самих кельтских окраинах Европы?

Для того чтобы ответить на эти вопросы, мысленно перенесемся на десяток лет назад или чуть более того. Именно тогда кельтская музыка вышла из ирландских пивных типа «РозиО’Гредис» и маленьких, тогда еще мало кому известных клубов на сцену ЦДХ. Группы Puck-n-Piper, TelennGwad, чуть позже — SluaSiи легендарная SiMhorвдохновили юношей и девушек не только на то, чтобы довести до белого каления представителей администрации ЦДХ скаканием в проходах между рядами под патриотические и любовные песни кельтов (вопиющее нарушение пожарной безопасности!), но и на попытки понять загадочную кельтскую душу и даже выучить такие мудреные языки, как ирландский, валлийский или бретонский. Именно тогда и родилась молодежная субкультура, представителей которой называют «кельтанутыми».

Кельты ассоциировались у многих с безбашенной романтикой, пьяным угаром дублинских пабов, раздумчивыми прогулками по вересковым пустошам, непонятными переживаниями героев древнеирландского эпоса. И возможно, еще много с чем другим. И музыка и культура кельтов притягательны в силу удивительной сбалансированности почти несовместимых ингредиентов — экзотики и понятности, далекого и близкого.

О том, что «кельтская душа» и «русская душа» — это практически синонимы, наверное, не говорил только ленивый: и ирландцы и русские эдакие рубахи-парни, любящие и выпить и подраться (и тут же помириться), ненавидящие кем-то навязанный порядок, склонные к ленивой мечтательности и не чуждые мистики. И те и другие — по сути поэты, фаталисты и потому склонны смотреть на мир немного печально. Понятно, что в большинстве случаев эти стереотипы совершенно не соответствуют действительности, но что поделать, миф о родстве душ уже сложился, никуда от него не деться. Но, при всей близости к русской душе, «кельтский дух» все же настолько не похож ни на что привычное, что вокруг кельтов быстро образовался ореол тайны, причем — и это самое захватывающее! — не всем раскрываемой.

Популярных книг о кельтах в то время было мало, да и диски зарубежных исполнителей «кельтятины» найти в продаже было не так просто, как сейчас. Неофиты приобщались к знаниям на музыкальных форумах, где их снисходительно просвещали более осведомленные участники. «Разбираться в кельтах» было престижно, и потому чем дальше, тем большее количество увлеченных зависали на тематических сайтах, а некоторые создавали свои «кельтские» странички. Ролевые игры на кельтские темы только подливали масла в огонь фантазий. Так постепенно рождался второй миф — о том, что кельты — народ загадочный и чуть ли не сверхъестественный.

И этот миф как нельзя кстати пришелся интеллектуалам-мечтателям, которые в шальные 90-е с недоумением наблюдали за менее эрудированными сверстниками, которые делали деньги, делили власть или просто ходили в офис каждый день и получали неплохую зарплату. Оставшиеся не у дел весьма умные, но лишенные практической хватки люди или же те, кто не хотел жить скучной, но весьма одобряемой социумом жизнью, посматривали на дельцов и офисных работников немного свысока: мол, вы такие серые и скучные,
а я — романтик. Кстати, иногда на концерты кельтской музыки прибегали и вполне успешные менеджеры и юристы — вдохнуть глоток сигаретного дыма как иллюзию воздуха свободы. И почувствовать себя продвинутыми, в отличие от остальных, кого чуть позже обозвали «офисным планктоном».

Впрочем, для обозначения этих самых продвинутых граждан и их фантазий уже давно существовало презрительное слово «кельтомания». И родилось оно не в России и не в конце XXвека, а гораздо раньше.

В 1760 году просвещенная Европа открыла для себя кельтов — своих соседей, таких близких и таких незнакомых. Вышел в свет сборник «Оссиановых песен» Джеймса Макферсона — литературная мистификация, каких в то время было немало, написанная по мотивам ирландского эпоса. Она поначалу была принята читающей публикой за чистую монету и породила массу восторгов. Кельты предстали перед представителями «цивилизованного» мира в образе благородных дикарей, наивных, но смелых и прямодушных. И при этом, конечно же, весьма загадочных. У шотландца Макферсона нашлись последователи: ЙолоМоргануг (Эдвард Уильямс) в Уэльсе и Керваркер (Теодор Эрсар де ля Виллемарке) в Бретани. Мода на кельтов распространилась, может быть, не так быстро, как во времена Интернета, но приняла впечатляющий размах. И разумеется, кельтоманы уже тогда давали волю своей буйной фантазии, выдумывая таких кельтов, каких требовали эстетические запросы эпохи. И эти выдуманные кельты не имели ничего общего с ирландскими, шотландскими, валлийскими или бретонскими крестьянами, к которым принято было относиться в лучшем случае со снисходительной усмешкой.

Во Франции вообще сложилась парадоксальная ситуация: кельты, то бишь древние галлы, считались (и считаются до сих пор) предками французов.
И тот факт, что жители провинции Бретань, противники революционных идей и вообще презираемые ретрограды, тоже являются кельтами, не очень-то грел душу патриотам милой Франции: выходило, что бретонцы французам вроде как близкие родственники. Но самим бретонцам кельтомания очень даже пришлась по душе, так как их литература и культура, до того никем не замеченная, вдруг стала модной.

В начале XIXвека даже была создана организация, называемая Кельтской Академией. Целью Академии, как гласил ее манифест, было «воссоздать историю кельтов, отыскать памятники кельтской эпохи и исследовать, обсудить и объяснить», а также «изучить и опубликовать этимологии слов всех языков на основании кельтско-бретонского, валлийского и гаэльского». Последнее делалось с большим усердием и в основном за счет ложных этимологий. Так, один из, с позволения сказать, академиков, Ла Тур д’Овернь, в книге «Lesoriginesgauloises» («Происхождение галлов») возводит название Пиренеев к бретонскому слову per — «груша», а название Альп к бретонскомуal — «другой» и pez «конец». И так далее, в духе Тредиаковского. Члены Академии к тому же разделяли мнение, согласно которому бретонский являлся прародителем всех языков и достался людям аж от Адама и Евы (которые по национальности конечно же были древними кельтами, не иначе):

«Поскольку язык кельтов не был связан ни с одним из тех языков, которые были сильны во времена Цезаря, остается заключить, что если и остались какие-либо первозданные языки, которые были внушены Богом во время по--строения Вавилонской башни, то кельтский или галльский есть один из этих языков, имеющий настолько же сильные доказательства своей древности, как и те другие языки, о которых мыговорили, и, следовательно, армориканский (то есть бретонский. — А. М.) язык является одним из древнейших, насколько возможно рассуждать о древности, если можно доказать, что он тот же язык, что и галльский», — писал Пьер де Монуар, составитель бретонской грамматики, аж в XVIстолетии

Смех смехом, но миф о том, что кельты — древний народ, обладающий вековой мудростью, оказался весьма и весьма живучим. И современные кельтоманы порой выдумывают не менее ошеломляющие в своей нелепости гипотезы. Но вернемся к истории вопроса. Мода на кельтов, вспыхнувшая в XIXвеке, прошла, и кельтомания уступила место более скромной, но дотошной кельтологии — изучению языков и литературы кельтских народов. Но кельтология — удел научных работников и университетских преподавателей, результаты ее менее яркие и далеких от науки людей не впечатляют. Кельтам пришлось ждать своего часа до 60-х годов XX века, до того самого момента, когда поколение детей-цветов открыло для себя этническую музыку. Вот тут-то кельты с их богатым музыкальным наследием оказались востребованными как никогда. Баллады деревенских бабушек городские внуки перепевали на новый лад и собирали стадионы длинноволосых поклонников. Благодаря бретон-скому музыканту и энтузиасту Алану Стивелу кельтская арфа вновь зазвучала со сцены. Загадочные кельты перестали представляться в образе благородных дикарей или отсталых крестьян и, облачившись в рубахи безумных расцветок и брюки клеш, оказались впереди планеты всей. А потом с некоторым запозданием этническая волна докатилась и до России.

И теперь поколение детей тех, кто впервые проникся кельтами в конце 80-х, слушает кельтскую музыку, вешает на шею кулоны в виде трискеля или кельтского креста и конечно же фантазирует. Ведь всякий волен выдумывать своих кельтов и искать в них себя.

Версия для печати