Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2009, 5

Периодика

(составители А. Василевский и П. Крючков)

 

ПЕРИОДИКА

“АПН”, “Волга”, “Время новостей”, “Город-812”, “День литературы”, “Известия — Неделя”, “Индекс/Досье на цензуру”, “Иностранная литература”, “Искусство кино”, “Культура”, “Литературная газета”, “Литературная Россия”, “Liberty.Ru/Свободный мир”, “Москва”,
“НГ Ex libris”, “Нева”, “Неприкосновенный запас”, “Новая газета”, “Октябрь”, “Органон”, “OpenSpace”, “ПОЛИТ.РУ”, “Профиль”, “Русская жизнь”, “Русский Журнал”, “Русский мир.ru”, “Русский Обозреватель”, “Русский репортер”, “Санкт-Петербургские ведомости”, “Сибирские огни”, “Топос”, “Урал”, “Частный корреспондент”, “Читаем вместе. Навигатор в мире книг”

 

Марина Абашева. Роман с рекламой: Набоков и другие. — “Неприкосновенный запас”, 2008, № 6 (62) <http://magazines.russ.ru/nz>.

“Реальным комментарием к └Лолите” могли бы стать образцы рекламы рубежа 1940 — 1950-х годов, которые мог видеть писатель, — для этого необходимо тщательное изучение как его записных книжек периода └Лолиты”, так и каталогов рекламных кампаний, фигурирующих в романе”.

Михаил Айзенберг. Тот же голос. Олег Юрьев — самый “ленинградский” из всех питерских поэтов. — “OpenSpace”, 2009, 9 февраля <http://www.openspace.ru>.

“└Сознательность словесной техники” — раритетное свойство, выделяющее Юрьева из основной массы современных авторов. Заразителен ли дурной пример новейшей прозы или виной небывалый призыв новобранцев, но сложное, живущее оттенками письмо стало почитаться за архаику и эстетство. <...> Возможно, поэтому у читателя Юрьева есть определенная проблема: достоинства его стихов так очевидны, что сами стихи не просто отнести к сегодняшнему дню, расположить в сегодняшнем, а не общем (иначе говоря, чужом) художественном пространстве. Его голос как будто капсулирован мастерством и стиховой культурой, и не сразу верится, что это действительно его голос”.

Кирилл Анкудинов. Готика Юрия Кузнецова. — “День литературы”, 2009, № 2, февраль <http://zavtra.ru/denlit/lit_index.html>.

“По ряду параметров поэма └Змеи на маяке” приближается к жанру └готической новеллы”, однако этот жанр по своей природе относится к числу прозаических; └готические новеллы”, написанные в стихотворной форме, встречаются крайне редко и, как правило, являются стилизациями. Текст Юрия Кузнецова — не стилизация, он лишен иронии, направленной на жанр”.

“Перина в постели смотрителя └набита пухом перелетных птиц”; в припадке безумия смотритель станет развеивать этот пух по всему острову. Дети примут летящий по воздуху пух за снег и с радостью начнут ловить его — вся эта сцена похожа на пародию концовки написанного двумя годами раньше стихотворения Иосифа Бродского └Осенний крик ястреба”. Отметим, что переосмысленные и жестоко спародированные цитаты из творчества И. Бродского возникают в поэзии Юрия Кузнецова уже в раннем периоде его литературной деятельности”.

Здесь же — Вячеслав Лютый, “Наследник песни. Поэма Юрия Кузнецова └Путь Христа” и ее место в современной литературе”.

Павел Басинский. Партийность как болезнь. О книге Сергея Шаргунова “Птичий грипп”. — “Москва”, 2008, № 12 <http://www.moskvam.ru>.

“Отличительная черта нового литературного поколения — они не боятся политики. <...> Ничего не боятся! Делают это как-то играючи, словно с детства к тому приучены. На мой взгляд, это даже хорошо. Дело тут не в смелости — сейчас легко быть смелым, — но в отсутствии душевной и интеллектуальной зажатости, в умении чувствовать нерв времени, содрогаться в такт с ним, не отставать, └быть в курсе”. Пока └шестидесятники” затухающими голосами все бормочут про Сталина, молодые ребята уже пять-шесть политических взглядов сменили и не боятся признаться в том, что они эдакие танцующие Шивы”.

“Однако взгляды взглядами, но, повторяю, читать прозу Сергея Шаргунова всерьез я не мог. Слишком уж все это было искусственно, но не искусно. И так было вплоть до последней книги — └Птичий грипп”. Мне кажется, здесь из Шаргунова └вылупился” серьезный писатель, со своим языком, стилем, своим мировидением, своим ощущением России”.

Сергей Беляков. Пассионарий Лимонов. — “Частный корреспондент”, 2009, 19 февраля <http://www.chaskor.ru>.

“Каждый внимательный читатель Лимонова легко убедится, что с национализмом у него нет ничего общего. Прежде всего Лимонов отрицает нацию и национальное государство. Для него это архаичные, давно отжившие формы объединения. <...> Кроме того, └русский националист” Лимонов не любит Россию и русских”.

“Самолюбование Лимонова безгранично. <...> Но это самолюбование не отдает графоманией, оно смешит, но, как ни странно, не снижает образ автора. Так уж он себя поставил. Другого Лимонова в нашей литературе нет. И не будет”.

“Вопреки распространенному мнению, Захар Прилепин не ученик Лимонова и не его эпигон. На мой взгляд, он, скорее, противоположность Лимонову. Герой Прилепина — нормальный человек, который хочет спокойно жить, растить детей, любить жену, выпивать с друзьями. Словом, он ищет нормальной жизни, тихого семейного счастья. Но само словосочетание └тихое счастье” для Лимонова оксюморон. Холодный огонь. Сухая вода. Живой труп”.

Сергей Беляков. Две души Захара Прилепина. — “Частный корреспондент”, 2009, 19 февраля.

“Знаете, что объединяет Андрея Битова, Павла Басинского, Гюнтера Грасса, Владимира Бондаренко, Дуню Смирнову? Они все любят Захара Прилепина. А если и не любят, то уж во всяком случае интересуются его творчеством и симпатизируют автору └Саньки””.

“Один недоброжелатель назвал прозу Прилепина └женской”. Он неправ. Женская проза бывает жесткой, с налетом цинизма. А проза Прилепина сентиментальна”.

“Прилепин писатель неровный, успехи у него чередуются с провалами, неудачами. Это нормально для начинающего литератора. Но Захара Прилепина уже считают зрелым мастером. Он получил несколько престижных премий. Его книги издает уже не радикальное Ad Marginem, а респектабельное АСТ. Переводят за границей. Критики числят его среди ведущих современных прозаиков. А он как был, так и остается начинающим писателем”.

Андрей Битов. Пушкин подарил нам столетие. Беседу вел Юрий Беликов. — “Литературная газета”, 2009, № 7, 18 — 24 февраля <http://www.lgz.ru>.

“Пушкина, по сути, никто по-настоящему не читает и не понимает. Ниспровергать — слишком легкий способ попадания в разряд оригинальных персон. А вот понимать — это сложнее. От Пушкина все пытались отделаться, стараясь вписать его в обязательную идеологическую структуру. Это началось с первого памятника и речи Достоевского и так до сих пор и идет: то Пушкин одно предвидел, то он предвидел другое, а в результате за пределы школьной программы и диапазона оперы его фигура не выходит и как текст не воспринимается”.

Леонид Бородин. В тумане гражданской смуты. — “Москва”, 2008, № 12.

Среди прочего — в связи с Ходорковским: “В мои времена нас, политзаключенных, было ну от силы триста-четыреста человек, и сотни миллионов советских граждан не знали о нас и знать не хотели. Мы в том никакой трагедии не видели и претензий к миллионам не имели, потому что знали, за что сидим и милости не просим, — в той или иной степени мы имели именно политические претензии к власти, так или иначе оглашали их и, отнюдь не мечтая о тюрьмах и лагерях, попадая туда каждый в свое время, принимали это как должное и неизбежное”.

Дмитрий Быков. Федин беден. Один из них. — “Русская жизнь”, 2009, № 2-3, февраль <http://www.rulife.ru>.

“Лет в двенадцать-тринадцать я посмотрел фильм Зархи по └Городам и годам” [Константина Федина] с замечательным Старыгиным в главной роли, прочел роман, и некоторое время он был у меня одним из любимых, причем въелся даже глубже, чем казалось: сочиняя в └Орфографии” пародию на типичный русский революционный эпос, я неожиданно довольно точно изложил именно фединскую фабулу — с роковой любовью и бесконечным переходом всех героев, включая главного лощеного злодея, то на сторону красных, то в стан белых, то в банду зеленых. Но штука в том, что роман Федина в самом деле похож на все революционные эпосы сразу, — старший └Серапион” создал их идеальную квинтэссенцию”.

“Серапионы провозгласили установку на сюжетную прозу, сильную фабулу, социальную остроту — и └Города и годы”, писавшиеся как демонстрационный, первый, образцовый роман нового направления, все это в себя вобрали. Тут получилось что-то вроде импровизированного салата или пиццы, куда набухано все, что есть в доме, — но поскольку и время было безнадежно эклектичным, получилось непредсказуемое соответствие. <...> Пожалуй, роман Федина — наиболее удачный (в смысле наглядности) пример романа на знаменитую тему └Интеллигенция и революция”: что делать во время революции человеку, который не хочет убивать”.

“Проблема в том, что Федин был писатель по преимуществу европейский — потому, скажем, К. Симонов и другие коллеги предпочитали именовать его именно европейцем, акцентируя элегантность и отутюженность его седовласого облика. Конечно, это не Европа, а └Европа”, книжный, адаптированный вариант, slightly abridged — настоящей-то Европой, как ни ужасно это звучит, был Эренбург, вечно лохматый, засыпанный пеплом, одетый черт-те как, очень еврейский и при этом очень монмартрский. Видимо, Эренбургу в силу его еврейской натуры особенно удавалась переимчивость — у Федина все выходило очень уж провинциально, он так и не понял, что высшим лоском является отсутствие лоска; но прозаиком он был европейским и к войне, а также к революции подходил с традиционными европейскими критериями. То есть он пытался их обсуждать в категориях добра и зла. Но с революцией так нельзя”.

“Быть литератором в современной России то же самое, что быть водителем…” Беседу вела Алена Бондарева. — “Читаем вместе. Навигатор в мире книг”, 2009, февраль <http://www.mdk-arbat.ru/magazines.aspx>.

Говорит Илья Бояшов: “История вообще является мифом. Это не наука, а творчество. Чем литературно одареннее историк, тем более интересной и захватывающей она видится. Карамзин, Ключевский, Соловьев, монах Нестор — прежде всего талантливые литераторы”.

“Дело в том, что стиль, ритм современной прозы меняется на глазах. Проза теряет свою неторопливость, вальяжность, цветистость — на смену приходит ритм, рваный, быстрый, нервозный. Язык катастрофически меняется. Первая предтеча — молодежные └sмs-ки”. Обратите внимание: одним словом, пусть даже сленгом, выражается целая гамма чувств. Достаточно одной фразы — молодежь сразу понимает — где, когда, кто, с кем, при каких обстоятельствах. Компьютерный язык появился. Сухой. Точный. Без эпитетов. Телеграфный. Огромное количество глаголов. Огромное количество англицизмов с чисто русским подтекстом. Боюсь, старшее поколение, воспитанное на классицизме, современную литературу перестанет понимать. Уже сейчас перестает”.

Януш Вишневский. “Любовь — это наркотик”. Беседу вела Юлия Бурмистрова. — “Частный корреспондент”, 2009, 14 февраля <http://www.chaskor.ru>.

“Химические структуры, возникающие в мозгу человека в состоянии влюбленности, — страшные структуры. <...> Если бы на их основе создали препарат и люди носили его в кармане, их бы сразу забрали в тюрьму. Они относятся к группе наркотиков — амфетамины, опиаты. У героина и у любви много общего в смысле химии. Их воспринимают одни и те же мозговые рецепторы”.

“Астроном сидит на пляже и наблюдает заход солнца. Он знает, что это звезда средней величины, на поверхности которой шесть тысяч градусов, он знает химический состав — дейтерий, образующий гелий, и еще много всего. Но, глядя на солнце, он испытывает некий восторг — не от знания, а от красоты момента. На любовь можно посмотреть и как поэт, и как лаборант. В своих книгах я стараюсь смотреть с обеих сторон”.

Игорь Волгин. Женщине дано иное зрение. Невеста без места: личные трудности Инны Кабыш. — “НГ Ex libris”, 2009, № 7, 26 февраля <http://exlibris.ng.ru>.

“Лермонтовское └…но странною любовью”, пушкинское └черт догадал меня родиться в России…” и т. д. — ни одного из этих самооправданий-самообвинений └не объяснит рассудок”. Инна Кабыш в своих отношениях с Родиной еще более иррациональна: └Даже если ты станешь богатой и сильной, / я буду тебя любить”. Но до этого (то бишь до богатства и силы) еще очень неблизко. А └в натуре” — метафизическая реальность (не знаешь, какая Россия метафизичнее — земная или небесная), которая диктует ставшие уже хрестоматийными строки: └Кто варит варенье в июле, / тот жить собирается с мужем…” На сакраментальный (и общенациональный) вопрос └что делать” В. В. Розанов в └Эмбрионах” ответил просто: └Если это лето — чистить ягоды и варить варенье; если зима — пить с этим вареньем чай”. Его не послушались — и спустя почти век приходится констатировать: └Кто варит варенье в России, / тот знает, что выхода нет”. <...> Надежду на будущее дает только отсутствие надежды: этот эсхатологический оптимизм, кажется, не чужд жителям страны, в которой └не больно умирать” и к которой принадлежит Инна Кабыш”.

Восстание масс. Записали Зоя Машковцева и Илья Будрайсткис. — “OpenSpace”, 2009, 4 февраля <http://www.openspace.ru>.

Говорит Валерий Подорога: “Выход из неустойчивости и хаоса 90-х годов потребовал консолидации власти, и эта консолидация началась с 2000 года (приход Путина в Кремль). Однако постепенно власти теряли обратную связь с обществом — этому, кстати, помогала мировая экономическая конъюнктура (рост мировой экономики, цены на сырье и пр.). Впервые за многие годы россияне стали жить лучше, это стало основным условием общественной стабильности, но одновременно и политической апатии. <...> Произошел натуральный обмен: радостей потребления на политические свободы. Общество без раздумий согласилось. Сегодняшний кризис, разве он не бьет прямо по этому негласному договору конца 90-х годов? Бесспорно”.

Воюют бедные, а издают богатых. Есть ли у нас военная проза? Дискуссия в редакции “Новой”. Подготовил Аркадий Бабченко. — “Новая газета”, 2009, № 17, 18 февраля <http://www.novayagazeta.ru>.

В разговоре участвовали: Илья Плеханов, писатель, издатель, главный редактор журнала “Искусство войны. Творчество ветеранов локальных войн”; Дмитрий Бак, профессор, заведующий кафедрой истории русской литературы Новейшего времени историко-филологического факультета РГГУ; Аркадий Бабченко, писатель, военный корреспондент “Новой газеты”.

Говорит Илья Плеханов: “<...> в Америке полторы тысячи периодических военных изданий. Из них около сотни принадлежат министерству обороны. Общий тираж под 12 миллионов. Это не только мемуары — именно художественная литература, книги солдат, их семей, ветеранов”.

Говорит Аркадий Бабченко: “У нас же воинская повинность лежит на касте бедных. Которых из безнадеги отправили на войну, а потом они вернулись обратно в свою безнадегу. Бог его знает, может, где-нибудь в Анадыре уже сидит новый Лев Толстой, который написал новую └Войну и мир”, но он просто не знает, что с ней делать, потому что у него Интернета даже нет. Интерес в обществе к такой литературе есть, но нет механизма продвижения автора к читателю. А те, которые могли бы пробиться в силу своих материальных возможностей, у нас не воюют”.

Говорит Дмитрий Бак: “Позволю высказать скепсис. Эти рассуждения проигрышные, аутсайдерские. То же самое говорят и фантасты, и поэты, и кто угодно еще. Я не сравниваю актуальность фантастики и военной темы. Но это риторически слабое суждение. Я абсолютно согласен с тем, что у нас отсутствуют социальные лифты, здесь и говорить нечего. Кастовость действительно превышает все сословные перегородки, существовавшие в XIX веке. Но мой вопрос: разве литература — это средство обустройства обездоленных людей? Конечно, нужно инициировать создание мемуаров, вовлекать в активную жизнь, давать ветеранам шанс. Но к литературе это имеет опосредованное отношение. Здесь мы имеем дело с двумя разными вещами: художественной правдой, литературной целесообразностью и социальными задачами. <...> Толстому говорили, что у него на Бородинском поле полки не так стоят. Несмотря на это, создано произведение гораздо более великое, чем правдивые └Севастопольские рассказы””.

Сергей Гандлевский. Мои литературные способности блуждают. Беседу вел Сергей Шаповал. — “Культура”, 2009, № 8, 26 февраля — 4 марта <http://www.kultura-portal.ru>.

“Насчет истеблишмента не знаю. Но точно знаю, что у меня неважно обстоит дело с солидностью, даже возрастной. Я, скажем, намереваюсь уступить место в метро человеку, потом спохватываюсь, что ему от силы сорок лет. Когда собирается компания, я люблю нехитрую игру: спрашивать, сколько кому на самом деле лет. Когда доходит очередь до меня, я признаюсь, что мне лет четырнадцать. С таким самоощущением трудно чувствовать себя деятелем культуры.

— Но, приходя на семинар, ты садишься не в аудиторию, а за преподавательский стол, все чаще оказываешься в президиумах. В такой роли ведь ты не можешь оставаться четырнадцатилетним?

— Нет, не могу. Но я иногда начинаю семинары с пересказа рецензии Оруэлла на автобиографию Сальвадора Дали. Он пишет, что решительно не верит ей — уж больно она триумфальна. А честная автобиография, пишет Оруэлл, — это перечень провалов и поражений. А потом я говорю студийцам: единственное, что меня — сидящего за столом — отличает от тех, кто сидит в аудитории, — что в моей жизни было больше ситуаций. Просто в силу возраста. Поэтому, возможно, и больше опыта, в том числе и профессионального, которым я готов поделиться”.

Алиса Ганиева. Дальше моря — меньше горя. — “Октябрь”, 2009, № 1 <http://magazines.russ.ru/october>.

“Тот факт, что текущая литература обращается к жанру романа-путешествия или попросту регенерирует мотивы странствия как отдельные сюжетные инъекции: неслучайно пятая книжка └Октября” за 2007 год и шестая книжка └Знамени” за 2008-й были отданы теме дороги, путешествий, — служит индикатором внутреннего самоощущения сегодняшнего человека. Современные литературные герои — люди либо потерянные, либо ищущие, либо убегающие, либо настигающие”.

Дмитрий Голынко-Вольфсон. Век живых мертвецов: XX столетие глазами зомби. О философии, этике и биополитике зомби. — “Неприкосновенный запас”, 2008, № 6 (62).

“Биовласть внедряет гибкую систему управляемости (governmentality), сосредотачиваясь уже не на карательных мерах и техниках подчинения, а на пристальной заботе о телах в их физиологических функциях; эта опека осуществляется с помощью медицинских практик, демографии, статистики, правил диеты, гигиены и профилактики. Зомби — жестокий вызов биовласти, ведь они не только игнорируются ею, но и ускользают от ее рекомендательных, а на деле — обязательных установлений. Мертвый, но прыткий зомби — это чуть ли не единственное, что не может быть присвоено биовластью и что не удается включить в сферу биополитического производства (по словам Негри и Хардта, в основу мировой Империи). Отсюда (с биополитической точки зрения) зомби можно определить как универсальное исключение, ставшее злейшим и непримиримым врагом капитализма на разных его экономических стадиях. Зомби отлучены от всех юридически-правовых норм и институтов власти, но при этом вторгаются внутрь капиталистического символического порядка, угрожая обрушить или, по крайней мере, расшатать его фундаментальные основания”.

Григорий Дашевский. О невидимости. — “Индекс/Досье на цензуру”, 2008, № 28 <http://index.org.ru>.

“Обычные горожане перемещаются по фактически дематериализованному городу, по пространству, сведенному к схеме маршрутов. У такого целиком перемещенного из царства природы в царство культуры пространства есть два важнейших свойства. Во-первых, все передвижения по такому пространству регулируются бинарной логикой └можно/нельзя” — проезд или вход либо воспрещен, либо разрешен, либо до 8.00, либо после 8.00, либо посторонним, либо всем и т. д. <...> И во-вторых, эта дискретная информация без потерь транслируется в объявления, сайты, афиши, схемы и т. д., то есть для того, чтобы это └можно/нельзя” узнать, нет нужды в личном, очном, телесном контакте с данным местом”.

“Вне городского пространства, напротив, совершенно нормальна такая фраза — └не знаю, пройдешь ли ты по этому склону; приедешь — попробуешь сам”. Если мы слышим, как автомобилисту кто-то говорит: └Не знаю, проедешь ты там на своей машине, попробуй” — мы сразу понимаем, что речь не о городе, а о загороде, деревне, одним словом, └природе”. Отсутствие определенного └можно/нельзя”; невозможность транслировать это └можно/нельзя”; необходимость личного контакта с местом, чтобы понять, доступно ли оно, — вот условия, по которым человек существует в природном пространстве. Точно по этим же условиям в большинстве случаев инвалид существует в городе. <...> Инвалид — если он не запирается в гетто своей квартиры — живет не в схеме города, а в материи города. Здания, пороги, лестницы, коридоры, бордюры превращают для него город в совокупность оврагов, ущелий, гор и пр.”.

“На каждом объявлении о выставке современного искусства, вечере современной поэзии или └круглом столе” по феминистской философии нужно ставить соответствующий знак — а поскольку все такие мероприятия большей частью передвижные, то есть выбор места проведения зависит от организаторов, то, видя перечеркнутую коляску, мы бы понимали, что организаторы (то есть те же самые └просвещенные мы”) не захотели ради потенциального и маловероятного посетителя на коляске брать на себя лишние хлопоты, искать другое помещение. И тогда присутствующие могли бы точнее определить, чего стоит критический и освободительный дискурс в наших условиях”.

Денис Драгунский. Мещанская драма. — “Искусство кино”, 2008, № 9 <http://www.kinoart.ru>.

“Самодовольное и злое личико мелкого буржуа (└мурло мещанина”, как говорил Маяковский) — неизбежный гарнир любой буржуазной демократии. Но — именно демократии. Чтоб на этой роже не нарисовались усики и челка, должна потрудиться интеллектуальная и творческая элита”.

Борис Дубин. “Осознания кризиса в стране нет”. Стокгольмский синдром по-русски: кризис пробуждает в обществе логику заложников. Беседовала Юлия Бурмистрова. — “Частный корреспондент”, 2009, 3 февраля <http://www.chaskor.ru>.

“В целом же в 2000-х годах интеллектуальное сообщество занималось самоустроением. Кто есть кто, разделение площадок. Поэтому стали работать новые премии, тусовочные мероприятия, стали обозначаться центры силы, центры притяжения, складываться некая структура и какой-то порядок, узнаваемость в поведении. Большинству стало понятно, что если хотят этого, то надо идти туда-то и т. д. Но такой порядок, хочу подчеркнуть, во многом стал складываться именно ценой утраты чувствительности к тому, что происходит за границей интеллектуального слоя. Интеллектуалы как будто бы добились некоей автономии, но потеряли социальный вес. Именно из-за потери чувствительности нынешняя российская словесность и культура (культура творческая, а не эпигонская и не конвейерная продукция) занимают довольно скромное место в сравнении с тем, какое место занимали в свое время, скажем, поэзия Маяковского или Пастернака, кино Эйзенштейна или Медведкина, театр Мейерхольда или Курбаса”.

“Издательства сами будут отказываться от резких книг, продюсеры — от резких сценариев, режиссеры — от резких спектаклей. Работает заложническая логика — не ставить никого под удар. Один из основных видов коллективизма по-российски: каждое действие продиктовано мыслью └А не будет ли нам от этого хуже?””

Олег Ермаков. Шер-Дарваз, дом часовщика. — “Нева”, Санкт-Петербург, 2009, № 2 <http://magazines.russ.ru/neva>.

“После школы Глинникову не удалось поступить в железнодорожное училище из-за зрения. Зато в армию его взяли. Здесь было какое-то судьбоносное совпадение.
В числе прочих он оказался в учебном лагере вблизи той самой страны, куда не ступала нога железнодорожника. Более того: именно для службы в этой стране и готовили новобранцев...” Из новой книги смоленского прозаика — “Арифметика войны”. Маленькую повесть и несколько рассказов из этой книги см. также в следующем номере “Нового мира”.

См. также: Олег Ермаков, “Блокнот в черной обложке” — “Октябрь”, 2009, № 1 <http://magazines.russ.ru/october>.

Наталья Иванова. Полтора процента. — “OpenSpace”, 2009, 27 февраля <http://www.openspace.ru>.

“Какие книги вы должны прочесть, прежде чем умрете? Ответом на этот вопрос задается ну очень большая — 959 страниц — книга, изданная в Лондоне. На ярком титульном листе симпатичный скелетик, скаля зубы, читает очередной фолиант, подперев родным всем читателям, характерным жестом свой набитый чужими историями череп. Книга состоит из трех разделов — до XIX века (самый краткий), XIX век, ХХ век (самый длинный) и даже век XXI: рецензии на новые книги Петера Эстерхази, Филипа Рота, Марио Варгаса Льосы, Мишеля Уэльбека, Орхана Памука… При этом — в ХХI век попали две (!) книги албанского писателя Исмаила Кадаре — обе, между прочим, первым изданием вышедшие в Тиране. Продолжаю: Амос Оз (Израиль), Ирэн Немировски (Франция), Томас Пинчон, Джонатан Литтелл, Дон Делилло… Что я искала? Своих. Кого-нибудь из современных русских писателей. И напрасно: в XXI веке таких не нашлось”.

Юлия Идлис, Саша Денисова. Поэт, рапопорт и гамаюн. — “Русский репортер”, 2009, № 7, 26 февраля <http://www.rusrep.ru>.

“<...> Полозкова-поэт любима читателями, но профессиональное литературное сообщество не торопится ее признавать. Так что доставшаяся ей премия └Неформат” в номинации └Поэзия” вполне заслуженна: vero4ka — самый настоящий неформат, только не для массовой аудитории, а для узкой группы экспертов.

— Маститыми литераторами Сеть воспринимается как пространство глобального флуда, — объясняет Вера. — Официальная иерархия в литературе — очень шовинистический институт. Премия — свидетельство того, что я была легитимизирована...”

Александр Кабаков. “Когда всем очень страшно, есть шанс, что беда пройдет стороной”. Беседовала Галина Юзефович. — “Частный корреспондент”, 2009, 23 февраля <http://www.chaskor.ru>.

“Писать прозу очень утомительно и неприятно — это занятие выедает из человека куски души. И каждый раз, закончив одну вещь, испытываешь такое опустошение, что даже думать не хочется о том, чтобы пережить это чувство еще раз. Именно поэтому я, например, полтора года — 2007-й и половину 2008-го — прозы как таковой не писал. <...> Писать прозу — это примерно как расковыривать болячку. А сочинять пьесы или киносценарии (да простят меня драматурги и сценаристы) — это все же по технологии больше похоже на разгадывание кроссвордов”.

“Есть и хорошие новости: сегодня всем очень страшно, и это, безусловно, большой плюс. Помните, как в начале 90-х все боялись гражданской войны? Этот страх был просто-
таки разлит в воздухе. <...> И ведь ничего же, в общем и целом обошлось, полноценной гражданской войны все же не случилось. А вот в 1917 году никто ничего не боялся, было много героев, готовых убивать и умирать за идею. Чем это закончилось — понятно. Сегодня нам всем очень, очень страшно. И это дает шанс на то, что беда может пройти стороной и ничего ужасного с нами не приключится”.

Николай Калягин. Чтения о русской поэзии. (Чтение седьмое.) — “Москва”, 2008, № 12.

Лекция о Катенине. Среди прочего: “Круг чтения у русскоязычных авторов сплошь и рядом шире, чем у коренных русских писателей, культурные предпочтения — тоньше. Для примера вспомним книгу С. Волкова └Диалоги с Иосифом Бродским”. Личность Бродского не кажется нам приятной. Адское самомнение нашего последнего нобелевского лауреата, его молодежная лексика (└просекать фишку”, └чувак” и т. п.), сохраненная в условиях эмиграции до седых волос, его изысканное и неистощимое сквернословие делают книгу Волкова неудобочитаемой. В русском культурном сообществе про эту книгу вообще никогда не вспоминают, признают ее как бы несуществующей. Авторитетное современное исследование М. М. Дунаева └Православие и русская литература” (в котором └русской литературе конца XX столетия” отведено без малого 300 страниц) не говорит о ней ни слова. Но в этой несуществующей книге Бродский о Катенине вспоминает! Понятно, что Бродский находит у Катенина свое — какой-то └треугольник любовный”, про который якобы └ничего более пронзительного <…> ни у кого нет”. Важно то, что Бродский Катениным задет: он с волнением говорит о нем, называет его └совершенно замечательной личностью”. Бродский к Катенину внимателен, а все остальное, скажем прямо, не в его власти. С тем же похвальным волнением, с тем же подъемом душевным Бродский говорит о Крылове, о Баратынском, о позднем Заболоцком… Очень неплохой круг русских поэтов, скажу я вам, держал в поле своего зрения покойный Иосиф Александрович! А что волнует наших культурпатриотов? Письмо одиннадцати авторов └Молодой гвардии”, напечатанное в 1969 году журналом └Огонек”? Рассказ Астафьева └Людочка”? Немытые └пассионарии” Льва Николаевича Гумилева? Где-то в этом секторе, почтенном, но и чрезвычайно все-таки узком, располагаются основные интенции людей, выбравших своей специальностью защиту русской культуры. Профессор Дунаев, скажем, не включил в свое шеститомное исследование не только Бродского с Волковым — Катенина и Крылова, Баратынского и Заболоцкого он тоже не приметил, их он тоже в свое исследование не включил”.

Продолжение следует. Начало — “Москва”, 2000, № 1, 2, 3, 4, 5, 6, 8, 9, 10; 2002, № 9, 10; 2005, № 11; 2008, № 3.

Игорь Караулов. Социогуманитарное. — “АПН”, 26 февраля <http://www.apn.ru>.

“Наемная политическая пропаганда времен постмодерна — это когда человек └пишет не то, что думает”, — не в том смысле, что думает как-то иначе, а в том смысле, что не думает вообще никак. Мозг ощущает потребность в мыслительной работе, но она без остатка удовлетворяется исполнением пожеланий заказчика — грамотным, зачастую мастерским. Думать же что-то самому — лень, неинтересно, неважно. Иногда, может быть, страшно”.

Наталья Ключарева. О стихах. — “Органон”, 2009, 14 февраля <http://organon.cih.ru>.

“Прозу я воспринимаю как ясность и достоинство. Стихи — совсем другое состояние. В них есть что-то, делающее человека жалким, невластным в самом себе, нелепым. Как будто тебя, беспомощного, вверх тормашками швыряет шторм. Со стороны это могло бы выглядеть смешным, если бы жуть происходящего не перекрывала все остальные чувства”.

Наталья Ключарева. О Тернере. — “Органон”, 2009, 14 февраля.

“Тернер увидел мир, пронизанный невидимыми силами. И все видимое вытягивается вдоль этих силовых линий, являя неявное через искажение привычных форм. Иногда эти силы приглушены, едва проступают (но всегда присутствуют) — и тогда из-под кисти Тернера выходит более или менее классический пейзаж. Но чаще они напряжены (художника привлекают именно такие моменты) — и зримый мир выходит из берегов, теряет устоявшиеся очертания, обнажает свою иллюзорность, как тютчевский покров, накинутый над бездной. Картины Тернера — это и есть пульсация бездны сквозь привычную и нестрашную видимость вещей. <...> И вдруг оказывается, что бездна залита светом. Прохладным, не обжигающим, но неожиданно — нежным. Если в картинах Тернера и есть что-то обращенное к людям, то, возможно, это весть о том, что предстоящая нам бездна по сути своей не мрак, но — свет”.

Кирилл Кобрин, Андрей Лебедев. Апология старомодности. — “Октябрь”, 2009, № 1.

Два текста — об одном. “В конечном счете вопрос о старомодности есть вопрос о нашем праве на свое время, что на практике выражается в праве на медленность. <...> Как уверяют философы, в современном развитом мире подчиненность иерархическому принципу вертикали, религиозной и социальной, сменилась демократической горизонталью политкорректно уживающихся друг с другом существ. И все же опыт такого сосуществования показывает, что уважение к ближнему своему еще не способно наполнить жизнь смыслом. Остается нечто — пустяк, сквознячок, исходящий неизвестно откуда, из-под звездного свода. Освобожденный от диктата коллективных сверхмифов мыслящий человек оставлен один на один с этим сквознячком и должен самостоятельно выбирать форму взаимодействия с ним, должен медленно переизобретать традицию и соответственно — быть старомодным(Андрей Лебедев).

“При этом └старомодный” и └устаревший” — разные вещи. Начать с того, что они принадлежат совершенно разным типам мировоззрения. Устаревшие вещи, представления, принципы, произведения искусства существуют только для тех, кто мыслит в категориях прогресса; причем — линейного прогресса. <...> Прогрессистское сознание давно перестало быть единственным, господствующим в западном мире, но оно, как ни странно, царит в мире, который мнит себя самым современным, актуальным, — в мире людей искусства, арт- и кинокритиков и им подобных. Для них тот же Гринуэй, безусловно, устарел — ведь закончилась эпоха, в которую они его записали (как бы она ни называлась, например └постмодернизм”). Точно так же устаревшими стали и фильмы, снятые дрожащей камерой, и персидские киноковры, а скоро устареют и дурацкие документальные фильмы известной политической направленности. <...> Такое направление некоторых умов породило и ответную реакцию. Появилась разновидность людей, профессионально стилизующих себя под └старомодность”. Более того, └старомодность” стала модной — о ней много рассуждают в интервью и даже пишут книги. Любопытно, что эти книги отличаются повышенной агрессией; главным орудием рассуждения в них становятся проклятия в адрес всего современного: провозглашается, скажем, ничтожность всего современного искусства или всей современной музыки. Такая агрессия выдает неуверенность, внутреннее смятение провинциального эстета, напялившего дедовский костюм в клеточку и вышедшего выгулять дядину трость; защита └великого искусства” (этики, философии, науки, религии) прошлого не выдает ничего, кроме скудоумия и скверного характера патентованного консерватора. Прежде всего потому, что он просто не понимает, о чем идет речь. Для него Бетховен лучше Филиппа Гласа только потому, что первый жил раньше, а второй — сейчас. Собственно говоря, все мертвые лучше всех живых, тогда как для сторонников └актуального искусства” все наоборот. Эти две позиции — правое и левое полушарие коллективного мозга, мыслящего в категориях линейного прогресса” (Кирилл Кобрин).

Комплекс очевидца. Леонид Юзефович — о 1990-х и о новом романе. Беседовала Елена Дьякова. — “Новая газета”, 2009, № 19, 25 февраля.

Говорит Леонид Юзефович: “В истории строить концепции тем проще, чем меньше ты знаешь. А когда погружаешься в эпоху… ни одна концепция не уцелеет при глубоком погружении. Есть же неразрешимые проблемы. Следует понимать это и не уплощать, не упрощать. Не примыкать ни к какой стороне: не потому, что эта сторона плоха, а та хороша. А потому что любая партийность — упрощение, она грозит утратой стереоскопического взгляда на жизнь. Свидетелю следует разобраться со своими чувствами и писать, уже остыв, как пишется исторический роман”.

“Я не аналитик, у меня нет аналитического дара. Я всю жизнь любил стихи и всегда считал, что единственный способ доказать, что стихотворение хорошее, — с чувством прочесть его наизусть. Никаких объективных доказательств тут нет и быть не может. Точно так же вместо анализа какого-то явления я пытаюсь воссоздать его в деталях и подобрать к нему параллели. Это чисто поэтический подход, его результатом будет не рациональное осмысление, а мерцание смыслов”.

Наум Коржавин. “Без языка”. Интервью об эмиграции и свободе, политике и стихах. Беседовал Юрий Чекалин. — “Частный корреспондент”, 2009, 27 февраля <http://www.chaskor.ru>.

“Одна дура даже написала, что я └голубь мира” и чуть ли не в эстетической области. Это чистая клевета. Я в эстетической области — человек, не принимающий терпимости. Ни в интеллектуальной, ни в эстетической. В политической — да, в политической я очень терпим. И это надо. Потому что это жизнь, устройство жизни, и нужен компромисс. А мысль — она не терпит компромисса. Она требует честности, внимательного отношения к чужой мысли, если она есть”.

Борис Куприянов. Необходимое событие истории. — “Русский Журнал”, 2009, 13 февраля <http://russ.ru>.

“Мировой кризис показал ущербность всей мировой политической и экономической системы, сложившейся в конце ХХ и начале XXI веков. Выход из кризиса эволюционным способом представляется возможным только для наивных оптимистов или временщиков, любителей └мутной воды”. Очевидно, выход из катастрофической экономической ситуации возможен только при тотальном пересмотре всех сложившихся институтов власти, экономики, управления, международных отношений. Тотальный пересмотр — это революционный пересмотр или, возможно, пересмотр при помощи революции”.

Вадим Левенталь. Жесть в Венеции. — “Санкт-Петербургские ведомости”, 2009, № 17, 2 февраля <http://www.spbvedomosti.ru>.

“В аннотации к новому роману Андрея Тургенева [“Чтобы Бог тебя разорвал изнутри на куски”], речь в котором — про актуальное искусство (контемпорари-арт), написано натурально └литературная инсталляция”. Логика безупречная: был бы роман про бандита, был бы └литературный наезд”, про стоматолога — └литературное протезирование” и так далее. Шутки шутками, но ведь бирка └роман-инсталляция” может отпугнуть не слишком радикально настроенного читателя от великолепного авантюрного романа, вот что обидно”.

Олег Матвейчев. О троянской войне, проигранной греками и выигранной Гомером. — “Liberty.Ru/Свободный мир”, 2009, 14 февраля <http://www.liberty.ru>.

“<...> греки проиграли троянскую войну, а величие Гомера, собственно, состоит в том, что он стал первым фальсификатором истории”.

“О победе впервые заявил Гомер в └Илиаде” и └Одиссее”. Затем эти произведения искусства стали классическими, и настолько классическими, что все греки знали их наизусть аж до └эпохи эллинизма” включительно. Если взять за время написание └Илиады” — 8 век до н. э., то получится, что 1000 лет все греки воспитывались только на Гомере. И уже за Гомером все остальные греки и весь мир повторяли, что греки победили троянцев. За 1000 лет это можно вбить в голову кому угодно”.

“Когда Азия в лице персов напала на Элладу, им противостояли молодые греки, знавшие Гомера назубок и верившие, что они, так же как их далекие предки, выиграют войну между Европой и Азией, как бы тяжело это ни было. Они шли в бой со стихами └Илиады” на устах и действительно победили. <...> Можно быть уверенным, что если бы Гомер не выиграл троянскую войну в стихах, греки не выиграли бы войну с персами в действительности. Насколько такие вещи, как песни, серьезны, свидетельствуют и участники нашей последней великой войны. В. Кожинов посвятил специальное исследование русским и советским военным песням, которые помогли победить фашистов, тому особому духу, который они создавали, и их великой силе. Великое ощущение, что Европа всегда побеждает Азию и исторически выше ее, навечно закрепилось у эллинов и позже было унаследовано уже Александром Македонским, Римской империей и христианской Европой вплоть до современности. Это явление получило название └европоцентризм”, и оно состоит именно в том, что европейская история является историей мира по преимуществу, тогда как история других стран и народов второстепенна и незначима собственно для свершающейся судьбы мировой истории. Легко видеть в этом некое заблуждение, некий европейский шовинизм и расизм, но реально именно после побед над персами грекам удалось создать цивилизацию, которая до сих пор на самом деле определяет развитие мировой истории, нравится кому-то это или нет”.

Татьяна Михайлова. Инъекция гламура: политика прозы Оксаны Робски. — “Неприкосновенный запас”, 2008, № 6 (62).

“Сочинения Робски дают ясное представление о том, как функционирует культура гламура, в которой счастье, тождественное статусу и успеху, отнюдь не является результатом каких бы то ни было достижений. Напротив, гламурное счастье является основанием всевозможных достижений — в случае Робски — литературного успеха”.

“Обаяние романов Робски (да и ее личности) основано на том, что она идет дальше банальностей, вроде └богатые тоже плачут”. Ее скорее интересуют поиски богатыми счастья. Наибольший интерес представляет вопрос: что же такое счастье для женщины, у которой уже есть дом за миллион долларов на Рублевке, свой собственный бизнес, роскошная машина и коллекция бриллиантов? Рискну предположить, что, во-первых, речь идет о счастье, невыразимом через материальные категории, то есть, иначе говоря, о некоем └истинном” счастье; и во-вторых, что это трансцендентальное представление артикулируется исключительно через концепцию гламура”.

“Если перестройка и последующее десятилетие предлагали реальные (хотя и весьма рискованные) возможности для социального роста как для мужчин, так и для женщин, независимо от их начального статуса, родства, состояния, то в 2000-е годы резкое снижение социальной мобильности и отчетливое затвердевание социальной структуры сопровождаются расцветом гламура как заместителя мечтаний о социальной и экономической подвижности, мечтаний, осуществление которых сегодня вновь, как когда-то в 1970 — 1980-е, представляется невозможным без помощи сверхъестественных сил, иначе говоря, магии — напомним, этимологического значения слова └гламур”. В этом видится и объяснение функции гламура как образа верховной символической власти, своего рода политеистического пантеона богов и полубогов постсоветской России: прикоснуться к их жизни могут все (и это прикосновение выдается за демократию), но войти в этот круг можно только чудом. Насколько сама Оксана Робски цинично или искренне выполняет этот социальный заказ, значения, право же, не имеет”.

Мужчина — двигатель и топливо. Разговор по душам с 22-летней поэтессой Верой Полозковой в канун 23 февраля. Беседу вела Дарья Варламова. — “Известия — Неделя”, 2009, 20 февраля <http://www.inedelya.ru/interviews>.

Говорит Вера Полозкова (<vero4ka.livejournal.com>): “Мне кажется, я скорее носитель мужской логики, чем женской. Мне надо покорять, драться, противостоять, рождать в спорах истину. То есть я могу постичь, как мужчины устроены. <...> Единственная проблема — я не люблю работать. И наше социальное устройство делает женщине скидки — ты существо уязвимое, хочешь — не работай, расти детей, занимайся творчеством. А будь я молодым человеком, стала бы раздолбаем ужасным. Была бы рокером, играла бы на бас-гитаре. <...> Жила бы одна, скорее всего — я социопат, и вряд ли это изменилось бы, будь я мужчиной”.

“Не пропустить бриллиант в куче мусора”. Беседу вел Игорь Савельев. — “Русский мир.ru”, 2009, № 2 <http://www.russkiymir.ru/ru/magazine>.

Говорит руководитель издательства “Glas” Наталья Перова: “Как я уже сказала, в англоязычных странах широкая публика хорошо знает только Толстого и Достоевского. Далее следуют разные степени просвещенности. Из современных писателей, наверное, по-прежнему лидирует Пелевин. На Западе он пошел не сразу, но сравнительно скоро, а главное — вовремя, когда интерес к России еще не угас. Акунин также полюбился во всех странах, причем не как автор массовой литературы, а как вполне серьезный писатель. Я думаю, они со временем разберутся, как это уже не раз происходило”.

“Англоязычный мир, как известно, наиболее самодостаточный по сравнению с другими странами. Ежегодно там издается 150 тыс. наименований книг, и только 3 % — это переводы, причем со всех языков. Сравните с Германией и Францией, где 30 — 35 % — это переводные книги. И хотя американские и английские литераторы редко могут жить на чистые гонорары, писательская активность в Америке настолько высока, что даже маленькие издательства получают по 100 рукописей в неделю самотеком”.

“В Америке существует немало частных и государственных программ поддержки переводов на английский с других языков. Например, недавно за счет такой программы была переведена книга Ольги Славниковой └2017”. А до этого — книга стихов Льва Рубинштейна”.

Андрей Немзер. Меня уже предупреждали. — “Время новостей”, 2009, № 23, 11 февраля <http://www.vremya.ru>.

“Изменения литературного быта, конечно, влияют на литературу. Но литературная эволюция обусловлена не только толчками извне. О том, что нельзя жить в обществе и быть свободным от общества (так заканчивает статью Чупринин), мне уже сообщали. Но └зависимые” люди живут по-разному. А └зависимые” писатели по-разному пишут. Одни — прекрасно, другие — отвратительно. Вопреки тому категорическому плюрализму, что возник задолго до 90-х и, боюсь, не утратит силы (и своеобразного обаяния) с уходом нулевых. Все действительное — разумно... Пусть цветут сто цветов... Ни одна блоха не плоха, а выше головы не прыгнет...”

См. также: Сергей Чупринин, “Нулевые: годы компромисса” — “Знамя”, 2009, № 2 <http://magazines.russ.ru/znamia>.

Андрей Немзер. Разве не чудо? Собрание сочинений Жуковского продолжает расти. — “Время новостей”, 2009, № 30, 20 февраля.

“Новый том Полного собрания сочинений и писем Жуковского (М., └Языки славянских культур”) составили стихотворные повести и сказки. По нумерации это том четвертый (логично следующий за двумя └лирическими” и └балладным”), по счету вышедших — шестой (ценнейшие, впервые полностью расшифрованные и детально прокомментированные дневники поэта — тома XIV — XV — были изданы раньше хорошо знакомых баллад). Выходить Собрание начало в 1999 году — через несколько месяцев можно будет отпраздновать первый юбилей. Есть основания надеяться (стучу по деревяшке, плюю через левое плечо), что к этой круглой дате явью станет том пятый (эпос — отрывки из └Илиады” и └Энеиды”, └Наль и Дамаянти”, └Рустем и Зораб” и проч.), а то и шестой (└Одиссея”) с седьмым (└Орлеанская дева”, └Камоэнс” и другие драматургические опыты). Тогда просвещенная общественность получит право благодушно констатировать: вся стихотворная (при любых оговорках — важнейшая) часть наследия Жуковского наконец-то представлена потенциальной читательской аудитории. Право-то просвещенная наша общественность обретет, но как им воспользуется — большой вопрос. Допускаю, что никак”.

Виктория Никифорова. Политика пустоты. — “Искусство кино”, 2008, № 9.

“В сухом остатке — позитивная программа Толстого, его новая религия. Это простая скудная еда, тяжелая бессмысленная (потому что из цели превратилась в средство) работа и чудовищные физические страдания, за счет которых пользователи получают шанс нравственно переродиться. Таким образом, мы получаем классический концентрационный лагерь — с возможными небольшими вариациями, которые в него по ходу дела вносили немцы, русские, китайцы и японцы. Главная идея концлагеря — духовное перерождение благодаря тяжелой работе и разного рода страданиям — во всей своей полноте была разработана именно Львом Николаевичем Толстым. Ну а широко разрекламированное └непротивление злу насилием” — это главная заповедь для обитателей концлагеря, чтобы не пытались взбунтоваться. Литература да и вся культурка в этом идеальном концлагере сведена к народным сказкам, тщательно обработанным графом Толстым. На входе вместо лозунга └Труд освобождает” висит что-то вроде └Страдание исправляет”. По праздникам играет музыка”.

“В массовом сознании — а Толстой стал первой иконой массовой культуры, чем и объясняется его нечеловеческое влияние на умы (Томас Манн в эссе └Гете и Толстой” убежденно пишет, что, доживи Толстой до 1914 года, он смог бы остановить войну), — писатель остался графом в посконной рубахе, который рубит дрова, тачает сапоги и косит траву вместе со своим народом. Он первый придумал и на себе продемонстрировал обаятельность облика зэка — простого небритого дядьки в валенках и тулупе, на которого благодаря его трудам и страданиям снизошла вековая мудрость”.

“Внутри каждой цивилизации сидит интеллектуальный вирус под названием └Лев Толстой” (или Лао-цзы). Он соблазняет нас отказаться от всей той дряни — материальной и духовной, которая портит нашу жизнь и наш мозг. Наверное, человеческому интеллекту необходим этот критический вирус. Но лучше все-таки его контролировать. Если он вырвется из пробирки, пространство нашей жизни, освободившись от цивилизационного мусора, станет пространством концлагеря”.

Сергей Овчаров. “Я готов ставить чеховский └Вишневый сад” еще и еще...” Интервью ведет Александра Тучинская. — “Искусство кино”, 2008, № 9.

“Уже давно сложился стереотип со времен МХТ, что комическим ключом пьесу не открыть. А ведь у Чехова написано на обложке — комедия. Чехов написал, по его выражению, водевиль, почти фарс”.

“└Вишневый сад” стоит отдельно в его необычном творчестве. Это какое-то провидческое произведение, созданное тогда, когда кино еще не было искусством, а театр современный его не удовлетворял: ни рутинно-академический, ни натуралистический по методу раннего МХТ. Может быть, он создал основу для кино будущего. Это не киносценарий, а что-то на грани с телевидением, тот вид искусства, который появится после телевидения. Не занимаясь политикой, не очень понимая современные революционные брожения, он дал и предвидение хода русской жизни”.

“И Епиходов, и Петя Трофимов — очевидные фигуры будущей революции: Петя — ее романтик, которого застрелит в подвалах хоть и тот же Епиходов. Бессмысленный, никчемный человек, доказывающий свои претензии на существование в отторгающем его обществе, заряжен отрицательной энергией, от него будет не двадцать два несчастья, а двадцать два миллиона несчастий. <...> Аня — сильная натура, из таких, как она, вырастали женщины-комиссары. Вроде Ларисы Рейснер”.

“Есть несколько версий фильма [└Сад”], но до конца из-за финансовых причин доведена только одна, самая короткая. Четырехчастная картина содержит больше комических сцен и очень соответствует формату сериала — короткие части легко смотреть современному зрителю с его клиповым сознанием. В полной версии есть некоторые сцены, которых нет у Чехова: например, Епиходов в чулане разговаривает со скрипучими своими сапогами, с которыми он борется. Словом, есть трагифарсовые решения. Для меня четырех-, трех- и двухчасовые варианты фильма — это замечательный профессиональный опыт, результат которого, скорее всего, никто никогда не увидит. Как не покажу я никому и спектакль, который снимался на видеопленку во время проб с актерами: без всяких декораций, закрывшись от всех, мы снимали версии персонажей. Это был интимный процесс погружения в материал, своеобразная лаборатория, которой не хочется делиться”.

От объяснительной к рассказу. Александр Карасев: “На войну тянет”. Беседу вел Михаил Бойко. — “НГ Ex libris”, 2009, № 7, 26 февраля.

Говорит Александр Карасев: “Я сразу столкнулся с тем, что читатели не понимают значения многих слов. Скажем, девушка не знает, что такое развод в армии, представляет себе бракоразводный процесс и не понимает, о чем речь. Это было необходимостью.
А потом стало своеобразным хобби. Позже я стал стараться больше задействовать общеупотребимый словарь. Писать вместо └берцы” — └ботинки”. Но не всегда это возможно”.

“Я имею такой тип энергетики, который мне позволяет максимально вложиться в текст на коротком отрезке времени. Одним мощным ударом. Это еще называют └коротким дыханием”. Поэтому оптимальным для меня является жанр рассказа. Чтобы мне написать роман, нужно измениться, чтобы изменился тип энергетики. Возможно, это произойдет с возрастом или как-то еще, а вероятно, не произойдет. <...> Я фактически сам не выбирал жанр. Если я начну писать повесть, все равно выйдет рассказ, причем я всегда этому рад, потому что хороший рассказ всегда лучше повести, которая скучна, растянута”.

См. также: Игорь Савельев, “Ты не генерал, и слава богу” — “Новый мир”, 2009, № 3.

Марина Палей. Каталог знаменитых симулякров from OLEG. Комментарии в имейлах к друзьям по переписке. — “Урал”, Екатеринбург”, 2009, № 2 <http://magazines.
russ.ru/ural>.

“Вполне могу представить оторопь и раздражение по поводу └Брендa” у слабо ориентированных в современном контексте. Эти скромные дегустаторы литературы, конечно, посчитают, что Олег Сивун (в дальнейшем О. С., или Автор) преподнес им буквально сатанинское яство, притом с единоличным правом на копирайт. Между тем, существуя в пределах приватизированного одиночества, любой автор нерасторжимо связан густой капиллярной сетью с уже готовыми образами живого и мертвого, которые он, в соответствии со своей природой, перерабатывает. Насчет преемственности, заимствования и переработки — Набоков писал, что помнит связь каждой своей строки с └первоисточником”. Исчерпывающей является формулировка Бродского: все мы воруем; здесь важно не у кого, а кто”.

“Итак, └Бренд” буквально └нафарширован” упомянутыми знаковыми ориентирами — в этом его шарм, кураж, блеск (безоговорочные не для всех) — и, разумеется, стиль — соответствующий художественной задаче. Конечно, └Бренд” необходимо рассматривать в контексте современной, в частности постмодернистской, литературы, включая зарубежную. Не только потому, что таковой должна быть методология добросовестного критика, но также и потому, что на это — притом эксплицитно! — указывают специфические приемы самого Автора”.

“Эта моя интродукция к тому, что не могу я написать сейчас о └Бренде” столько, сколько хотела. И потому еще эта невозможность, мягко говоря, досадна, что заслуживает └Бренд” более подробного, более въедливого и одновременно более широкого исследования. Больно уж репрезентативен. Это с одной стороны. И, несомненно, феноменален (в первом словарном значении слова └феномен”) — с другой. Этот текст создал значительный прецедент в истории русской литературы”.

Борис Парамонов. Наедине с великаншей. Сартр в русском контексте. — “Иностранная литература”, 2009, № 1 <http://magazines.russ.ru/inostran>.

“Есть книга американца Артура Менделла └Бакунин: корни апокалипсиса”: анархист Бакунин, говорит автор, отнюдь не был апостолом свободы, его анархизм — это невротическая черта человека, боящегося ответственности и не способного к какому-либо позитивному жизненному усилию; радикальные слова и нежелание отвечать за последствия своей риторики — конститутивная черта всех интеллигентов, западных включая, настаивает американец. Получается, что └дьявол”, └умный дух небытия” — всего-навсего интеллигентный невротик, в └диаболическом” открывается └человеческое, слишком человеческое”. Нужна очень большая историческая культура (которой и в Германии не было, не говоря о России), чтобы бакунинские поджоги оказались только игрой, и преимущественно └детской”. └Молотов-коктейль” — это не серьезно, это не Сталин. Май 1968-го во Франции по истечении времени оказался фильмом Бертолуччи └Сновидцы”. Приехали родители и выписали чек деткам, насосавшимся веселящего газа: настоящий конец Великой революции. Но не в детках-наркоманах этот результат, исход, точка над i, а у Бертолуччи: то, что было реальным террором (└ужасом”), превратилось в игру, в └поэзии блуждающие сны”. Это и есть культура: Бертолуччи как ответ Робеспьеру, Томас Манн — Гитлеру (или Ницше?). Кому же отвечает Сорокин — действительно Достоевскому?”

Псалтирь русского философа. Владимир Варава о литературоцентризме отечественной мысли. Беседовал Алексей Нилогов. — “НГ Ex libris”, 2009, № 6, 19 февраля.

Говорит Владимир Варава: “Радикальный этический дискурс о человеке смертном и страдающем наиболее адекватно может быть выражен не в трактатной и не в системной форме. То, что в России нет особо развитых философских систем, знак того, как высоко у нас этическое напряжение, не поддающееся выражению в какой-либо логически ограниченной форме. Примером такой аналогии на Западе является фигура Фридриха Ницше с его └стилем”, └филологией” и └поэзией””.

“Язык Андрея Платонова, в котором глубочайшие прозрения находят невероятное художественное воплощение, представляет собой один из наиболее совершенных философских языков, конгениальных отечественной философской традиции. Но это не значит, что литература и есть сама философия. Литература есть литература, а философия есть философия. Речь идет о наиболее адекватном способе выражения философских истин о человеке — истин этических. В литературе они более приемлемы, поэтому и говорят о философичности литературы и литературоцентризме философии. Так сложилось в России, а на Западе — иначе. В этой связи можно вспомнить и об └умозрении в красках”, и о философском молчании”.

Виктор Пучков. “Имперский текст” Захара Прилепина (к постановке вопроса). — “Органон”, 2009, 14 февраля <http://organon.cih.ru>.

“<...> теперешнее информационное поле давным-давно превратилось в └имперский дискурс”, без которого уже невозможно функционирование ни современных идеологических доктрин, ни культуры, ни каких-либо других сфер общественного сознания. В этой статье мы попробуем рассмотреть этот важнейший социальный феномен в контексте творчества одного из самых заметных писателей начала 21 века — Захара Прилепина”.

“Рассуждая о невероятной востребованности этого нижегородского писателя, критики и исследователи сходятся в том, что его творчество заключило в себе сразу все важные для сегодняшней культуры тенденции. Прежде всего это:

1. Прилепин — один из зачинателей └нового реализма” и └новой искренности” в современной русской литературе (первый роман этого направления — └Минус” Сенчина). Его проза чужда стилистическим вывертам, композиционным изыскам, выдуманным построениям, допущениям и фантастике. Формальная сторона его прозы практически не находит оснований для научного анализа.

2. Прилепин — в принципе достаточно жанровый автор. Его рассказы и романы — это, выражаясь по-западному, male-lit (самый близкий аналог — Ник Хорнби), └мужская проза” (характерен подзаголовок к сборнику └Ботинки, полные горячей водкой” — └Пацанские рассказы”).

3. Прилепин — выходец из мощной └литературной службы” — └Форума молодых писателей”, стартовая площадка для нового молодого писателя...”

“А имперский текст Захара Прилепина в конечном итоге оказывается дневником романтизированного, в принципе сильного, человека, не знающего, что с этой самой силой делать в насквозь патологичном мире”.

Расцвет русской национальной мысли. Историку и публицисту Сергею Сергееву идеологически близки Погодин, Катков и Струве. Беседу вел Михаил Бойко. —
“НГ Ex libris”, 2009, № 5, 12 февраля.

Говорит новый главный редактор журнала “Москва” Сергей Сергеев: “В узкоцеховом смысле, может быть, литературная критика и переживает небывалый расцвет, но └властителями дум” нынешние критики не являются. Это, конечно, связано с падением статуса литературы как таковой”.

“Честно говоря, на фоне любимой мною литературы XIX века современная словесность не вызывает у меня особого энтузиазма. Мои литературные вкусы весьма консервативны. Так же как и представления о предназначении литературы (и искусства вообще): художественно то (прошу прощения за высокопарность), что дает высокое утешение человеку в его трагическом уделе, то, что примиряет с жизнью и смертью, убедительно воспроизводит (или придумывает) красоту первой и величие второй”.

“Если реализм не включает в себя Достоевского, Гоголя, Булгакова, Гете, Гофмана, Уайльда, тогда мне такой реализм не нужен. <...> Не будучи литературоведом, я не придаю этому термину большого значения”.

“Выдающийся филолог Виктор Виноградов, когда его спрашивали о критерии хорошего литературного произведения, отвечал, слегка грассируя: └Главное, чтобы было интересно”. Хотя, конечно, значение слова └интересно” еще более расплывчато, чем значение слова └реализм”. Но, между прочим, на мой вкус, очень многие └экспериментальные” произведения безумно скучны”.

“Я лично заинтересован, чтобы этот формат [└толстого” журнала] выжил. Известно, что очень многие вещи, которые сегодня кажутся архаичными, затем переживают ренессансы. Как холодный наблюдатель скажу, что, конечно, толстые литературные журналы переживают не лучшие времена. <...> У нас бывают разные номера по уровню: иногда очень хорошие, а иногда похуже. Но даже очень хорошие номера просто не доходят до тех, кто, я не сомневаюсь, читал бы их с огромным интересом. Необходимо показать новому поколению читателей, что эта форма не мертвая, а живая, что одним Интернетом жив не будешь, что большую концептуальную статью или большой роман читать в Интернете сложно, что она требует журнального формата. Я не закрываю на трудности глаза, но мне кажется, что тираж десять тысяч для нашего журнала вполне достижим”.

Андрей Рудалев. Пустынножители. — “Урал”, Екатеринбург”, 2009, № 2 <http://magazines.russ.ru/ural>.

“Образ └пустыни” крепко закрепился в современной литературе. Ощущение давящей пустоты окружающего мира перерастает в особый поколенческий признак. Можно говорить о целом явлении переживания пустоты в литературе начала XXI века”.

“Основа романа [Прилепина] └Санькя” — вовсе не бунт, а внутренняя брань, преодоление внутренней опустошенности, душевной пустыни молодого человека, выросшего в новой России, личность которого формировалась вместе с корчами, муками становления еще не до конца оформившейся, во многом уродливой государственности. Это период, как писал в └Степном волке” Герман Гессе, └когда целое поколение оказывается между двумя эпохами, между двумя укладами жизни в такой степени, что утрачивает всякую естественность, всякую преемственность в обычаях, всякую защищенность и непорочность!””.

“Живое переживание тотального тектонического пролома стало практически общим местом в литературе: └Эта жизнь проживается между волком и вошью, между бездной и небом, между правдой и истиной, между ▒надо▒ и ▒не могу▒, между будущим и апокалипсисом, между верой и Фрейдом, между прозой и жизнью, между болью и похотью, между городом и канализацией, между возрастом и страхом, между безнадегой и молитвою о судьбе, между совестью и правдой, между ХIХ веком и пустотой...” (Сергей Чередниченко. └Потусторонники”, └Континент”, № 125). Даже личная интимная драма проецируется во внешние сферы и становится аллегорией глобального неустройства, мировой хвори, геополитического разлома, как у Василины Орловой”.

Екатерина Сальникова. Кто развлекает народ? — “Частный корреспондент”, 2009, 5 февраля <http://www.chaskor.ru>.

“Массовая культура — это моделирование такой условной реальности, которая надежно предохраняет от прямого взгляда в окружающую действительность, на достоверный мир. Причем предохраняет всех, независимо от интеллекта и душевной тонкости”.

Екатерина Сальникова. Компакт-ТВ. — “Частный корреспондент”, 2009, 20 февраля.

“Неслучайно чуть ли не каждый ведущий в конце программы просит гостей студии кратко сформулировать свои позиции, свои идеи. Подразумевается, что такому отжиму можно подвергнуть любую позицию и любые идеи и ничего с ними от этого не будет, только лучше станут. <...> Современное телевидение, даже самое замечательное, работает на продвижение идеи-предмета, идеи-результата. И все меньше совместимо с процессом развития мысли, с классическими принципами поступательного восприятия и мышления. По логике нашего ТВ, люди не думают — у них просто бывают идеи”.

Н. Санникова. Опыт переживания любви и жизни. — “Урал”, Екатеринбург, 2009, № 2.

“Как многажды отмечал поэт Олег Дозморов, стихи [Василия] Чепелева хороши уже потому, что они — о любви. Это городская любовная лирика, страдающая и осознающая невозможность прекратить это страдание, фоном которой обозначен пейзаж современного Екатеринбурга, как у Бориса Рыжего незадолго до этого местом любви и смерти был выписан промышленный постсоветский Свердловск”.

В. Н. Семенов, Н. Н. Семенов. Лошади в старом Саратове. Главы из книги. — “Волга”, Саратов, 2009, № 1-2 <http://magazines.russ.ru/volga>.

“Сильное негодование в стане извозчиков вызвало решение городской управы
устроить в городе конную железную дорогу”.

Роман Сенчин. Лабораторные работы. — “Литературная Россия”, 2009, № 7,
20 февраля <http://www.litrossia.ru>.

Среди прочего: “<...> обилие антиутопий в последние годы объясняется, на мой взгляд, не тем, что писатели стремятся заглянуть в скорое будущее страны, а незнанием действительной жизни в стране. Той повседневной, обыкновенной жизни, которая и составляет атмосферу жизни в художественном произведении. Сидеть в кабинете и сочинять куда приятней и безопасней, чем, как Золя, лезть в шахту или, как Толстой, ходить по тюрьмам”.

Алексей Слаповский. 100 лет спустя. Письма нерожденному сыну. Роман. — “Волга”, Саратов, 2009, № 1-2.

Журнальный вариант. “О, это было чудесное время! Конечно, не сравнить с пятидесятыми в смысле цивилизационного развития, но была зато спокойная патриархальность, мирная гладь перед Первой энергетической революцией, освободившей человечество от проклятия органических энергоносителей. Правда, как потом выяснилось, благоденствие пришло не навсегда, ибо большие возможности порождают гигантские проблемы. Жизнь была в общем и целом приятной. Люди передвигались очень неторопливо, имели изобилие натуральной пищи, уделяли большое внимание культуре, науке, искусству. Ты не поверишь, Никита, несмотря на то, что они жили втрое и вчетверо меньше возможного, им не жаль было времени на усвоение и потребление музыки или книг в формате 1╫1. То есть, чтобы ты понял: если симфония длится 1 ч. 30 мин., то и слушали ее 1 ч. 30 мин. В результате человек получал примерно около 5% информации по сравнению с той, что он мог освоить за то же время в развитые годы. Хотя в таком on-line environment была своя прелесть. В мировом масштабе главные союзники, США и Россия, прочно сдерживали напор основных экономических и военных соперников: мусульман Европы, арабо-израильский союз и китайский дальневосточно-сибирский оплот, придвинувшийся к предгорьям Урала. Если выделить год твоего возможного рождения, 2009-й, то он был особенно счастливым и стабильным. В США избрали первого и последнего черного президента, доказали свою толерантность и на этом надолго успокоились...”

См. также: Алексей Слаповский, “У нас убивают по вторникам” — “Новый мир”, 2009, № 1.

Игорь П. Смирнов. “Массы покорили культуру во многом благодаря изобретению кино”. Беседовал Ян Левченко. — “Частный корреспондент”, 2009, 24 февраля <http://www.chaskor.ru>.

“Я чувствую себя уставшим человеком, едва поспевающим за молодыми западными коллегами. И эти молодые, к примеру, немецкие профессора преподают студентам что угодно — историю радио, фотографии и спортивных новостей, но только не литературу. Студенты-слависты были бы счастливы, если бы с ними кто-нибудь проанализировал └Войну и мир”, но эта их мечта не сбывается. Культура текстов отошла на задний план”.

Иван Соловьев. Большевики ушли? Стратегия интеллигенции. 1918 — 1919 годы. — “Волга”, Саратов, 2009, № 1-2.

“Особое пространство для коррупции создавал декрет, национализировавший содержание банковских ячеек. В провинции эта процедура прошла довольно быстро. Алексис Бабин в своем дневнике от 7 декабря 1918 года сообщает: └Моя хозяйка присутствовала при составлении описи ее собственного сейфа. Ей удалось в продолжение этой процедуры стащить свои собственные золотые часы” (Дневник гражданской войны. Алексис Бабин в Саратове. — └Волга”, 1989, № 5. <...>). Совсем другое дело в столице — Москве. Здесь народу было побольше, и сам он побогаче. В декрете о национализации ячеек говорилось, что если содержание ячейки меньше какой-то суммы, то владелец может получить содержание ячейки назад. └Секретариат банка оказался завален прошениями на выдачу семейных реликвий. Тяжелые, мучительные сцены разыгрывались в секретариате. Разоренные, запуганные люди с раннего утра наполняли громадную приемную, справляясь о судьбе поданных ими прошений. Однако прошений было слишком много, а рассмотрение их происходило слишком медленно. Несчастные люди унижались и плакали, совали служащим взятки, что вызывало постоянные недоразумения, и, наконец, молча уходили, чтобы явиться на другой день” (Евгеньев. <...>). Ганецкий, который
к этому времени возглавлял банк, простых просителей не принимал, зато отношение к просьбам больших людей было совершенно иное. Если посетитель предоставлял письмо от Каменева, Зиновьева, Луначарского, Горького и других функционеров, содержание ячейки ему выдавалось без оценки стоимости. Постепенно это стало достоянием общественности и превратилось в неплохой бизнес. Люди были готовы отдать часть содержания собственной ячейки, чтобы хоть чего-нибудь себе вернуть. Особенно много ходатайств было от Луначарского”.

Андрей Столяров. Выбираю жизнь. — “Литературная газета”, 2009, № 6,
11 — 17 февраля <http://www.lgz.ru>.

“Человек боится не смерти, а мучительного перехода к ней, известного как └процесс умирания”: боится болезней, которые станут его терзать, боится физиологического распада, беспомощности, умственной и физической деградации. Это чисто биологический страх. Если бы смерть была подобна хлопку, после которого человек бы безболезненно исчезал, отношение к ней было бы гораздо спокойнее. Скорее всего, так и произойдет. Уже сейчас понятно, что медицина в ближайшем будущем окажется способной купировать самые неприятные стороны физического угасания. Человек будет встречать смерть в ясном рассудке, не испытывая мучений, патологически искажающих его облик. И так же понятно, что эвтаназия, сознательное прекращение жизни, сколько бы дискуссий вокруг нее ни велось, станет обычной практикой современного социального бытия”.

“Человек боится вовсе не смерти. Он боится чудовищ, которые ждут его └на той стороне”. Он боится ирреального нечеловеческого пейзажа, непрерывного ужаса, в котором будет вынужден пребывать. <...> Атеист перед лицом смерти чувствует себя намного увереннее”.

Здесь же — Игумен Вениамин (Новик), “Шаг к бессмертию”: “В христианстве вопрос о преодолении смерти решается в радикальной форме. Неслучайно Гегель назвал христианство └абсолютной религией”. <...> Вечность ощущается христианином не как то, что может иметь место когда-то в будущем, но — здесь и сейчас. Вечность нельзя приобрести, в ней можно только быть. Смерть может быть побеждена еще до наступления физической смерти. <...> Истину недостаточно знать, в ней нужно пребывать постоянно. Ибо истина в христианстве — бытийствует. Она представлена в форме не что, а кто. Умирающий христианин не просто умирает согласно биологическим законам, он преодолевает их, умирая во Христе, чая будущего воскресения с Ним. <...> С атеистическим нулем в голове умирать трудно”.

Виктор Топоров. Краса красот сломала член. — “Город-812”, 2009, № 3, 2 февраля <http://www.online812.ru>.

“Строка └Краса красот сломала член” принадлежит капитану Лебядкину из └Бесов” Достоевского. Поначалу я хотел назвать рецензию на поэтический сборник Эдуарда Лимонова └Мальчик, беги!”, только что вышедший в └Лимбусе”, └Стихами капитана Лимонова”, но потом решил, что Лимонов на меня обидится за столь низкое титулование. └Стихи генерала Лимонова” — звучало бы куда уважительнее, но и └Краса красот…” неплохо. С той, понятно, разницей, что всем массивом стихов, написанных в 2006 — 2008 гг., утверждает вождь запрещенной партии: └Не сломали мне член; нет, не сломали!””

“Сказать, будто Лимонов впал в детство (или, по Заратустре, претерпел третье — и самое счастливое — превращение), было бы, однако же, натяжкой, потому что Лимонов — при всех своих (для меня не только очевидных, но и бесспорных) уме, эрудиции и таланте — из детства никогда и не выпадал”.

Универсальный человек эпохи самиздата. О Владимире Кормере рассказывают: Александр Величанский, Анатолий Найман, Евгений Попов, Дмитрий Александрович Пригов, Дмитрий Шаховской, Николай Климонтович, Александр Корноухов, Анна Бирштейн, Мария Слоним, Борис Орешин, Борис Юдин, Юрий Кублановский. — “Октябрь”, 2009, № 1.

К 70-летию со дня рождения Владимира Кормера (1939 — 1986) — математика, философа, писателя. Вспоминает Евгений Попов: “Позднее, в долгие часы наших бесед и сопутствующих им скромных застолий, он очень интересно рассказывал мне о своем бытовании в этом идеологическом журнале [“Вопросы философии”], высоколобые сотрудники которого не чурались время от времени написать блистательный доклад какому-нибудь высокопоставленному советскому козлу, чтобы он проблеял его с высокой трибуны. Фальшивые авторы, вышедшие из народа, в знак благодарности приносили └философам” из спецраспределителей высококачественные спиртные напитки, которые в помещении редакции лились рекой. Когда Кормер подал заявление об увольнении └по собственному желанию”, его непосредственный начальник N. обнял экс-подчиненного со слезами радости на глазах: └Спасибо, Володька, что сам! Нам ведь давно велено было тебя гнать, да как-то неудобно, парень ты хороший!” Коллеги провожали Кормера └в диссиденты”, как на пенсию. Были накрыты столы, звучали тосты и пожелания счастья в его новой жизни. └Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура” — так называлась статья Кормера, напечатанная им на Западе под псевдонимом Алтаев и в какой-то степени послужившая толчком для создания сборника статей └Из-под глыб” под редакцией Солженицына, который на └глыбовских” страницах уважительно полемизировал с └Алтаевым””.

См. также: Евгений Ермолин, “Владимир Кормер, его время и его герои” — “Континент”, № 138.

См. также: Владимир Кормер, “Предания случайного семейства” — “Континент”,
№ 138 <http://magazines.russ.ru/continent>.

Елена Фанайлова. Принуждение к миру. — “OpenSpace”, 2009, 18 февраля <http://www.openspace.ru>.

“У меня есть два соображения. Одно — о том, как пережить насилие, совершаемое над тобою лично, с твоим участием; как осознать то, что в некоторых случаях ты и сам оказываешься насильником. Второе — о насилии как общественном феномене, общественном договоре. И вот последнее я сейчас чувствую гораздо острее, и оскорбляет оно меня гораздо больше”.

Игорь Фролов. Смертный грех Захара Прилепина. Нарцисс в литературе всегда ярок, потому что, любя в себе все, даже плохое, выглядит очень искренним. —
“НГ Ex libris”, 2009, № 7, 26 февраля.

“<...> Прилепин — писатель идейный. Не в смысле политики, а в том смысле, что он четко осознает главную идею своей литературы: за счастье платим несчастьем.
И старательно эту идею проводит. И тексты в этом случае делаются по рецепту: взял свою жизнь, нашел хорошее, нашел плохое, смешал — готово”.

“Кстати, о плохом и хорошем, но уже на стилистическом уровне. Автор часто вообще не озабочен поиском слов для выражения этических категорий └плохой-хороший”. Для первого существует проверенное слово └мерзкий” — └мерзкие пошлости”, └омерзительное лицо”, └мерзкое эхо поганого неумного мата”. Есть еще └отвратное юношество”, которое этим матом изъясняется. Есть и другие простые слова, прямо указующие на плохое, на содрогание героя при взгляде на все эти мерзкие лица и вещи. Это какой-то женский лексикон, я даже слышу интонации и вижу мимику женщин, передергивание плечами, с которым они произносят эти слова… Хорошему повезло не больше. Оно у Прилепина все └милое”, └замечательное”, └отличное” и просто └хорошее”. Первый рассказ в книге прямо так и начинается: └Все вокруг стало замечательным”. Мои претензии, конечно, не Прилепину, а Хемингуэю как прародителю всех этих милых, отличных и замечательных”.

Полностью статья будет опубликована в журнале “Континет”, № 139, 2009.

Андрей Хаданович. Торговцы воздухом. Эссе. — “Сибирские огни”, Новосибирск, 2009, № 2 <http://magazines.russ.ru/sib>.

“Белорусскому литератору, когда он не шибко лояльно относится к сегодняшнему политическому режиму, за редким исключением почти негде печататься, а читателю, соответственно, почти нечего читать. Потому таким важным делается фактор воздуха. Потому чрезвычайно вырастает значимость живых выступлений. Более того, эти торжества собирают чрезвычайное количество публики. 500 — 600 человек в битком набитом зале во время вечера поэзии для сегодняшнего Минска — далеко не предел. Такая публика много к чему готова: например, слушать поэзию без микрофонов, когда они отсутствуют по техническим причинам. Либо слушать читаное или пропетое слово на пленэре, когда чиновники запрещают пускать в помещение. Возможный ливень во время выступления, как ни удивительно, не станет преградой ни поэту, ни публике, а кое-кому даже подбавит энтузиазма. Но такая ситуация требует и другой поэзии — более внимательной, скажем, к стихии воздуха. Категория легкости, когда-то воспетая Итало Кальвино, — определяющая характеристика таких произведений. Повышенную роль играет анахроническая в Западной Европе, но абсолютно натуральная у нас традиционная версификация. Но традиционность эта компенсируется целым рядом приемов └завода” публики. Устное выступление требует виртуозности в ритмике. Неожиданная рифма, специальная инструментовка, игра словами, всякая формальная изобретательность и всякое нарушение ожиданий слушателей — качества, необходимые нашей сегодняшней поэзии; необходимые, извиняюсь, как воздух. <...> Я знаю молодого стихотворца, который считает главным критерием настоящей лирики способность хорошо запоминаться, сразу ложиться наизусть, — и целиком его понимаю. Не сумеешь прозвучать в плохих акустических условиях и запомниться с первого прослушивания — второй возможности может и не быть”.

Егор Холмогоров. О снах и вере. [Мельница. Дикие травы. Navigator Records. 2009.] — “Русский Обозреватель”, 2009, 24 февраля <http://www.rus-obr.ru>.

“Любите ли вы └Мельницу” так, как люблю ее я? Это вряд ли. Весной 2003 года в мой кабинет в редакции └Консерватора” ворвался мой добрый знакомый, назовем его М., и положил мне на стол самодельный диск со словами: └Послушай, это совершенно потрясающая русская фошистская группа” (в персональной мифологии этого знакомого слово └фошистский” не имело отношения ни к каким зигам-загам и значило примерно то же, что у ведущих └Эха Москвы”, говорящих это с обратным знаком, — то есть русское хорошего качества, не имеющее ничего общего с навязанными нашей родине псевдообщечеловеческими культурными и идейными трендами). Отношение мое к пытавшимся играть в этой парадигме группам было, мягко говоря, скептичным — └идеологическая правильность”, порой с довольно отвратительным душком, там явно главенствовала над качеством. Поэтому, вставляя диск в плеер (помните, мы тогда ходили с такими лепешками на поясе?), я ожидал не слишком многого... И попал в потрясающий волшебный и мифологический мир, где слово и звук переплелись в неразрывном единстве не хуже, чем Полоз с его невестой. Попал в свой мир, который кто-то из абстрактных философских конструкций мановением руки превратил в песню... Переживание от первой встречи с └На Север”, └Оборотнем”, └Дверьми Тамерлана”, └Господином горных дорог” может понять только тот, кто сам пережил нечто подобное. └Ну ладно, — подумал я, — поете вы хорошо. Но как выглядите? Наверняка песни пишет сутулый мальчик-очкарик, а поет долговязая брюнетка с длинными, плохо промытыми волосами, воображающая себя Грейс Слик”. Каков опять же был мой шок, когда, открыв сайт группы (по счастью, он у нее имелся, └Мельница”, и это вновь поколенческий признак, рано сделала ставку на Интернет), я увидел фотографии белокурой небожительницы, воплощенного идеала умной русской красоты. Стало понятно, что └Мельница” — наше все. Эта музыка, эти слова, этот образ должны стать музыкой, словами и образом поколения. Что если есть └Мельница”, то, значит, есть зачем жить и ради чего бороться за будущее”.

“Человечеству недолго осталось отравлять планету”. Беседу вел Владимир Емельяненко. — “Профиль”, 2009, № 5, 16 февраля <http://www.profile.ru>.

Говорит Людмила Улицкая: “<...> со времен молодости задумываюсь об эволюции человека как биологического вида и строю по этому поводу проекты. Я не обзавелась термином └постхьюман”, но еще в те времена, когда занималась генетикой — это было около сорока лет тому назад, — считала, что человечество вступило в фазу острого видообразования. <...> По моим догадкам того времени, возникнет два подвида (вида, может быть) вроде элоев и морлоков, по Уэллсу. Такая перспектива и по сей день кажется мне не менее реалистической, чем ваш transhuman. Совершить рывок от hоmo sapiens к transhuman в состоянии люди, вооруженные высокими технологиями, большими средствами (в сегодняшней ситуации язык не поворачивается сказать └деньгами”, в этой области тоже идет грандиозное переформатирование) и другими ресурсами. Что происходит дальше — страшно выговорить. Я только намекнула на кошмар, который может начаться с момента разделения на высших и низших. <...> Существование одновременно постчеловека и человека вызывает в моей душе глубокий протест. В общем, пожалуй, я останусь с теми моими собратьями, которым не хватит денег на преобразование своего организма в человекомашину”.

См. также: Людмила Улицкая, “Надо учиться жить в новых обстоятельствах” (беседу вел Дмитрий Бавильский) — “Частный корреспондент”, 2009, 9 февраля <http://www.chaskor.ru>.

Владимир Шаров. Я пишу, чтобы увидеть и почувствовать что-то новое. Беседу вела Татьяна Ковалева. — “Культура”, 2009, № 6, 12 — 18 февраля.

“В 14 лет я прочитал Платонова. Отцу тогда подарили совсем └слепую” копию └Котлована”. С того момента он самый важный для меня писатель из тех, кто формировал представление о мире, за исключением, может быть, еще Артема Веселого, если говорить о революции и Гражданской войне. Думаю, понять русский ХХ век, особенно первую его половину, вне Платонова невозможно. Я доверяю ему независимо от того, как строится его сюжет или фраза, ни на секунду не сомневаюсь, что все, о чем он пишет, так именно было и есть. Искусство тех лет вообще фантастическое по талантливости и разнообразию во всех сферах — музыке, философии, живописи. Но я и так много чего слышал живого о том времени от людей любимых и близких. В 1957 году наша квартира служила таким └странноприимным домом”, стали возвращаться из лагерей и ссылок друзья отца, они оставались, ночевали у нас и рассказывали, рассказывали. И это └теплое-пережитое” запомнилось навсегда, сделало мой взгляд на ту эпоху более стереоскопическим”.

“Компьютера у меня нет. Печатаю на машинке, по 10 — 15 раз правлю. Одна из загадок Платонова для меня в том, что он сразу писал └начисто”, в его рукописях правки практически нет”.

Виктор Шнирельман. Возвращение арийства: научная фантастика и расизм. — “Неприкосновенный запас”, 2008, № 6 (62).

“В 1970 — 1980-х годах одним из излюбленных сюжетов советской научно-фантастической литературы стал арийский миф, подхваченный целым рядом писателей-патриотов”. Далее — об издательстве “Молодая гвардия”, “Влесовой книге” и пр.

Вадим Штепа. Постхристианство и протоантичность. — “Русский Журнал”, 2009, 6 февраля <http://russ.ru>.

“Какую же альтернативу может предложить язычество? Разумеется, если его воспринимать не в качестве карикатурной пародии — как его изображают христиане и словно бы подыгрывающие им ряженые └родноверы”. Ален де Бенуа в книге └Как можно быть язычником” формулирует свое философское кредо: └Чтобы быть язычником, нет необходимости ▒верить▒ в Юпитера или Вотана — что, впрочем, ничуть не нелепее, чем верить в Яхве. Сегодняшнее язычество состоит не в возведении алтарей Аполлона или возрождении культа Одина. Напротив, оно подразумевает отныне классический способ поисков ▒умственного инструментария▒, порождением которого является религия, того внутреннего мира, к которому она отсылает, той формы восприятия мира, которую она означает. Одним словом, оно подразумевает взгляд на богов как на ▒центры ценностей▒ (X. Рихард Нибур), а на верования, предметом которых они являются, как на системы ценностей: боги и верования уходят, но ценности остаются”. О каких же ценностях, альтернативных авраамическим, здесь идет речь? Во всяком случае, ясно, что современное язычество (или, если угодно, неоязычество) призывает не к какой-то └реставрации прошлого”, но ровно наоборот — к открытию нового исторического цикла. Чем фундаментально противоречит логике христианства и ислама, проповедующих эсхатологическую перспективу. Основой такой └протоантичности” является открытое познание мира, напоминающее многоцветие эллинских философских школ, пока они еще не были скованы навязчивыми догматическими └мемами”. Только подобная воля к познанию, не подгоняющая реальность под те или иные └священные писания”, но чуткая к интуициям и парадоксам, станет адекватной стремительному усложнению современного мира”.

Эволюционные основы агрессии и примирения у человека. Лекция Марины Бутовской. — “ПОЛИТ.РУ”, 2009, 12 февраля <http://www.polit.ru>.

Полная стенограмма лекции, прочитанной известным антропологом, доктором исторических наук, заведующей Центром эволюционной антропологии Института этнологии и антропологии РАН, профессором Учебно-научного центра социальной антропологии РГГУ Мариной Бутовской 15 января 2009 года в клубе “Bilingua”.

Среди прочего она говорит: “Мы знаем, что агрессия достаточно распространена в детских коллективах. Но на самом деле в повседневной жизни существуют не совсем адекватные представления о том, какой статус занимают агрессивные дети в группе. Наши исследования и исследования других этологов свидетельствуют, что агрессивные дети часто страдают недостатком социальной компетентности. Они, как правило, занимают невысокий статус в группе. Напротив, те дети, которых можно назвать социально успешными, могут быть представлены как социально компетентные манипуляторы. Они легко умеют предотвращать агрессию, легко мирятся с недавним оппонентом, вмешиваются в конфликты других. Они поддерживают социальное равновесие. То есть они используют агрессию компетентно и по делу. Так что доминантный ребенок способен использовать комбинацию стратегий принуждения и кооперации”.

Михаил Эпштейн. Роль ошибки и опечатки в словотворчестве (Просчет как начало другого отсчета). — “Топос”, 2009, 9 февраля <http://www.topos.ru>.

“Творчество — это одновременно и внесение хаоса в старую систему, и рождение новой системы из этого хаоса. Часто именно ошибка становится модусом переключения из одной системы в другую”.

Михаил Эпштейн. Мировой бестселлер из России? В многоточии должно быть три точки, а не пять или десять... — “НГ Ex libris”, 2009, № 5, 12 февраля.

“Мне кажется, у всех мировых бестселлеров помимо общечеловечности есть еще одна общая черта: внятность, прозрачность, последовательность ступеней, плотность письма и упругость сюжета, который развертывается, как хорошо сжатая и постепенно отпускаемая пружина. Боюсь, что именно этого миру не хватает даже в лучших книгах наших лучших писателей. Если есть вдохновение и разгон, то он ведет к распылению сюжета, к туману, длиннотам, отступлениям, шаманским повторам, кривым зеркалам, словесным глыбам и ухабам, └гениальному хаосу” (как в романах В. Пелевина, Д. Быкова, О. Славниковой и других хороших и лучших). Между тем мгновенная (да и вечная) классика есть прежде всего чудо формы, лишенной всяких излишеств. (Ну а если нет вдохновения и разгона, то и говорить не о чем.) Аморфность, слабое чувство дисциплины, преобладание гения над вкусом (две равновеликие эстетические способности) — вот, мне кажется, главный изъян отечественной словесности”.

См. также: Михаил Эпштейн, “Текстуальные империи. О писательском максимализме” — “Звезда”, Санкт-Петербург, 2009, № 1 <http://magazines.russ.ru/zvezda>.

Дмитрий Юрьев. Актуальность Христа. — “Русский Журнал”, 2009, 6 февраля <http://russ.ru>.

“└Октябрьская революция” стала прежде всего трагическим поражением христианской апологетики. Именно на поле апологетики развернулась главная борьба за народные души. └Попы все врали”, └Бога нет — это медицинский факт” — вся эта цепочка примитивных, но предельно жизненных формулировок, апофеозом которых стало более позднее └космонавты в космос летали, и никакого Бога там не видели”, поддержанная предметными лекциями о └жульничестве церковников”, — вот что было брошено против веры миллионов малограмотных православных жителей рухнувшей империи. К такой — возвращающей Церковь к накалу антихристианства первых, апостольских десятилетий — силе богоборчества православная Россия оказалась не готова. Слишком много лет — и веков — провело Православие под крылом Самодержавия, слишком многое переложила Церковь на плечи └кесаря” — пусть и вполне искренне верующего во Христа”.

“Подмена Вечности └древностью” — главная причина второго великого поражения Русского Православия в ХХ веке. Неудача └Второго крещения Руси”, для которого в начале 90-х было, казалось, готово все, коренится в отказе от единственной Цели — стяжания Святаго Духа и поисков Царства будущего века — ради возвращения к ложному благополучию века минувшего, века мнимого торжества └православия-самодержавия-народности”, века искушения Церкви образом └Третьего Рима”, влекущим ее по пути └Второго Рима”, рухнувшего под ударами магометан”.

“Но на фоне споров и лжи о └несовременности” и └отсталости” Православия, посреди уходящего в пустоту └многоконфессионального” и └плюралистичного” мира сего, вблизи пропасти, в которую мощной поступью движется └закатный”, но все более могущественный и все менее способный понимать себя Запад, — Церковь Христова стоит со своими, которым так └хорошо здесь быти”: с Павлом, Петром, Иоанном и Иаковом, с Илией и Моисеем. И все они — наши современники, если только мы выберем общее время со Христом”.

Составитель Андрей Василевский

 

 

 

“Знамя”, “Литературная учеба”, “Мир Паустовского”, “Новая Польша”, “Посев”, “Русский репортер”, “Фома”, “Что читать”

Алёна Бондарева. По следам дикой собаки Динго, или О проблеме современного подросткового романа в России. — “Литературная учеба”, 2009, книга первая (январь-февраль) <http://www.lych.ru>.

“Я не могу сказать, что в нашей литературе нет понятия └подростковый роман”, но для нас оно все еще ново. Мы, люди постсоветского пространства, до сих пор думаем, что достаточно дать ребёнку собрание сочинений Льва Толстого или Максима Горького, а уж он это сам быстренько прочтёт, самостоятельно усвоит общечеловеческие ценности, потом вырастет, обязательно начнёт правильно применять их, и в нашей жизни всё станет хорошо и мило. А я вам говорю: не выйдет! Не потому что ребёнок не прочтёт — прочтёт, может быть, даже с интересом, но только не как повествование о реальной жизни, а как сказочку: мало ли что там босоногий мещанский внучок думал или делал маленький барчук, это когда ещё было...

А всё почему? С детьми, и особенно c подростками, нужно работать. Ведь как мы уже выяснили, проблематика подросткового романа тесно связана с проблемами самих детей. Сегодня тинейджерами в лучшем случае занимаются родители, в идеальном — школьные психологи. Но чаще — музыкальные каналы и Интернет. Конечно, сейчас в рамках программы └Год чтения” у библиотек появилось больше возможностей привлекать в свои недра юных читателей. Это, конечно, хорошо. Но что же они могут предложить своим посетителям? Пока только переводные подростковые романы, описывающие во многом схожую, но всё-таки иную, нежели российская, реальность.

Конечно, категорически заявлять о том, что подростковый роман у нас не водится, нельзя. В 2007 году вышла повесть детского психолога Екатерины Мурашовой └Класс коррекции”, рассказывающая о неблагополучных детях: умственно отсталых, инвалидах, заброшенных школой, а порой и родителями. Читать эту книгу просто страшно. Даже попытки Мурашовой смягчить реалии выдумкой светлого параллельного мира практически ни к чему не приводят (разве что привносят нечто искусственное в повествование). Но как бы там ни было, Мурашова сегодня чуть ли не единственный серьезный писатель, всецело ориентирующийся на подростков. Недавно ее новая книга └Гвардия тревоги” получила премию └Заветная мечта”. Что же до остальных участников этого замечательного конкурса, — как-то так складывается, что после вручения премий ни о них, ни об их книгах почему-то больше ничего не слышно. Вот и выходит, что рейтинги продаж бьёт Емец со своей └Таней Гроттер” и прочие книги-однодневки”.

Евгений Гусятинский. Реалити без шоу. Как снимать Россию без лжи, чернухи и купюр (беседа с кинодокументалистом Виталием Манским). — “Русский репортер”, 2009, № 5 (084) <http://www.rusrep.ru>.

“— У вас есть документальная трилогия про наших президентов: Горбачева, Ельцина и Путина. Вы хотели бы снять фильм про Дмитрия Медведева?

Про Медведева надо было снимать между 7 и 24 августа 2008 года.

— Почему?

Потому что в этот период он был максимально сопряжен с реальностью. Решение о вводе войск в Грузию, люди, с которыми он советовался или не советовался, сам процесс принятия решений — все это сложнейшие ситуации и действия, в которых и проявляется человек. Вообще документальное кино — это когда на твоих глазах что-то происходит. А не пересказ того, что произошло”.

Ну, про “сопряжение” и “проявление” — это, извините, наив.

Дмитрий Данилов. Мужи духовные. Попытка классификации. — “Русская жизнь”, 2009, № 1 (42) <http://www.rulife.ru>.

О типах православных христиан. Правда, если принять, что благодать Божья — поверх классификаций, то попытка — бессмысленна. А с “журналистско-наблюдательной” точки зрения — броско, точно, остроумно. Типы тут представлены такие: “крепкий хозяйственник”, “интеллигент”, “зилот” (“ревнитель не по разуму”), “нормальный православный христианин”. Местами очень эмоционально и категорично.

“└Я грешен”, └я виноват”, └я не прав”, └я не знаю” — такие словосочетания довольно редки в речи церковного интеллигента. Носится, как с писаной торбой, со своими идеями, чувствами, душевными порывами. Наплевать, когда надо, на собственные эмоции — категорически не способен. Приход антихриста среднестатистический церковный интеллигент встретит радостными восклицаниями”.

Наталья Зайцева, Александр Кан. Наше настоящее прошлое. — “Русский репортер”, 2009, № 4 (083).

Пожалуй, это самый интересный текст о Борисе Гребенщикове из читанных мною за последние годы. С игривым таким началом: “Борис Гребенщиков чем-то напоминает Льва Толстого…”.

“└Старая гвардия” так любит Гребенщикова, что пытается присвоить его, сделать неприкосновенным символом поколения 1980-х. Для нее БГ — это Свет, который не дано понять никому, кроме тех, кто, сидя на полу в задымленной кухне, пил портвейн и пел его песни под гитару. Но они упускают из виду, что выросло уже целое поколение новых поклонников — на песнях └Аквариума” 2000-х”. К тексту приложен словарь-“бестиарий”.

Андрей Зализняк. Игры доморощенных лингвистов. Подготовил Виталий Каплан. — “Фома”, 2009, № 3 <http://www.foma.ru>.

“Мы живем в эпоху торжествующего дилетантизма”. О психологии и причинах лженаучности.

Виктория Иноземцева. Орден Кассандры, или Ты знал, ты знал! — “Что читать”, 2009, № 1.

“Что до России, серьезный кризис — и не экономический, а тотальный — предсказывали многие. Тут опять-таки важно отделить злорадство проигравших (скажем, прогнозы Бориса Березовского, переносившего схлопывание └путинизма” с осени на осень) от трезвого анализа вполне доброжелательных людей. Первое предсказание о стагнации, а затем и рецессии └путиномики” сделал берлинский профессор Вольфганг Шреттель (кстати, он и кризис мировой экономики предсказал в конце девяностых). Тогда его у нас заклеймили — живо помню, как на сайте управы района Жулебино (патриотический район!) советовали западным экономистам заняться собственными проблемами. Они и занялись, и в результате кризис у них вряд ли перерастет в политический (судя хотя бы по Франции — как сказать. — П. К.). А у нас — может. Об этом в разное время предупреждали Андрей Илларионов (начиная с 2005 г.), Михаил Делягин (с 2006 г.) и Никита Кричевский (весь 2007 г.). Все они анализировали разные факторы и писали разные сценарии: Илларионов полагал, что старт кризису даст бегство инвесторов из-за неадекватной внешней политики и отсутствия демократических свобод. Делягин видел главную причину в недостаточной диверсифицированности экономики и ее сырьевом уклоне. Кричевского больше всего смущал масштаб коррупции в верхах. Прямо скажем, эти три фактора и образуют так называемую └путиномику” — они взаимно обусловлены и, в общем, синонимичны. Проблема в ином: те, кто в России дает такие прогнозы, как раз особенным авторитетом не пользуются. И не потому, что у нас не любят провидцев (как раз любят), а потому, что все провидцы принадлежат к либеральному или по крайней мере оппозиционному стану. Ибо либералы, увы, больше понимают в экономике.
Так что нынешнюю политическую ситуацию будут терпеть просто от противного — потому, что не хотят новых революций и перестроек, потому, что не хотят либералов, потому, наконец, что не верят в благотворность перемен… Один знахарь уже навредил, и теперь больной предпочитает не обращаться ни к какому врачу, надеясь, что как-нибудь пройдет само”.

Автор — специалист в области инвестиционных фондов и пенсионного страхования. И — поэт: публиковалась несколько лет тому назад и в “НМ”.

Юрий Каграманов. Стоит мир до рати? — “Посев”, 2009, № 1 <http://www.posev.de>.

Сравнительный анализ косовской и грузино-абхазской истории. О нынешних европейских самообманах.

Вероника Капустина. Щекотка. Рассказ. — “Знамя”, 2009, № 3.

В “Знамени” В. К. печатается впервые, у нас публиковались и стихи, и проза ее. Рассказу предшествует вступление Самуила Лурье (собственно и рубрика-позиция этого номера журнала так и называется “Карт-бланш Самуила Лурье”). Приведу это яркое вступление целиком. По-моему, о самом С. Л. оно говорит не меньше, чем о Веронике Капустиной.

“Прочитал — практически ничего не разобрал, только почувствовал сильное волнение. Просто от того, что так здорово написано, абсолютно ни единого лишнего не то что слова, а знака. Такой плотный текст, а точней сказать — такой твердый. Точно камень.

И носишь его в уме, как непонятную тяжесть.

Вот сейчас перечитал и поразился: какой прозрачный. Причем во всех ракурсах. Или в измерениях — не знаю, как сказать. На уровнях, пусть. Прозрачен текст, прозрачна (притом до самого конца оставаясь таинственной!) ситуация, прозрачны персонажи — не изображенные, между прочим, никак. Словно включен прибор какого-то инфразрения, и сквозь тела — да, не изображенные, но почему-то все равно источающие жар и запах, — так вот, сквозь тела, говорю, отчетливо просвечивают воспаляющие их т. н. мысли — т. е. на самом деле желания. Пытающиеся завернуться в речь, но она спадает.

Не только про жуткое предчувствие — хотя описан самый настоящий — убогий тоже по-настоящему — пир во время чумы.

Не только про тело как мучительный инструмент. Не про то, что, например, кожа страдает — от пошлости, например, — совершенно как т. н. душа (смотря у кого, конечно, — вы правы). Даже не про то, как унизительна бывает причиняемая человеком человеку боль. И в каком зловещем родстве состоят страх, стыд и смех.

А прежде всего и главным образом про такой вот странный, опасный, невыносимый способ видеть происходящее до глубины его реального смысла — вот про что эта вещь. Это очень короткий рассказ.

Отчасти жаль, что Вероника Капустина пишет по-русски. Есть страны, где проза такого класса ценится исключительно высоко”.

Максим Лаврентьев. Литература вырождения. — “Литературная учеба”, 2009, книга первая (январь-февраль).

“Требование толерантности принимает порой не только глупую, но и агрессивную форму. Так, одна моя добрая знакомая, недавно вернувшаяся в Россию из Италии, рассказала следующий любопытный эпизод. Долго живя в иноязычной среде, она пробовала писать стихи на итальянском. Естественно, с соблюдением всех необходимых, по ее мнению, технических правил. Свои поэтические опыты она решила продемонстрировать местным любителям литературы, периодически собирающимся в специализированном клубе (надо заметить, что большинство из них — люди весьма пожилые, ибо на Западе поэзией интересуются в основном пенсионеры). Каково же было удивление моей знакомой, когда вместо одобрения она услышала упрек: так — в рифму, соблюдая размер, — писать теперь нельзя, ведь это может оскорбить и унизить тех, кто так писать не умеет”.

Польско-русская война. Беседа Томаша Дятловицкого с профессором Янушем Тазбиром. — “Новая Польша”, Варшава, 2008, № 12.

Редкое и по выбору участников беседы, и по охвату тем интервью.

“— Кто первым начал не любить вторых — мы русских или они нас?

— Одновременно <…>”

Борис Пушкарев. Несостоявшаяся Россия. — “Посев”, 2008, № 12.

Рецензия на книгу Ивана Грибкова и Бронислава Каминского “Хозяин брянских лесов” (“Московский писатель”, 2008) — о т. н. “Локотской республике” — попытке самоуправления под немцами. Поразительные факты и цифры.

Дина Сабитова. Карлсон как пройденный этап. — “Что читать”, 2009, № 1.

Отличная статья о том, какие именно книги следует читать вслух младшим дошкольникам. Оказывается, многие мамы, стесняясь “малышовости”, отнимают у них именно то, что им нужно, и “перескакивают” сразу через пять ступенек, то есть через пять лет, перекармливают более “взрослой” литературой.

Тут же и представление составленной М. Ясновым детской стихотворной антологии “Я иду в школу” (СПб., 2009) с элегантной цитатой из стихов Н. Хрущевой:

Словно облака клочок —
Одуванчик,
Увидал его жучок:
“О! Диванчик!”

Александр Ткаченко. Ошибка Сальери, или О том, как рождается зависть и как с ней бороться. — “Фома”, 2009, № 3.

“Завидовать можно лишь тем, кого не любишь, к кому испытываешь пусть легкую, но все же неприязнь. А там, где есть любовь или хотя бы стремление к ней, зависти уже нет места”. На сайте “Фомы” этой статьи одного из лучших авторов журнала почему-то нет, а жаль.

Елена Фанайлова. [Говорят лауреаты “Знамени”.] — “Знамя”, 2009, № 3.

Наградили Е. Ф., в частности, за нашумевший “Балтийский дневник”.

“Я полагаю, что опыт Некрасова, как и опыт Маяковского с его открытым социальным и политическим языком (но вне идеологической ангажированности), становится актуальным для России двухтысячных с ее необуржуазным и одновременно посттоталитарным опытом. Этот опыт слишком серьезен, чтобы им пренебречь, сделать вид, что мы до сих пор существуем либо в мире либеральных и хаотических надежд девяностых, не оправдавших себя на нашей родине, либо в неоглобальном мире, либо в мире классической Европы, которой, как нам ни грустно, больше не существует, либо в универсальном азиатском мире, который тоже есть русская интеллектуальная утопия. Русским хорошо бы разобраться и со своими травмами последнего двадцатилетия, и со своим трагическим прошлым по крайней мере последнего столетия, и со своим антигуманным антирелигиозным постреволюционным опытом (нынешнее неоправославие мало что меняет в этой картине, скорее, ее путает)”.

Не правда ли, чем-то похоже на Генри Киссинджера? Вот только чем бы еще помочь этим русским, прямо не знаю, стихов-то я не пишу, за демократию не борюсь, все больше по дому.

“Для этой рефлексии можно и должно, как мне кажется, пользоваться очень простым и доступным языком, чем проще, тем лучше, примерно еще как зонги Бертольта Брехта <...> Фашизация европейского мира с начала двухтысячных не является секретом для европейских интеллектуалов и богемы. Фашизация русского мира до сих пор табу в широких русских артистических кругах. И это, полагаю, одна из причин того, почему поэтический цикл под названием └Балтийский дневник”, довольно простым языком рассказывающий о реальной встрече автора в аэропорту и в самолете с русскими фашистами (аналогичный случай по прочтении цикла рассказывала мне уважаемый автор старшего поколения, кинодраматург Наталья Рязанцева), а затем — с семьей маленького русского мента, употребляющего вполне фашистские методы в своей ежедневной работе, стал причиной истерических реакций в отношении автора и опубликовавшего его журнала └Знамя” в русском Интернете. У нас нет фашизма в его ежедневных бытовых проявлениях, как не было секса в Советском Союзе. Оставим в стороне нервические общественные реакции, русские фашисты реагируют на любое упоминание слова на букву Ф в Сети. Реакции литературного истеблишмента, литконсенсуса, не менее нервические, состоят, на мой взгляд, в неготовности признать новую реальность, которая не имеет отношения к удобной, сложившейся в уникальном постсоветском и постевропейском пространстве России модели литературы. Для меня лично возникает вопрос, который восходит к проблематике, волновавшей Дмитрия Александровича Пригова: поэт — лирическая трепетная лира, воспевающая аутические переживания персонажа (я бы сказала еще жестче: богемное ничтожество), или современный интеллектуал, конкурирующий с серьезными медиа и способный сформулировать и серьезные задачи человека в его индивидуальном переживании мира, и проблемы общества? Нравится нам это или нет, проблематика второй половины девятнадцатого века опять оказывается актуальной.

Текст └Балтийского дневника” не возникал из интеллектуальных соображений. Он физиологически, почти биологически начинается со слов, а вернее, зафиксированных ими ощущений: └Я ем водоросли, пью водоросли, за волосы пру недоросля”. Эту точку из всех известных мне читателей текста смогла обнаружить только вдова писателя Александра Гольдштейна Ирина, которая сейчас, после Сашиной смерти, начала писать выдающуюся экзистенциальную прозу, человеческая цена которой — утрата близкого человека. Из этой же точки безвозвратной утраты начинается корпус └Балтийского дневника”, обрастающий подробностями, которые человек вне личной трагедии вряд ли смог бы разглядеть и, не будучи профессиональным литератором, вряд ли смог бы их описать”.

Что ж, давайте вчитаемся в последний абзац еще раз. И еще раз... Хватит.

Михаил Холмогоров. Это же смертное дело. — “Мир Паустовского”, 2008, № 26.

“Драма казаковского почти десятилетнего молчания (речь о прозаике Юрии Казакове. — П. К.) в том, что его истерзала страсть писать словами не теми, которые нашел автор, а теми, что нашли автора. Слово найденное, пусть даже и в муках, перестало удовлетворять: в нем обнаруживается конструкция, то есть авторское своеволие. Звуков фальшивых не было, Казаков органически был неспособен писать небрежно, но были звуки лишние — только чуткое и жестокое ухо автора могло различить их. Но — различало. И перо останавливалось”.

Составитель Павел Крючков

Владимир Березин. Диалоги. М., “Livebook/Гаятри”, 2009, 640 стр., 2000 экз.

Один из самых рискованных (сказать “экспериментальных” язык не поворачивается, потому как эксперимент в литературе — это всегда протокол о намерениях, а в данном случае перед нами художественно состоявшееся явление) текстов, заставляющих вспомнить художнический азарт поиска новых форм в русской прозе 20 — 30-х годов ХХ века. Березин, писатель с уже как бы окончательно определившимся стилем, автор вполне “сюжетной” (фабульной) психологически проработанной прозы с внутренней ориентацией на историко-философский гротеск, предлагает читателю художественный текст, объектом изображения в котором (и одновременно субъектом) становится прямая речь современника. Автор предельно усложняет свои задачи, отказавшись от использования таких скрепляющих литературный текст в художественное целое средств, как сюжет, наличие персонажа, система образов, пейзаж
и т. д. “Единственное” художественное средство здесь — прямая речь в диалоге, речь как таковая. В отличие от как бы схожего по задачам текста Линор Горалик “Говорят:”, в котором каждый монолог и диалог был мини-новеллой, сверхкратким конспектом повести или романа, Березин выносит породившую диалог ситуацию на периферию повествования. Ситуация (сюжет) возникает, и развивается, и завершается здесь и сейчас, диалог в этой книге не является отражением некоего события, диалог этот и есть само событие, как бы задним числом наращивающее и образный ряд, и внешний сюжет. Каждый из березинских диалогов тоже можно было бы назвать новеллой, но в очень специфическом варианте — сюжетом этих новелл становится сюжет движения самой речи — смена интонаций, лексика, ритм и т. д. Каждый из предложенных диалогов, представляющих, грубо говоря, некий сетевой треп почти что ни о чем (дружеская пикировка, выяснение подлинного значения слов, суждение о литературе, суждение о сетевом персонаже и т. д. и т. д.), — каждый из этих диалогов имеет свой вполне локальный собственный мотив-сюжет, предполагает как бы силуэт очередного собеседника автора и некую ситуацию, в которой они общаются; и одновременно собрание этих диалогов выстраивает в книге сюжет единый, который можно было бы назвать “метасюжетом поколения”, — в книге воспроизведена и эстетически отрефлектирована стихия сетевого языка как знакового феномена нашей культуры рубежа девяностых — двухтысячных годов. Образ своего поколения, точнее, определенного состояния этого поколения, на глазах становящегося историей, создается с помощью сетевой лексики — нынешней манеры строить фразу, ее интонационных ходов, которые, в свою очередь, и есть система новейших поведенческих штампов, система востребованных Сетью ролей и масок. “Воспроизводимые” в книге диалоги — это диалоги сетевые, то есть автор обращается к уже отрефлектированному сетевым сообществом языку, к некой эстетической игре, и потому текст Березина сам по себе уже эстетическая рефлексия на рефлексию. “Мы — уникальное поколение, которое может услышать свои разговоры за много лет: они записаны и учтены. И каждое утро я повторяю чью-то фразу, что на Страшном Суде нам держать ответ согласно кэшу Яндекса” — это фраза из авторского предисловия. А вот авторское определение задач, которые он ставил перед собой: “Нам только кажется, что разговор из жизни или Сети можно безболезненно перенести на бумагу…

Ее нужно переписать.

А потом переписать еще раз.

И вот постепенно слова теряют отпечатки губ, оборачиваются бумагой, и вот они уже совершенно другие — как диалоги в пьесе.

Актеры ушли куда-то, острое словцо повисло в воздухе, потеряв своего автора. Идеи, прозвучавшие в разговоре, изменились, выросли, как дети в чужих семьях. Нет, фотографическое изображение разговора невозможно — оно все равно превращается в живопись, передержками, муаром, особой техникой печати”.

Владимир Берязев. Ангел расстояния. Стихи последних лет. Составитель Павел Крючков. Предисловие Юрия Кублановского. М., Издательство Руслана Элинина, 2009, 208 стр., 1000 экз.

Новая книга известного поэта, а также одного из организаторов литературной жизни Сибири, главного редактора “Сибирских огней” — “Кошки серы. Музы глухи. / Сумасшедшие старухи обирают лопухи. / У пивнухи └Бабьи слезы” / Рыжекудрые стрекозы кормят бомжика с руки. // Девка с фейсом Умы Турман / Стеклотарою по урнам пробавляется слегка. / А сирены воют, воют, / Крутят синей головою, мчатся к черту на рога. <…> Будет вечер, будет утро. / И разводы перламутра, и заутрени трезвон… / Бьет крылами вещий город. Подними повыше ворот. / Новый день — как новый сон”

Вениамин Блаженный. Сораспятье. М., “Время”, 2009, 416 стр., 2000 экз.

Стихи 1960 — 1990-х годов; предисловие Дмитрия Строцева, послесловие — Кирилла Анкудинова — переиздание самого полного и представительного собрания стихов, подготовленного поэтом Вениамином Михайловичем Блаженным (Айзенштадтом) (1921 — 1999) для единственного и ставшего уже библиографической редкостью издания в 1995 году — “Я хочу умереть не от скучной случайной болезни, / Поскользнуться хочу я у бездны на самом краю, / Чтобы руки и ноги мои стали крыльями в бездне / И летел не один я, а ангелов падших в строю. // Нет, непросто я жил, непростою и смерть моя будет, / И меня не обычные люди придут хоронить, — / Похоронят меня огнекрылые демоны-люди, /
В сатанинские трубы завоют над гробом они. // Ибо лбом налетел я на тайны предвечного Бога, / И рассечен мой лоб, и рубец первозданный кровав, / И меня никогда не оставят испуг и тревога, / Встанет дыбом трава над проклятьем могильного рва…”.

Мария Галина. Малая Глуша. М., “ЭКСМО”, 2009, 480 стр., 3000 экз.

Социально-психологическая и она же — фантастическая проза, воспроизводящая атмосферу жизни 70-х годов причерноморского портового города, типы людей того времени, стиль отношений и так далее — в романе, жанр которого автор определяет как “фантастическая сага времен застоя”.

Георгий Голохвастов. Гибель Атлантиды. Стихотворения. Поэма. Составление, подготовка текста В. Резвого. М., “Водолей Publishers”, 2008, 576 стр., 450 экз.

Сборник, похоже впервые так полно представляющий творчество одного из русских поэтов, творческое становление которого происходило в атмосфере модернистских течений русской поэзии начала прошлого века, а почти вся творческая жизнь прошла в эмиграции — в самом глухом на ее литературной карте регионе, вдали от литературных столиц — в США, — Георгия Владимировича Голохвастова (1882 — 1963). В сборнике помещена также статья А. Воронина “Русский эпос об Атлантиде Георгия Голохвастова и атлантическая традиция”. Послесловие Е. Витковского.

Айрис Мердок. Монахини и солдаты. Роман. Перевод с английского Валерия Минушина. М., “ЭКСМО”; “Домино”, 2009, 640 стр., 4000 экз.

Впервые на русском языке.

Такеши Китано. Мальчик. Перевод с японского Н. Мироновой. М., “Олма Медиа Групп”, 2009, 160 стр., 4000 экз.

Автобиографическая проза знаменитого кинорежиссера — триптих, который составили повести “Чемпион в кимоно с подбоем”, “Звездное гнездо”, “Окаме-сан”.

Владимир Кормер. Крот истории. М., “Время”, 2009, 800 стр., 1500 экз.

Романы “Крот истории, или Революция в республике S=F”, “Человек плюс машина”; повесть “Предания случайного семейства”; пьеса “Лифт”, статья “Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура”.

Владимир Кормер. Наследство. М., “Время”, 2009, 736 стр., 1500 экз.

Двухтомник Владимира Федоровича Кормера (1939 — 1986) — самое полное издание произведений знаменитого (поначалу — только в узких диссидентских кругах 70 — 80-х) писателя, первая официальная публикация текстов которого состоялась в 1990 году, после смерти автора, когда журнал “Октябрь” напечатал роман “Наследство”.

Виктор Пелевин. Серия: Антология Сатиры и Юмора России XX века. Т. 55. М., “ЭКСМО”, 2009, 616 стр., 10 000 экз.

Состав этого сборника представляет попытку выявления сатирической составной в творчестве Пелевина. Книгу составили: “Generation P”, “Омон Ра”, “Жизнь и приключения сарая номер XII”, “Бубен нижнего мира”, “Македонская критика французской мысли”, “Time out” и другие тексты.

Пабло Пикассо. “Желание, пойманное за хвост”, “Четыре маленькие девочки”. Перевод В. Кислова. М., “Флюид / FreeFly”, 2009, 160 стр., 2000 экз.

Пикассо как драматург — пьесы “Желание, пойманное за хвост” (1941) и “Четыре маленькие девочки” (1948).

Владимир Рецептер. Ворон в Таврическом. Книга стихов. 2008 — 2009. СПб., “Балтийские сезоны”, 2009, 80 стр., 500 экз.

Новая книга известного актера, а также поэта и прозаика — “После книги шатает. Живешь как больной. / Не по делу хохочешь. Рычишь не по делу. / И пространству, и веку еще не родной. / Тело не по душе, а душа не по телу. // Как газеты, стареют вчерашние сны. / Тихо сходят с ума дневники и заметки. / А у памяти, как у советской казны, / нарастают долги и нищают монетки. // Хорохорится время в кривых зеркалах, / красит щеки и губы продажной красоткой. / Да, витийствовать поздно… / И рано во прах… / Не пора ль в магазин за ливизовской водкой?..”

Скажи! Сборник рассказов. Составитель Марта Кетро. М., АСТ; “Астрель”, 2008, 288 стр., 10 000 экз.

Известный в сетевых — “жежешных” — кругах литератор Марта Кетро в издательской серии “Автор ЖЖОТ” продолжает представлять художественные тексты, впервые появившиеся в блогах юзеров Живого Журнала — “Мы попытались отразить все многообразие сети: под одной обложкой оказались рассказы, сказки, постмодернистские игрушки, смешные истории и кусочки автобиографий (иногда очень печальные)”; к словам составителя нужно добавить, что все отобранные для сборника тексты претендуют — и часто очень даже небезосновательно — на статус новейшей русской прозы. Авторы: Ася Датнова, Белка Браун, Алена Соколинская, Виктория Лебедева, Улья Нова, Ирина Василькова, Эльчин Сафарли, Ольга Лорина и другие.

Василий Шукшин. Генерал Малафейкин. М., АСТ; “Зебра Е”, 2009, 320 стр., 4000 экз.

Из классики русской литературы второй половины ХХ века — собрание рассказов Василия Макаровича Шукшина (1929 — 1974): “Залетный”, “Приезжий”, “Мастер”, “Танцующий Шива”, “Верую!”, “Срезал”, “Шире шаг, маэстро!”, “Обида”, “Билетик на второй сеанс” и другие.

 

Дмитрий Быков. Булат Окуджава. М., “Молодая гвардия”, 2009, 816 стр., 10 000 экз.

Хит текущего литературного сезона — биография Окуджавы, написанная лауреатом “Большой книги” Дмитрием Быковым, так же как и принесшая ему лауреатство книга о Пастернаке, для серии “Жизнь замечательных людей”. “Быков рассматривает личность своего героя на широком фоне отечественной литературы и общественной жизни, видя в нем воплощение феномена русской интеллигенции со всеми ее сильными и слабыми сторонами, достижениями и ошибками. Книга основана на устных и письменных воспоминаниях самого Булата Шалвовича, его близких и друзей, включает в себя обстоятельный анализ многих его произведений, дополнена редкими фотографиями” (от издателя).

Веселые человечки. Культурные герои советского детства. Сборник статей. Составление и редакция И. Кукулина, М. Липовецкого, М. Майофис. М., “Новое литературное обозрение”, 2008, 544 стр., 1500 экз.

По сути — коллективная монография, написанная литературоведами, антропологами, фольклористами, киноведами о культурных героях советского детства (Буратино, Незнайка, Чиполлино, Карлсон, дедушка Ленин, Электроник и др.) как явлении социокультурном. Авторы: Марк Липовецкий, Константин А. Богданов, Наталья Смолярова, Сергей Ушаков, Александр Бараш, Сергей Кузнецов и другие.

Владимир Иванов. Петербургский метафизик. Фрагмент биографии Михаила Шемякина. СПб., “Вита Нова”, 2009, 384 стр., 1000 экз.

Первая в нашей литературе попытка описать творческую биографию знаменитого художника с особенно подробным представлением его “петербургского” периода (1957 — 1971).

История Людей. Альманах. Вып. 8. Челябинск, “Губерния”, 2007, 396 стр., 999 экз.

История Людей. Альманах. Вып. 11. Челябинск, “Губерния”, 2008, 319 стр., 999 экз.

Два выпуска выходящего в Челябинске под редакцией Рустама Валеева альманаха, представляющего собой постоянно пополняющийся архив воспоминаний и разного рода текстов, которые принято называть “человеческим документом”, связанных с историей Южного Урала. Тексты эти представляют самые разные жанры: “Воспоминания провинциалки” в “Автобиографических заметках” Нины Кондратковской; “Дневник природы” Сергея Куклина, который автор вел с 1939 по 1960 год; “История моего села” (о южноуральском селе Кунашак на озере Конашакуль) Ахраха Исхакова; переписка писателя Александра Полякова с его литературными друзьями (Виталием Семиным и Леонидом Григорьяном, предисловие к этой публикации написала Инна Борисова); дневники 40-х годов и автобиографические наброски радиоинженера Льва Штюрмера, жившего в Челябинске в эвакуации; записи нагайского фольклора, сделанные Светланой Вдовиной, и т. д.

Катриона Келли. Товарищ Павлик. Взлет и падение советского мальчика-героя. Перевод с английского И. Смирновой. М., “Новое литературное обозрение”, 2009, 312 стр., 1500 экз.

Книга английской исследовательницы, получившей доступ к материалам ОГПУ по делу об убийстве братьев Морозовых (Павла и Федора) и тщательно проанализировавшей в книге эти материалы, включая историю создания советской официальной, пропагандистской, версии “подвига Павлика Морозова” и его мученической смерти; а также “перестроечную” версию тех же событий, наиболее полно изложенную в книге Юрия Дружникова, в которой Павлик Морозов предстает жадным, грязным, убогим и, возможно, умственно неполноценным подростком, убитым сотрудниками ОГПУ. Обе эти версии, по мнению исследовательницы, следует отнести к политическим мифам — “докопаться до правды о Павлике Морозове и его гибели, видимо, уже невозможно.
В третьей главе своей книги я подробно рассматриваю записи свидетельских показаний, которые представляют собой клубок взаимных обвинений, злоумышленных наветов, противоречащих самим себе свидетельств и признаний, полученных под принуждением”. Материалы дела не содержат даже подтверждения самого факта письма-доноса Павлика Морозова на отца. Наиболее убедительной кажется автору версия убийства по сугубо бытовым мотивам, связанным с предельно обострившимися имущественными спорами в семье Морозовых. Исследование реальных обстоятельств гибели Павлика Морозова в этой книге сочетается с описанием и анализом самих механизмов создания политических — советского пропагандистского, а затем контрпропагандистского — мифов на материале этой истории, “желание раскрыть западному читателю русские (в том числе советские) культурные коды, как их понимают и переживают носители этой культуры”; актуальность этой темы для современного западного читателя, замечает автор, связана еще и с некоторыми становящимися популярными формами самоорганизации сего-дняшнего западного мира.

Владимир Климов. SЮRприз. М., “Бизнес-Пресс”, 2009, 143 стр., 500 экз.

Собрание коротких эссе о людях искусства — поэтах, художниках, скульпторах, режиссерах, издателях; персонажи: Георгий Гачев, Александр Еременко, Петр Фоменко, Сергей Бирюков, Светлана Василенко, Петр Вегин, Руслан Элинин, Лена Пахомова и другие.

Юрий Лощиц. Избранное. В 3-х томах. Т. 1. М., “Городец”, 2008, 640 стр. Тираж не указан.

Избранные произведения “известного публициста, искусствоведа, прозаика и поэта — жизнеописания Григория Сковороды, Ивана Гончарова и Дмитрия Донского, исторические повести, рассказы, путевые записки и главы из книги, над которой ученый работает в настоящее время, — жизнеописание святых Кирилла и Мефодия”.

Анастасия Цветаева. Воспоминания. Авторская редакция с восстановленными купюрами. В 2-х томах. Т. 1. 1898 — 1911 годы. Издание подготовлено Ст. Айдиняном. М., “Бослен”, 2008, 816 стр., 5000 экз.

Анастасия Цветаева Воспоминания. Авторская редакция с восстановленными купюрами. В 2-х томах. Т. 2. 1911 — 1922 годы. Издание подготовлено
Ст. Айдиняном. М., “Бослен”, 2008, 800 стр., 5000 экз.

“В настоящем издании мемуары А. И. Цветаевой впервые приходят к читателю без купюр, которые ранее были сделаны по разным причинам, в том числе и цензурным. Не печатавшиеся материалы, примерно треть объема книги, представляют собой расширенные описания-характеристики ряда персонажей (многие имена здесь названы впервые, а многие герои вообще впервые явлены), различных событий из жизни семьи Цветаевых” (от издателя).

Составитель Сергей Костырко

 

 

ПЕРИОДИКА

“АПН”, “Волга”, “Время новостей”, “Город-812”, “День литературы”, “Известия — Неделя”, “Индекс/Досье на цензуру”, “Иностранная литература”, “Искусство кино”, “Культура”, “Литературная газета”, “Литературная Россия”, “Liberty.Ru/Свободный мир”, “Москва”,
“НГ Ex libris”, “Нева”, “Неприкосновенный запас”, “Новая газета”, “Октябрь”, “Органон”, “OpenSpace”, “ПОЛИТ.РУ”, “Профиль”, “Русская жизнь”, “Русский Журнал”, “Русский мир.ru”, “Русский Обозреватель”, “Русский репортер”, “Санкт-Петербургские ведомости”, “Сибирские огни”, “Топос”, “Урал”, “Частный корреспондент”, “Читаем вместе. Навигатор в мире книг”

 

Марина Абашева. Роман с рекламой: Набоков и другие. — “Неприкосновенный запас”, 2008, № 6 (62) <http://magazines.russ.ru/nz>.

“Реальным комментарием к └Лолите” могли бы стать образцы рекламы рубежа 1940 — 1950-х годов, которые мог видеть писатель, — для этого необходимо тщательное изучение как его записных книжек периода └Лолиты”, так и каталогов рекламных кампаний, фигурирующих в романе”.

Михаил Айзенберг. Тот же голос. Олег Юрьев — самый “ленинградский” из всех питерских поэтов. — “OpenSpace”, 2009, 9 февраля <http://www.openspace.ru>.

“└Сознательность словесной техники” — раритетное свойство, выделяющее Юрьева из основной массы современных авторов. Заразителен ли дурной пример новейшей прозы или виной небывалый призыв новобранцев, но сложное, живущее оттенками письмо стало почитаться за архаику и эстетство. <...> Возможно, поэтому у читателя Юрьева есть определенная проблема: достоинства его стихов так очевидны, что сами стихи не просто отнести к сегодняшнему дню, расположить в сегодняшнем, а не общем (иначе говоря, чужом) художественном пространстве. Его голос как будто капсулирован мастерством и стиховой культурой, и не сразу верится, что это действительно его голос”.

Кирилл Анкудинов. Готика Юрия Кузнецова. — “День литературы”, 2009, № 2, февраль <http://zavtra.ru/denlit/lit_index.html>.

“По ряду параметров поэма └Змеи на маяке” приближается к жанру └готической новеллы”, однако этот жанр по своей природе относится к числу прозаических; └готические новеллы”, написанные в стихотворной форме, встречаются крайне редко и, как правило, являются стилизациями. Текст Юрия Кузнецова — не стилизация, он лишен иронии, направленной на жанр”.

“Перина в постели смотрителя └набита пухом перелетных птиц”; в припадке безумия смотритель станет развеивать этот пух по всему острову. Дети примут летящий по воздуху пух за снег и с радостью начнут ловить его — вся эта сцена похожа на пародию концовки написанного двумя годами раньше стихотворения Иосифа Бродского └Осенний крик ястреба”. Отметим, что переосмысленные и жестоко спародированные цитаты из творчества И. Бродского возникают в поэзии Юрия Кузнецова уже в раннем периоде его литературной деятельности”.

Здесь же — Вячеслав Лютый, “Наследник песни. Поэма Юрия Кузнецова └Путь Христа” и ее место в современной литературе”.

Павел Басинский. Партийность как болезнь. О книге Сергея Шаргунова “Птичий грипп”. — “Москва”, 2008, № 12 <http://www.moskvam.ru>.

“Отличительная черта нового литературного поколения — они не боятся политики. <...> Ничего не боятся! Делают это как-то играючи, словно с детства к тому приучены. На мой взгляд, это даже хорошо. Дело тут не в смелости — сейчас легко быть смелым, — но в отсутствии душевной и интеллектуальной зажатости, в умении чувствовать нерв времени, содрогаться в такт с ним, не отставать, └быть в курсе”. Пока └шестидесятники” затухающими голосами все бормочут про Сталина, молодые ребята уже пять-шесть политических взглядов сменили и не боятся признаться в том, что они эдакие танцующие Шивы”.

“Однако взгляды взглядами, но, повторяю, читать прозу Сергея Шаргунова всерьез я не мог. Слишком уж все это было искусственно, но не искусно. И так было вплоть до последней книги — └Птичий грипп”. Мне кажется, здесь из Шаргунова └вылупился” серьезный писатель, со своим языком, стилем, своим мировидением, своим ощущением России”.

Сергей Беляков. Пассионарий Лимонов. — “Частный корреспондент”, 2009, 19 февраля <http://www.chaskor.ru>.

“Каждый внимательный читатель Лимонова легко убедится, что с национализмом у него нет ничего общего. Прежде всего Лимонов отрицает нацию и национальное государство. Для него это архаичные, давно отжившие формы объединения. <...> Кроме того, └русский националист” Лимонов не любит Россию и русских”.

“Самолюбование Лимонова безгранично. <...> Но это самолюбование не отдает графоманией, оно смешит, но, как ни странно, не снижает образ автора. Так уж он себя поставил. Другого Лимонова в нашей литературе нет. И не будет”.

“Вопреки распространенному мнению, Захар Прилепин не ученик Лимонова и не его эпигон. На мой взгляд, он, скорее, противоположность Лимонову. Герой Прилепина — нормальный человек, который хочет спокойно жить, растить детей, любить жену, выпивать с друзьями. Словом, он ищет нормальной жизни, тихого семейного счастья. Но само словосочетание └тихое счастье” для Лимонова оксюморон. Холодный огонь. Сухая вода. Живой труп”.

Сергей Беляков. Две души Захара Прилепина. — “Частный корреспондент”, 2009, 19 февраля.

“Знаете, что объединяет Андрея Битова, Павла Басинского, Гюнтера Грасса, Владимира Бондаренко, Дуню Смирнову? Они все любят Захара Прилепина. А если и не любят, то уж во всяком случае интересуются его творчеством и симпатизируют автору └Саньки””.

“Один недоброжелатель назвал прозу Прилепина └женской”. Он неправ. Женская проза бывает жесткой, с налетом цинизма. А проза Прилепина сентиментальна”.

“Прилепин писатель неровный, успехи у него чередуются с провалами, неудачами. Это нормально для начинающего литератора. Но Захара Прилепина уже считают зрелым мастером. Он получил несколько престижных премий. Его книги издает уже не радикальное Ad Marginem, а респектабельное АСТ. Переводят за границей. Критики числят его среди ведущих современных прозаиков. А он как был, так и остается начинающим писателем”.

Андрей Битов. Пушкин подарил нам столетие. Беседу вел Юрий Беликов. — “Литературная газета”, 2009, № 7, 18 — 24 февраля <http://www.lgz.ru>.

“Пушкина, по сути, никто по-настоящему не читает и не понимает. Ниспровергать — слишком легкий способ попадания в разряд оригинальных персон. А вот понимать — это сложнее. От Пушкина все пытались отделаться, стараясь вписать его в обязательную идеологическую структуру. Это началось с первого памятника и речи Достоевского и так до сих пор и идет: то Пушкин одно предвидел, то он предвидел другое, а в результате за пределы школьной программы и диапазона оперы его фигура не выходит и как текст не воспринимается”.

Леонид Бородин. В тумане гражданской смуты. — “Москва”, 2008, № 12.

Среди прочего — в связи с Ходорковским: “В мои времена нас, политзаключенных, было ну от силы триста-четыреста человек, и сотни миллионов советских граждан не знали о нас и знать не хотели. Мы в том никакой трагедии не видели и претензий к миллионам не имели, потому что знали, за что сидим и милости не просим, — в той или иной степени мы имели именно политические претензии к власти, так или иначе оглашали их и, отнюдь не мечтая о тюрьмах и лагерях, попадая туда каждый в свое время, принимали это как должное и неизбежное”.

Дмитрий Быков. Федин беден. Один из них. — “Русская жизнь”, 2009, № 2-3, февраль <http://www.rulife.ru>.

“Лет в двенадцать-тринадцать я посмотрел фильм Зархи по └Городам и годам” [Константина Федина] с замечательным Старыгиным в главной роли, прочел роман, и некоторое время он был у меня одним из любимых, причем въелся даже глубже, чем казалось: сочиняя в └Орфографии” пародию на типичный русский революционный эпос, я неожиданно довольно точно изложил именно фединскую фабулу — с роковой любовью и бесконечным переходом всех героев, включая главного лощеного злодея, то на сторону красных, то в стан белых, то в банду зеленых. Но штука в том, что роман Федина в самом деле похож на все революционные эпосы сразу, — старший └Серапион” создал их идеальную квинтэссенцию”.

“Серапионы провозгласили установку на сюжетную прозу, сильную фабулу, социальную остроту — и └Города и годы”, писавшиеся как демонстрационный, первый, образцовый роман нового направления, все это в себя вобрали. Тут получилось что-то вроде импровизированного салата или пиццы, куда набухано все, что есть в доме, — но поскольку и время было безнадежно эклектичным, получилось непредсказуемое соответствие. <...> Пожалуй, роман Федина — наиболее удачный (в смысле наглядности) пример романа на знаменитую тему └Интеллигенция и революция”: что делать во время революции человеку, который не хочет убивать”.

“Проблема в том, что Федин был писатель по преимуществу европейский — потому, скажем, К. Симонов и другие коллеги предпочитали именовать его именно европейцем, акцентируя элегантность и отутюженность его седовласого облика. Конечно, это не Европа, а └Европа”, книжный, адаптированный вариант, slightly abridged — настоящей-то Европой, как ни ужасно это звучит, был Эренбург, вечно лохматый, засыпанный пеплом, одетый черт-те как, очень еврейский и при этом очень монмартрский. Видимо, Эренбургу в силу его еврейской натуры особенно удавалась переимчивость — у Федина все выходило очень уж провинциально, он так и не понял, что высшим лоском является отсутствие лоска; но прозаиком он был европейским и к войне, а также к революции подходил с традиционными европейскими критериями. То есть он пытался их обсуждать в категориях добра и зла. Но с революцией так нельзя”.

“Быть литератором в современной России то же самое, что быть водителем…” Беседу вела Алена Бондарева. — “Читаем вместе. Навигатор в мире книг”, 2009, февраль <http://www.mdk-arbat.ru/magazines.aspx>.

Говорит Илья Бояшов: “История вообще является мифом. Это не наука, а творчество. Чем литературно одареннее историк, тем более интересной и захватывающей она видится. Карамзин, Ключевский, Соловьев, монах Нестор — прежде всего талантливые литераторы”.

“Дело в том, что стиль, ритм современной прозы меняется на глазах. Проза теряет свою неторопливость, вальяжность, цветистость — на смену приходит ритм, рваный, быстрый, нервозный. Язык катастрофически меняется. Первая предтеча — молодежные └sмs-ки”. Обратите внимание: одним словом, пусть даже сленгом, выражается целая гамма чувств. Достаточно одной фразы — молодежь сразу понимает — где, когда, кто, с кем, при каких обстоятельствах. Компьютерный язык появился. Сухой. Точный. Без эпитетов. Телеграфный. Огромное количество глаголов. Огромное количество англицизмов с чисто русским подтекстом. Боюсь, старшее поколение, воспитанное на классицизме, современную литературу перестанет понимать. Уже сейчас перестает”.

Януш Вишневский. “Любовь — это наркотик”. Беседу вела Юлия Бурмистрова. — “Частный корреспондент”, 2009, 14 февраля <http://www.chaskor.ru>.

“Химические структуры, возникающие в мозгу человека в состоянии влюбленности, — страшные структуры. <...> Если бы на их основе создали препарат и люди носили его в кармане, их бы сразу забрали в тюрьму. Они относятся к группе наркотиков — амфетамины, опиаты. У героина и у любви много общего в смысле химии. Их воспринимают одни и те же мозговые рецепторы”.

“Астроном сидит на пляже и наблюдает заход солнца. Он знает, что это звезда средней величины, на поверхности которой шесть тысяч градусов, он знает химический состав — дейтерий, образующий гелий, и еще много всего. Но, глядя на солнце, он испытывает некий восторг — не от знания, а от красоты момента. На любовь можно посмотреть и как поэт, и как лаборант. В своих книгах я стараюсь смотреть с обеих сторон”.

Игорь Волгин. Женщине дано иное зрение. Невеста без места: личные трудности Инны Кабыш. — “НГ Ex libris”, 2009, № 7, 26 февраля <http://exlibris.ng.ru>.

“Лермонтовское └…но странною любовью”, пушкинское └черт догадал меня родиться в России…” и т. д. — ни одного из этих самооправданий-самообвинений └не объяснит рассудок”. Инна Кабыш в своих отношениях с Родиной еще более иррациональна: └Даже если ты станешь богатой и сильной, / я буду тебя любить”. Но до этого (то бишь до богатства и силы) еще очень неблизко. А └в натуре” — метафизическая реальность (не знаешь, какая Россия метафизичнее — земная или небесная), которая диктует ставшие уже хрестоматийными строки: └Кто варит варенье в июле, / тот жить собирается с мужем…” На сакраментальный (и общенациональный) вопрос └что делать” В. В. Розанов в └Эмбрионах” ответил просто: └Если это лето — чистить ягоды и варить варенье; если зима — пить с этим вареньем чай”. Его не послушались — и спустя почти век приходится констатировать: └Кто варит варенье в России, / тот знает, что выхода нет”. <...> Надежду на будущее дает только отсутствие надежды: этот эсхатологический оптимизм, кажется, не чужд жителям страны, в которой └не больно умирать” и к которой принадлежит Инна Кабыш”.

Восстание масс. Записали Зоя Машковцева и Илья Будрайсткис. — “OpenSpace”, 2009, 4 февраля <http://www.openspace.ru>.

Говорит Валерий Подорога: “Выход из неустойчивости и хаоса 90-х годов потребовал консолидации власти, и эта консолидация началась с 2000 года (приход Путина в Кремль). Однако постепенно власти теряли обратную связь с обществом — этому, кстати, помогала мировая экономическая конъюнктура (рост мировой экономики, цены на сырье и пр.). Впервые за многие годы россияне стали жить лучше, это стало основным условием общественной стабильности, но одновременно и политической апатии. <...> Произошел натуральный обмен: радостей потребления на политические свободы. Общество без раздумий согласилось. Сегодняшний кризис, разве он не бьет прямо по этому негласному договору конца 90-х годов? Бесспорно”.

Воюют бедные, а издают богатых. Есть ли у нас военная проза? Дискуссия в редакции “Новой”. Подготовил Аркадий Бабченко. — “Новая газета”, 2009, № 17, 18 февраля <http://www.novayagazeta.ru>.

В разговоре участвовали: Илья Плеханов, писатель, издатель, главный редактор журнала “Искусство войны. Творчество ветеранов локальных войн”; Дмитрий Бак, профессор, заведующий кафедрой истории русской литературы Новейшего времени историко-филологического факультета РГГУ; Аркадий Бабченко, писатель, военный корреспондент “Новой газеты”.

Говорит Илья Плеханов: “<...> в Америке полторы тысячи периодических военных изданий. Из них около сотни принадлежат министерству обороны. Общий тираж под 12 миллионов. Это не только мемуары — именно художественная литература, книги солдат, их семей, ветеранов”.

Говорит Аркадий Бабченко: “У нас же воинская повинность лежит на касте бедных. Которых из безнадеги отправили на войну, а потом они вернулись обратно в свою безнадегу. Бог его знает, может, где-нибудь в Анадыре уже сидит новый Лев Толстой, который написал новую └Войну и мир”, но он просто не знает, что с ней делать, потому что у него Интернета даже нет. Интерес в обществе к такой литературе есть, но нет механизма продвижения автора к читателю. А те, которые могли бы пробиться в силу своих материальных возможностей, у нас не воюют”.

Говорит Дмитрий Бак: “Позволю высказать скепсис. Эти рассуждения проигрышные, аутсайдерские. То же самое говорят и фантасты, и поэты, и кто угодно еще. Я не сравниваю актуальность фантастики и военной темы. Но это риторически слабое суждение. Я абсолютно согласен с тем, что у нас отсутствуют социальные лифты, здесь и говорить нечего. Кастовость действительно превышает все сословные перегородки, существовавшие в XIX веке. Но мой вопрос: разве литература — это средство обустройства обездоленных людей? Конечно, нужно инициировать создание мемуаров, вовлекать в активную жизнь, давать ветеранам шанс. Но к литературе это имеет опосредованное отношение. Здесь мы имеем дело с двумя разными вещами: художественной правдой, литературной целесообразностью и социальными задачами. <...> Толстому говорили, что у него на Бородинском поле полки не так стоят. Несмотря на это, создано произведение гораздо более великое, чем правдивые └Севастопольские рассказы””.

Сергей Гандлевский. Мои литературные способности блуждают. Беседу вел Сергей Шаповал. — “Культура”, 2009, № 8, 26 февраля — 4 марта <http://www.kultura-portal.ru>.

“Насчет истеблишмента не знаю. Но точно знаю, что у меня неважно обстоит дело с солидностью, даже возрастной. Я, скажем, намереваюсь уступить место в метро человеку, потом спохватываюсь, что ему от силы сорок лет. Когда собирается компания, я люблю нехитрую игру: спрашивать, сколько кому на самом деле лет. Когда доходит очередь до меня, я признаюсь, что мне лет четырнадцать. С таким самоощущением трудно чувствовать себя деятелем культуры.

— Но, приходя на семинар, ты садишься не в аудиторию, а за преподавательский стол, все чаще оказываешься в президиумах. В такой роли ведь ты не можешь оставаться четырнадцатилетним?

— Нет, не могу. Но я иногда начинаю семинары с пересказа рецензии Оруэлла на автобиографию Сальвадора Дали. Он пишет, что решительно не верит ей — уж больно она триумфальна. А честная автобиография, пишет Оруэлл, — это перечень провалов и поражений. А потом я говорю студийцам: единственное, что меня — сидящего за столом — отличает от тех, кто сидит в аудитории, — что в моей жизни было больше ситуаций. Просто в силу возраста. Поэтому, возможно, и больше опыта, в том числе и профессионального, которым я готов поделиться”.

Алиса Ганиева. Дальше моря — меньше горя. — “Октябрь”, 2009, № 1 <http://magazines.russ.ru/october>.

“Тот факт, что текущая литература обращается к жанру романа-путешествия или попросту регенерирует мотивы странствия как отдельные сюжетные инъекции: неслучайно пятая книжка └Октября” за 2007 год и шестая книжка └Знамени” за 2008-й были отданы теме дороги, путешествий, — служит индикатором внутреннего самоощущения сегодняшнего человека. Современные литературные герои — люди либо потерянные, либо ищущие, либо убегающие, либо настигающие”.

Дмитрий Голынко-Вольфсон. Век живых мертвецов: XX столетие глазами зомби. О философии, этике и биополитике зомби. — “Неприкосновенный запас”, 2008, № 6 (62).

“Биовласть внедряет гибкую систему управляемости (governmentality), сосредотачиваясь уже не на карательных мерах и техниках подчинения, а на пристальной заботе о телах в их физиологических функциях; эта опека осуществляется с помощью медицинских практик, демографии, статистики, правил диеты, гигиены и профилактики. Зомби — жестокий вызов биовласти, ведь они не только игнорируются ею, но и ускользают от ее рекомендательных, а на деле — обязательных установлений. Мертвый, но прыткий зомби — это чуть ли не единственное, что не может быть присвоено биовластью и что не удается включить в сферу биополитического производства (по словам Негри и Хардта, в основу мировой Империи). Отсюда (с биополитической точки зрения) зомби можно определить как универсальное исключение, ставшее злейшим и непримиримым врагом капитализма на разных его экономических стадиях. Зомби отлучены от всех юридически-правовых норм и институтов власти, но при этом вторгаются внутрь капиталистического символического порядка, угрожая обрушить или, по крайней мере, расшатать его фундаментальные основания”.

Григорий Дашевский. О невидимости. — “Индекс/Досье на цензуру”, 2008, № 28 <http://index.org.ru>.

“Обычные горожане перемещаются по фактически дематериализованному городу, по пространству, сведенному к схеме маршрутов. У такого целиком перемещенного из царства природы в царство культуры пространства есть два важнейших свойства. Во-первых, все передвижения по такому пространству регулируются бинарной логикой └можно/нельзя” — проезд или вход либо воспрещен, либо разрешен, либо до 8.00, либо после 8.00, либо посторонним, либо всем и т. д. <...> И во-вторых, эта дискретная информация без потерь транслируется в объявления, сайты, афиши, схемы и т. д., то есть для того, чтобы это └можно/нельзя” узнать, нет нужды в личном, очном, телесном контакте с данным местом”.

“Вне городского пространства, напротив, совершенно нормальна такая фраза — └не знаю, пройдешь ли ты по этому склону; приедешь — попробуешь сам”. Если мы слышим, как автомобилисту кто-то говорит: └Не знаю, проедешь ты там на своей машине, попробуй” — мы сразу понимаем, что речь не о городе, а о загороде, деревне, одним словом, └природе”. Отсутствие определенного └можно/нельзя”; невозможность транслировать это └можно/нельзя”; необходимость личного контакта с местом, чтобы понять, доступно ли оно, — вот условия, по которым человек существует в природном пространстве. Точно по этим же условиям в большинстве случаев инвалид существует в городе. <...> Инвалид — если он не запирается в гетто своей квартиры — живет не в схеме города, а в материи города. Здания, пороги, лестницы, коридоры, бордюры превращают для него город в совокупность оврагов, ущелий, гор и пр.”.

“На каждом объявлении о выставке современного искусства, вечере современной поэзии или └круглом столе” по феминистской философии нужно ставить соответствующий знак — а поскольку все такие мероприятия большей частью передвижные, то есть выбор места проведения зависит от организаторов, то, видя перечеркнутую коляску, мы бы понимали, что организаторы (то есть те же самые └просвещенные мы”) не захотели ради потенциального и маловероятного посетителя на коляске брать на себя лишние хлопоты, искать другое помещение. И тогда присутствующие могли бы точнее определить, чего стоит критический и освободительный дискурс в наших условиях”.

Денис Драгунский. Мещанская драма. — “Искусство кино”, 2008, № 9 <http://www.kinoart.ru>.

“Самодовольное и злое личико мелкого буржуа (└мурло мещанина”, как говорил Маяковский) — неизбежный гарнир любой буржуазной демократии. Но — именно демократии. Чтоб на этой роже не нарисовались усики и челка, должна потрудиться интеллектуальная и творческая элита”.

Борис Дубин. “Осознания кризиса в стране нет”. Стокгольмский синдром по-русски: кризис пробуждает в обществе логику заложников. Беседовала Юлия Бурмистрова. — “Частный корреспондент”, 2009, 3 февраля <http://www.chaskor.ru>.

“В целом же в 2000-х годах интеллектуальное сообщество занималось самоустроением. Кто есть кто, разделение площадок. Поэтому стали работать новые премии, тусовочные мероприятия, стали обозначаться центры силы, центры притяжения, складываться некая структура и какой-то порядок, узнаваемость в поведении. Большинству стало понятно, что если хотят этого, то надо идти туда-то и т. д. Но такой порядок, хочу подчеркнуть, во многом стал складываться именно ценой утраты чувствительности к тому, что происходит за границей интеллектуального слоя. Интеллектуалы как будто бы добились некоей автономии, но потеряли социальный вес. Именно из-за потери чувствительности нынешняя российская словесность и культура (культура творческая, а не эпигонская и не конвейерная продукция) занимают довольно скромное место в сравнении с тем, какое место занимали в свое время, скажем, поэзия Маяковского или Пастернака, кино Эйзенштейна или Медведкина, театр Мейерхольда или Курбаса”.

“Издательства сами будут отказываться от резких книг, продюсеры — от резких сценариев, режиссеры — от резких спектаклей. Работает заложническая логика — не ставить никого под удар. Один из основных видов коллективизма по-российски: каждое действие продиктовано мыслью └А не будет ли нам от этого хуже?””

Олег Ермаков. Шер-Дарваз, дом часовщика. — “Нева”, Санкт-Петербург, 2009, № 2 <http://magazines.russ.ru/neva>.

“После школы Глинникову не удалось поступить в железнодорожное училище из-за зрения. Зато в армию его взяли. Здесь было какое-то судьбоносное совпадение.
В числе прочих он оказался в учебном лагере вблизи той самой страны, куда не ступала нога железнодорожника. Более того: именно для службы в этой стране и готовили новобранцев...” Из новой книги смоленского прозаика — “Арифметика войны”. Маленькую повесть и несколько рассказов из этой книги см. также в следующем номере “Нового мира”.

См. также: Олег Ермаков, “Блокнот в черной обложке” — “Октябрь”, 2009, № 1 <http://magazines.russ.ru/october>.

Наталья Иванова. Полтора процента. — “OpenSpace”, 2009, 27 февраля <http://www.openspace.ru>.

“Какие книги вы должны прочесть, прежде чем умрете? Ответом на этот вопрос задается ну очень большая — 959 страниц — книга, изданная в Лондоне. На ярком титульном листе симпатичный скелетик, скаля зубы, читает очередной фолиант, подперев родным всем читателям, характерным жестом свой набитый чужими историями череп. Книга состоит из трех разделов — до XIX века (самый краткий), XIX век, ХХ век (самый длинный) и даже век XXI: рецензии на новые книги Петера Эстерхази, Филипа Рота, Марио Варгаса Льосы, Мишеля Уэльбека, Орхана Памука… При этом — в ХХI век попали две (!) книги албанского писателя Исмаила Кадаре — обе, между прочим, первым изданием вышедшие в Тиране. Продолжаю: Амос Оз (Израиль), Ирэн Немировски (Франция), Томас Пинчон, Джонатан Литтелл, Дон Делилло… Что я искала? Своих. Кого-нибудь из современных русских писателей. И напрасно: в XXI веке таких не нашлось”.

Юлия Идлис, Саша Денисова. Поэт, рапопорт и гамаюн. — “Русский репортер”, 2009, № 7, 26 февраля <http://www.rusrep.ru>.

“<...> Полозкова-поэт любима читателями, но профессиональное литературное сообщество не торопится ее признавать. Так что доставшаяся ей премия └Неформат” в номинации └Поэзия” вполне заслуженна: vero4ka — самый настоящий неформат, только не для массовой аудитории, а для узкой группы экспертов.

— Маститыми литераторами Сеть воспринимается как пространство глобального флуда, — объясняет Вера. — Официальная иерархия в литературе — очень шовинистический институт. Премия — свидетельство того, что я была легитимизирована...”

Александр Кабаков. “Когда всем очень страшно, есть шанс, что беда пройдет стороной”. Беседовала Галина Юзефович. — “Частный корреспондент”, 2009, 23 февраля <http://www.chaskor.ru>.

“Писать прозу очень утомительно и неприятно — это занятие выедает из человека куски души. И каждый раз, закончив одну вещь, испытываешь такое опустошение, что даже думать не хочется о том, чтобы пережить это чувство еще раз. Именно поэтому я, например, полтора года — 2007-й и половину 2008-го — прозы как таковой не писал. <...> Писать прозу — это примерно как расковыривать болячку. А сочинять пьесы или киносценарии (да простят меня драматурги и сценаристы) — это все же по технологии больше похоже на разгадывание кроссвордов”.

“Есть и хорошие новости: сегодня всем очень страшно, и это, безусловно, большой плюс. Помните, как в начале 90-х все боялись гражданской войны? Этот страх был просто-
таки разлит в воздухе. <...> И ведь ничего же, в общем и целом обошлось, полноценной гражданской войны все же не случилось. А вот в 1917 году никто ничего не боялся, было много героев, готовых убивать и умирать за идею. Чем это закончилось — понятно. Сегодня нам всем очень, очень страшно. И это дает шанс на то, что беда может пройти стороной и ничего ужасного с нами не приключится”.

Николай Калягин. Чтения о русской поэзии. (Чтение седьмое.) — “Москва”, 2008, № 12.

Лекция о Катенине. Среди прочего: “Круг чтения у русскоязычных авторов сплошь и рядом шире, чем у коренных русских писателей, культурные предпочтения — тоньше. Для примера вспомним книгу С. Волкова └Диалоги с Иосифом Бродским”. Личность Бродского не кажется нам приятной. Адское самомнение нашего последнего нобелевского лауреата, его молодежная лексика (└просекать фишку”, └чувак” и т. п.), сохраненная в условиях эмиграции до седых волос, его изысканное и неистощимое сквернословие делают книгу Волкова неудобочитаемой. В русском культурном сообществе про эту книгу вообще никогда не вспоминают, признают ее как бы несуществующей. Авторитетное современное исследование М. М. Дунаева └Православие и русская литература” (в котором └русской литературе конца XX столетия” отведено без малого 300 страниц) не говорит о ней ни слова. Но в этой несуществующей книге Бродский о Катенине вспоминает! Понятно, что Бродский находит у Катенина свое — какой-то └треугольник любовный”, про который якобы └ничего более пронзительного <…> ни у кого нет”. Важно то, что Бродский Катениным задет: он с волнением говорит о нем, называет его └совершенно замечательной личностью”. Бродский к Катенину внимателен, а все остальное, скажем прямо, не в его власти. С тем же похвальным волнением, с тем же подъемом душевным Бродский говорит о Крылове, о Баратынском, о позднем Заболоцком… Очень неплохой круг русских поэтов, скажу я вам, держал в поле своего зрения покойный Иосиф Александрович! А что волнует наших культурпатриотов? Письмо одиннадцати авторов └Молодой гвардии”, напечатанное в 1969 году журналом └Огонек”? Рассказ Астафьева └Людочка”? Немытые └пассионарии” Льва Николаевича Гумилева? Где-то в этом секторе, почтенном, но и чрезвычайно все-таки узком, располагаются основные интенции людей, выбравших своей специальностью защиту русской культуры. Профессор Дунаев, скажем, не включил в свое шеститомное исследование не только Бродского с Волковым — Катенина и Крылова, Баратынского и Заболоцкого он тоже не приметил, их он тоже в свое исследование не включил”.

Продолжение следует. Начало — “Москва”, 2000, № 1, 2, 3, 4, 5, 6, 8, 9, 10; 2002, № 9, 10; 2005, № 11; 2008, № 3.

Игорь Караулов. Социогуманитарное. — “АПН”, 26 февраля <http://www.apn.ru>.

“Наемная политическая пропаганда времен постмодерна — это когда человек └пишет не то, что думает”, — не в том смысле, что думает как-то иначе, а в том смысле, что не думает вообще никак. Мозг ощущает потребность в мыслительной работе, но она без остатка удовлетворяется исполнением пожеланий заказчика — грамотным, зачастую мастерским. Думать же что-то самому — лень, неинтересно, неважно. Иногда, может быть, страшно”.

Наталья Ключарева. О стихах. — “Органон”, 2009, 14 февраля <http://organon.cih.ru>.

“Прозу я воспринимаю как ясность и достоинство. Стихи — совсем другое состояние. В них есть что-то, делающее человека жалким, невластным в самом себе, нелепым. Как будто тебя, беспомощного, вверх тормашками швыряет шторм. Со стороны это могло бы выглядеть смешным, если бы жуть происходящего не перекрывала все остальные чувства”.

Наталья Ключарева. О Тернере. — “Органон”, 2009, 14 февраля.

“Тернер увидел мир, пронизанный невидимыми силами. И все видимое вытягивается вдоль этих силовых линий, являя неявное через искажение привычных форм. Иногда эти силы приглушены, едва проступают (но всегда присутствуют) — и тогда из-под кисти Тернера выходит более или менее классический пейзаж. Но чаще они напряжены (художника привлекают именно такие моменты) — и зримый мир выходит из берегов, теряет устоявшиеся очертания, обнажает свою иллюзорность, как тютчевский покров, накинутый над бездной. Картины Тернера — это и есть пульсация бездны сквозь привычную и нестрашную видимость вещей. <...> И вдруг оказывается, что бездна залита светом. Прохладным, не обжигающим, но неожиданно — нежным. Если в картинах Тернера и есть что-то обращенное к людям, то, возможно, это весть о том, что предстоящая нам бездна по сути своей не мрак, но — свет”.

Кирилл Кобрин, Андрей Лебедев. Апология старомодности. — “Октябрь”, 2009, № 1.

Два текста — об одном. “В конечном счете вопрос о старомодности есть вопрос о нашем праве на свое время, что на практике выражается в праве на медленность. <...> Как уверяют философы, в современном развитом мире подчиненность иерархическому принципу вертикали, религиозной и социальной, сменилась демократической горизонталью политкорректно уживающихся друг с другом существ. И все же опыт такого сосуществования показывает, что уважение к ближнему своему еще не способно наполнить жизнь смыслом. Остается нечто — пустяк, сквознячок, исходящий неизвестно откуда, из-под звездного свода. Освобожденный от диктата коллективных сверхмифов мыслящий человек оставлен один на один с этим сквознячком и должен самостоятельно выбирать форму взаимодействия с ним, должен медленно переизобретать традицию и соответственно — быть старомодным(Андрей Лебедев).

“При этом └старомодный” и └устаревший” — разные вещи. Начать с того, что они принадлежат совершенно разным типам мировоззрения. Устаревшие вещи, представления, принципы, произведения искусства существуют только для тех, кто мыслит в категориях прогресса; причем — линейного прогресса. <...> Прогрессистское сознание давно перестало быть единственным, господствующим в западном мире, но оно, как ни странно, царит в мире, который мнит себя самым современным, актуальным, — в мире людей искусства, арт- и кинокритиков и им подобных. Для них тот же Гринуэй, безусловно, устарел — ведь закончилась эпоха, в которую они его записали (как бы она ни называлась, например └постмодернизм”). Точно так же устаревшими стали и фильмы, снятые дрожащей камерой, и персидские киноковры, а скоро устареют и дурацкие документальные фильмы известной политической направленности. <...> Такое направление некоторых умов породило и ответную реакцию. Появилась разновидность людей, профессионально стилизующих себя под └старомодность”. Более того, └старомодность” стала модной — о ней много рассуждают в интервью и даже пишут книги. Любопытно, что эти книги отличаются повышенной агрессией; главным орудием рассуждения в них становятся проклятия в адрес всего современного: провозглашается, скажем, ничтожность всего современного искусства или всей современной музыки. Такая агрессия выдает неуверенность, внутреннее смятение провинциального эстета, напялившего дедовский костюм в клеточку и вышедшего выгулять дядину трость; защита └великого искусства” (этики, философии, науки, религии) прошлого не выдает ничего, кроме скудоумия и скверного характера патентованного консерватора. Прежде всего потому, что он просто не понимает, о чем идет речь. Для него Бетховен лучше Филиппа Гласа только потому, что первый жил раньше, а второй — сейчас. Собственно говоря, все мертвые лучше всех живых, тогда как для сторонников └актуального искусства” все наоборот. Эти две позиции — правое и левое полушарие коллективного мозга, мыслящего в категориях линейного прогресса” (Кирилл Кобрин).

Комплекс очевидца. Леонид Юзефович — о 1990-х и о новом романе. Беседовала Елена Дьякова. — “Новая газета”, 2009, № 19, 25 февраля.

Говорит Леонид Юзефович: “В истории строить концепции тем проще, чем меньше ты знаешь. А когда погружаешься в эпоху… ни одна концепция не уцелеет при глубоком погружении. Есть же неразрешимые проблемы. Следует понимать это и не уплощать, не упрощать. Не примыкать ни к какой стороне: не потому, что эта сторона плоха, а та хороша. А потому что любая партийность — упрощение, она грозит утратой стереоскопического взгляда на жизнь. Свидетелю следует разобраться со своими чувствами и писать, уже остыв, как пишется исторический роман”.

“Я не аналитик, у меня нет аналитического дара. Я всю жизнь любил стихи и всегда считал, что единственный способ доказать, что стихотворение хорошее, — с чувством прочесть его наизусть. Никаких объективных доказательств тут нет и быть не может. Точно так же вместо анализа какого-то явления я пытаюсь воссоздать его в деталях и подобрать к нему параллели. Это чисто поэтический подход, его результатом будет не рациональное осмысление, а мерцание смыслов”.

Наум Коржавин. “Без языка”. Интервью об эмиграции и свободе, политике и стихах. Беседовал Юрий Чекалин. — “Частный корреспондент”, 2009, 27 февраля <http://www.chaskor.ru>.

“Одна дура даже написала, что я └голубь мира” и чуть ли не в эстетической области. Это чистая клевета. Я в эстетической области — человек, не принимающий терпимости. Ни в интеллектуальной, ни в эстетической. В политической — да, в политической я очень терпим. И это надо. Потому что это жизнь, устройство жизни, и нужен компромисс. А мысль — она не терпит компромисса. Она требует честности, внимательного отношения к чужой мысли, если она есть”.

Борис Куприянов. Необходимое событие истории. — “Русский Журнал”, 2009, 13 февраля <http://russ.ru>.

“Мировой кризис показал ущербность всей мировой политической и экономической системы, сложившейся в конце ХХ и начале XXI веков. Выход из кризиса эволюционным способом представляется возможным только для наивных оптимистов или временщиков, любителей └мутной воды”. Очевидно, выход из катастрофической экономической ситуации возможен только при тотальном пересмотре всех сложившихся институтов власти, экономики, управления, международных отношений. Тотальный пересмотр — это революционный пересмотр или, возможно, пересмотр при помощи революции”.

Вадим Левенталь. Жесть в Венеции. — “Санкт-Петербургские ведомости”, 2009, № 17, 2 февраля <http://www.spbvedomosti.ru>.

“В аннотации к новому роману Андрея Тургенева [“Чтобы Бог тебя разорвал изнутри на куски”], речь в котором — про актуальное искусство (контемпорари-арт), написано натурально └литературная инсталляция”. Логика безупречная: был бы роман про бандита, был бы └литературный наезд”, про стоматолога — └литературное протезирование” и так далее. Шутки шутками, но ведь бирка └роман-инсталляция” может отпугнуть не слишком радикально настроенного читателя от великолепного авантюрного романа, вот что обидно”.

Олег Матвейчев. О троянской войне, проигранной греками и выигранной Гомером. — “Liberty.Ru/Свободный мир”, 2009, 14 февраля <http://www.liberty.ru>.

“<...> греки проиграли троянскую войну, а величие Гомера, собственно, состоит в том, что он стал первым фальсификатором истории”.

“О победе впервые заявил Гомер в └Илиаде” и └Одиссее”. Затем эти произведения искусства стали классическими, и настолько классическими, что все греки знали их наизусть аж до └эпохи эллинизма” включительно. Если взять за время написание └Илиады” — 8 век до н. э., то получится, что 1000 лет все греки воспитывались только на Гомере. И уже за Гомером все остальные греки и весь мир повторяли, что греки победили троянцев. За 1000 лет это можно вбить в голову кому угодно”.

“Когда Азия в лице персов напала на Элладу, им противостояли молодые греки, знавшие Гомера назубок и верившие, что они, так же как их далекие предки, выиграют войну между Европой и Азией, как бы тяжело это ни было. Они шли в бой со стихами └Илиады” на устах и действительно победили. <...> Можно быть уверенным, что если бы Гомер не выиграл троянскую войну в стихах, греки не выиграли бы войну с персами в действительности. Насколько такие вещи, как песни, серьезны, свидетельствуют и участники нашей последней великой войны. В. Кожинов посвятил специальное исследование русским и советским военным песням, которые помогли победить фашистов, тому особому духу, который они создавали, и их великой силе. Великое ощущение, что Европа всегда побеждает Азию и исторически выше ее, навечно закрепилось у эллинов и позже было унаследовано уже Александром Македонским, Римской империей и христианской Европой вплоть до современности. Это явление получило название └европоцентризм”, и оно состоит именно в том, что европейская история является историей мира по преимуществу, тогда как история других стран и народов второстепенна и незначима собственно для свершающейся судьбы мировой истории. Легко видеть в этом некое заблуждение, некий европейский шовинизм и расизм, но реально именно после побед над персами грекам удалось создать цивилизацию, которая до сих пор на самом деле определяет развитие мировой истории, нравится кому-то это или нет”.

Татьяна Михайлова. Инъекция гламура: политика прозы Оксаны Робски. — “Неприкосновенный запас”, 2008, № 6 (62).

“Сочинения Робски дают ясное представление о том, как функционирует культура гламура, в которой счастье, тождественное статусу и успеху, отнюдь не является результатом каких бы то ни было достижений. Напротив, гламурное счастье является основанием всевозможных достижений — в случае Робски — литературного успеха”.

“Обаяние романов Робски (да и ее личности) основано на том, что она идет дальше банальностей, вроде └богатые тоже плачут”. Ее скорее интересуют поиски богатыми счастья. Наибольший интерес представляет вопрос: что же такое счастье для женщины, у которой уже есть дом за миллион долларов на Рублевке, свой собственный бизнес, роскошная машина и коллекция бриллиантов? Рискну предположить, что, во-первых, речь идет о счастье, невыразимом через материальные категории, то есть, иначе говоря, о некоем └истинном” счастье; и во-вторых, что это трансцендентальное представление артикулируется исключительно через концепцию гламура”.

“Если перестройка и последующее десятилетие предлагали реальные (хотя и весьма рискованные) возможности для социального роста как для мужчин, так и для женщин, независимо от их начального статуса, родства, состояния, то в 2000-е годы резкое снижение социальной мобильности и отчетливое затвердевание социальной структуры сопровождаются расцветом гламура как заместителя мечтаний о социальной и экономической подвижности, мечтаний, осуществление которых сегодня вновь, как когда-то в 1970 — 1980-е, представляется невозможным без помощи сверхъестественных сил, иначе говоря, магии — напомним, этимологического значения слова └гламур”. В этом видится и объяснение функции гламура как образа верховной символической власти, своего рода политеистического пантеона богов и полубогов постсоветской России: прикоснуться к их жизни могут все (и это прикосновение выдается за демократию), но войти в этот круг можно только чудом. Насколько сама Оксана Робски цинично или искренне выполняет этот социальный заказ, значения, право же, не имеет”.

Мужчина — двигатель и топливо. Разговор по душам с 22-летней поэтессой Верой Полозковой в канун 23 февраля. Беседу вела Дарья Варламова. — “Известия — Неделя”, 2009, 20 февраля <http://www.inedelya.ru/interviews>.

Говорит Вера Полозкова (<vero4ka.livejournal.com>): “Мне кажется, я скорее носитель мужской логики, чем женской. Мне надо покорять, драться, противостоять, рождать в спорах истину. То есть я могу постичь, как мужчины устроены. <...> Единственная проблема — я не люблю работать. И наше социальное устройство делает женщине скидки — ты существо уязвимое, хочешь — не работай, расти детей, занимайся творчеством. А будь я молодым человеком, стала бы раздолбаем ужасным. Была бы рокером, играла бы на бас-гитаре. <...> Жила бы одна, скорее всего — я социопат, и вряд ли это изменилось бы, будь я мужчиной”.

“Не пропустить бриллиант в куче мусора”. Беседу вел Игорь Савельев. — “Русский мир.ru”, 2009, № 2 <http://www.russkiymir.ru/ru/magazine>.

Говорит руководитель издательства “Glas” Наталья Перова: “Как я уже сказала, в англоязычных странах широкая публика хорошо знает только Толстого и Достоевского. Далее следуют разные степени просвещенности. Из современных писателей, наверное, по-прежнему лидирует Пелевин. На Западе он пошел не сразу, но сравнительно скоро, а главное — вовремя, когда интерес к России еще не угас. Акунин также полюбился во всех странах, причем не как автор массовой литературы, а как вполне серьезный писатель. Я думаю, они со временем разберутся, как это уже не раз происходило”.

“Англоязычный мир, как известно, наиболее самодостаточный по сравнению с другими странами. Ежегодно там издается 150 тыс. наименований книг, и только 3 % — это переводы, причем со всех языков. Сравните с Германией и Францией, где 30 — 35 % — это переводные книги. И хотя американские и английские литераторы редко могут жить на чистые гонорары, писательская активность в Америке настолько высока, что даже маленькие издательства получают по 100 рукописей в неделю самотеком”.

“В Америке существует немало частных и государственных программ поддержки переводов на английский с других языков. Например, недавно за счет такой программы была переведена книга Ольги Славниковой └2017”. А до этого — книга стихов Льва Рубинштейна”.

Андрей Немзер. Меня уже предупреждали. — “Время новостей”, 2009, № 23, 11 февраля <http://www.vremya.ru>.

“Изменения литературного быта, конечно, влияют на литературу. Но литературная эволюция обусловлена не только толчками извне. О том, что нельзя жить в обществе и быть свободным от общества (так заканчивает статью Чупринин), мне уже сообщали. Но └зависимые” люди живут по-разному. А └зависимые” писатели по-разному пишут. Одни — прекрасно, другие — отвратительно. Вопреки тому категорическому плюрализму, что возник задолго до 90-х и, боюсь, не утратит силы (и своеобразного обаяния) с уходом нулевых. Все действительное — разумно... Пусть цветут сто цветов... Ни одна блоха не плоха, а выше головы не прыгнет...”

См. также: Сергей Чупринин, “Нулевые: годы компромисса” — “Знамя”, 2009, № 2 <http://magazines.russ.ru/znamia>.

Андрей Немзер. Разве не чудо? Собрание сочинений Жуковского продолжает расти. — “Время новостей”, 2009, № 30, 20 февраля.

“Новый том Полного собрания сочинений и писем Жуковского (М., └Языки славянских культур”) составили стихотворные повести и сказки. По нумерации это том четвертый (логично следующий за двумя └лирическими” и └балладным”), по счету вышедших — шестой (ценнейшие, впервые полностью расшифрованные и детально прокомментированные дневники поэта — тома XIV — XV — были изданы раньше хорошо знакомых баллад). Выходить Собрание начало в 1999 году — через несколько месяцев можно будет отпраздновать первый юбилей. Есть основания надеяться (стучу по деревяшке, плюю через левое плечо), что к этой круглой дате явью станет том пятый (эпос — отрывки из └Илиады” и └Энеиды”, └Наль и Дамаянти”, └Рустем и Зораб” и проч.), а то и шестой (└Одиссея”) с седьмым (└Орлеанская дева”, └Камоэнс” и другие драматургические опыты). Тогда просвещенная общественность получит право благодушно констатировать: вся стихотворная (при любых оговорках — важнейшая) часть наследия Жуковского наконец-то представлена потенциальной читательской аудитории. Право-то просвещенная наша общественность обретет, но как им воспользуется — большой вопрос. Допускаю, что никак”.

Виктория Никифорова. Политика пустоты. — “Искусство кино”, 2008, № 9.

“В сухом остатке — позитивная программа Толстого, его новая религия. Это простая скудная еда, тяжелая бессмысленная (потому что из цели превратилась в средство) работа и чудовищные физические страдания, за счет которых пользователи получают шанс нравственно переродиться. Таким образом, мы получаем классический концентрационный лагерь — с возможными небольшими вариациями, которые в него по ходу дела вносили немцы, русские, китайцы и японцы. Главная идея концлагеря — духовное перерождение благодаря тяжелой работе и разного рода страданиям — во всей своей полноте была разработана именно Львом Николаевичем Толстым. Ну а широко разрекламированное └непротивление злу насилием” — это главная заповедь для обитателей концлагеря, чтобы не пытались взбунтоваться. Литература да и вся культурка в этом идеальном концлагере сведена к народным сказкам, тщательно обработанным графом Толстым. На входе вместо лозунга └Труд освобождает” висит что-то вроде └Страдание исправляет”. По праздникам играет музыка”.

“В массовом сознании — а Толстой стал первой иконой массовой культуры, чем и объясняется его нечеловеческое влияние на умы (Томас Манн в эссе └Гете и Толстой” убежденно пишет, что, доживи Толстой до 1914 года, он смог бы остановить войну), — писатель остался графом в посконной рубахе, который рубит дрова, тачает сапоги и косит траву вместе со своим народом. Он первый придумал и на себе продемонстрировал обаятельность облика зэка — простого небритого дядьки в валенках и тулупе, на которого благодаря его трудам и страданиям снизошла вековая мудрость”.

“Внутри каждой цивилизации сидит интеллектуальный вирус под названием └Лев Толстой” (или Лао-цзы). Он соблазняет нас отказаться от всей той дряни — материальной и духовной, которая портит нашу жизнь и наш мозг. Наверное, человеческому интеллекту необходим этот критический вирус. Но лучше все-таки его контролировать. Если он вырвется из пробирки, пространство нашей жизни, освободившись от цивилизационного мусора, станет пространством концлагеря”.

Сергей Овчаров. “Я готов ставить чеховский └Вишневый сад” еще и еще...” Интервью ведет Александра Тучинская. — “Искусство кино”, 2008, № 9.

“Уже давно сложился стереотип со времен МХТ, что комическим ключом пьесу не открыть. А ведь у Чехова написано на обложке — комедия. Чехов написал, по его выражению, водевиль, почти фарс”.

“└Вишневый сад” стоит отдельно в его необычном творчестве. Это какое-то провидческое произведение, созданное тогда, когда кино еще не было искусством, а театр современный его не удовлетворял: ни рутинно-академический, ни натуралистический по методу раннего МХТ. Может быть, он создал основу для кино будущего. Это не киносценарий, а что-то на грани с телевидением, тот вид искусства, который появится после телевидения. Не занимаясь политикой, не очень понимая современные революционные брожения, он дал и предвидение хода русской жизни”.

“И Епиходов, и Петя Трофимов — очевидные фигуры будущей революции: Петя — ее романтик, которого застрелит в подвалах хоть и тот же Епиходов. Бессмысленный, никчемный человек, доказывающий свои претензии на существование в отторгающем его обществе, заряжен отрицательной энергией, от него будет не двадцать два несчастья, а двадцать два миллиона несчастий. <...> Аня — сильная натура, из таких, как она, вырастали женщины-комиссары. Вроде Ларисы Рейснер”.

“Есть несколько версий фильма [└Сад”], но до конца из-за финансовых причин доведена только одна, самая короткая. Четырехчастная картина содержит больше комических сцен и очень соответствует формату сериала — короткие части легко смотреть современному зрителю с его клиповым сознанием. В полной версии есть некоторые сцены, которых нет у Чехова: например, Епиходов в чулане разговаривает со скрипучими своими сапогами, с которыми он борется. Словом, есть трагифарсовые решения. Для меня четырех-, трех- и двухчасовые варианты фильма — это замечательный профессиональный опыт, результат которого, скорее всего, никто никогда не увидит. Как не покажу я никому и спектакль, который снимался на видеопленку во время проб с актерами: без всяких декораций, закрывшись от всех, мы снимали версии персонажей. Это был интимный процесс погружения в материал, своеобразная лаборатория, которой не хочется делиться”.

От объяснительной к рассказу. Александр Карасев: “На войну тянет”. Беседу вел Михаил Бойко. — “НГ Ex libris”, 2009, № 7, 26 февраля.

Говорит Александр Карасев: “Я сразу столкнулся с тем, что читатели не понимают значения многих слов. Скажем, девушка не знает, что такое развод в армии, представляет себе бракоразводный процесс и не понимает, о чем речь. Это было необходимостью.
А потом стало своеобразным хобби. Позже я стал стараться больше задействовать общеупотребимый словарь. Писать вместо └берцы” — └ботинки”. Но не всегда это возможно”.

“Я имею такой тип энергетики, который мне позволяет максимально вложиться в текст на коротком отрезке времени. Одним мощным ударом. Это еще называют └коротким дыханием”. Поэтому оптимальным для меня является жанр рассказа. Чтобы мне написать роман, нужно измениться, чтобы изменился тип энергетики. Возможно, это произойдет с возрастом или как-то еще, а вероятно, не произойдет. <...> Я фактически сам не выбирал жанр. Если я начну писать повесть, все равно выйдет рассказ, причем я всегда этому рад, потому что хороший рассказ всегда лучше повести, которая скучна, растянута”.

См. также: Игорь Савельев, “Ты не генерал, и слава богу” — “Новый мир”, 2009, № 3.

Марина Палей. Каталог знаменитых симулякров from OLEG. Комментарии в имейлах к друзьям по переписке. — “Урал”, Екатеринбург”, 2009, № 2 <http://magazines.
russ.ru/ural>.

“Вполне могу представить оторопь и раздражение по поводу └Брендa” у слабо ориентированных в современном контексте. Эти скромные дегустаторы литературы, конечно, посчитают, что Олег Сивун (в дальнейшем О. С., или Автор) преподнес им буквально сатанинское яство, притом с единоличным правом на копирайт. Между тем, существуя в пределах приватизированного одиночества, любой автор нерасторжимо связан густой капиллярной сетью с уже готовыми образами живого и мертвого, которые он, в соответствии со своей природой, перерабатывает. Насчет преемственности, заимствования и переработки — Набоков писал, что помнит связь каждой своей строки с └первоисточником”. Исчерпывающей является формулировка Бродского: все мы воруем; здесь важно не у кого, а кто”.

“Итак, └Бренд” буквально └нафарширован” упомянутыми знаковыми ориентирами — в этом его шарм, кураж, блеск (безоговорочные не для всех) — и, разумеется, стиль — соответствующий художественной задаче. Конечно, └Бренд” необходимо рассматривать в контексте современной, в частности постмодернистской, литературы, включая зарубежную. Не только потому, что таковой должна быть методология добросовестного критика, но также и потому, что на это — притом эксплицитно! — указывают специфические приемы самого Автора”.

“Эта моя интродукция к тому, что не могу я написать сейчас о └Бренде” столько, сколько хотела. И потому еще эта невозможность, мягко говоря, досадна, что заслуживает └Бренд” более подробного, более въедливого и одновременно более широкого исследования. Больно уж репрезентативен. Это с одной стороны. И, несомненно, феноменален (в первом словарном значении слова └феномен”) — с другой. Этот текст создал значительный прецедент в истории русской литературы”.

Борис Парамонов. Наедине с великаншей. Сартр в русском контексте. — “Иностранная литература”, 2009, № 1 <http://magazines.russ.ru/inostran>.

“Есть книга американца Артура Менделла └Бакунин: корни апокалипсиса”: анархист Бакунин, говорит автор, отнюдь не был апостолом свободы, его анархизм — это невротическая черта человека, боящегося ответственности и не способного к какому-либо позитивному жизненному усилию; радикальные слова и нежелание отвечать за последствия своей риторики — конститутивная черта всех интеллигентов, западных включая, настаивает американец. Получается, что └дьявол”, └умный дух небытия” — всего-навсего интеллигентный невротик, в └диаболическом” открывается └человеческое, слишком человеческое”. Нужна очень большая историческая культура (которой и в Германии не было, не говоря о России), чтобы бакунинские поджоги оказались только игрой, и преимущественно └детской”. └Молотов-коктейль” — это не серьезно, это не Сталин. Май 1968-го во Франции по истечении времени оказался фильмом Бертолуччи └Сновидцы”. Приехали родители и выписали чек деткам, насосавшимся веселящего газа: настоящий конец Великой революции. Но не в детках-наркоманах этот результат, исход, точка над i, а у Бертолуччи: то, что было реальным террором (└ужасом”), превратилось в игру, в └поэзии блуждающие сны”. Это и есть культура: Бертолуччи как ответ Робеспьеру, Томас Манн — Гитлеру (или Ницше?). Кому же отвечает Сорокин — действительно Достоевскому?”

Псалтирь русского философа. Владимир Варава о литературоцентризме отечественной мысли. Беседовал Алексей Нилогов. — “НГ Ex libris”, 2009, № 6, 19 февраля.

Говорит Владимир Варава: “Радикальный этический дискурс о человеке смертном и страдающем наиболее адекватно может быть выражен не в трактатной и не в системной форме. То, что в России нет особо развитых философских систем, знак того, как высоко у нас этическое напряжение, не поддающееся выражению в какой-либо логически ограниченной форме. Примером такой аналогии на Западе является фигура Фридриха Ницше с его └стилем”, └филологией” и └поэзией””.

“Язык Андрея Платонова, в котором глубочайшие прозрения находят невероятное художественное воплощение, представляет собой один из наиболее совершенных философских языков, конгениальных отечественной философской традиции. Но это не значит, что литература и есть сама философия. Литература есть литература, а философия есть философия. Речь идет о наиболее адекватном способе выражения философских истин о человеке — истин этических. В литературе они более приемлемы, поэтому и говорят о философичности литературы и литературоцентризме философии. Так сложилось в России, а на Западе — иначе. В этой связи можно вспомнить и об └умозрении в красках”, и о философском молчании”.

Виктор Пучков. “Имперский текст” Захара Прилепина (к постановке вопроса). — “Органон”, 2009, 14 февраля <http://organon.cih.ru>.

“<...> теперешнее информационное поле давным-давно превратилось в └имперский дискурс”, без которого уже невозможно функционирование ни современных идеологических доктрин, ни культуры, ни каких-либо других сфер общественного сознания. В этой статье мы попробуем рассмотреть этот важнейший социальный феномен в контексте творчества одного из самых заметных писателей начала 21 века — Захара Прилепина”.

“Рассуждая о невероятной востребованности этого нижегородского писателя, критики и исследователи сходятся в том, что его творчество заключило в себе сразу все важные для сегодняшней культуры тенденции. Прежде всего это:

1. Прилепин — один из зачинателей └нового реализма” и └новой искренности” в современной русской литературе (первый роман этого направления — └Минус” Сенчина). Его проза чужда стилистическим вывертам, композиционным изыскам, выдуманным построениям, допущениям и фантастике. Формальная сторона его прозы практически не находит оснований для научного анализа.

2. Прилепин — в принципе достаточно жанровый автор. Его рассказы и романы — это, выражаясь по-западному, male-lit (самый близкий аналог — Ник Хорнби), └мужская проза” (характерен подзаголовок к сборнику └Ботинки, полные горячей водкой” — └Пацанские рассказы”).

3. Прилепин — выходец из мощной └литературной службы” — └Форума молодых писателей”, стартовая площадка для нового молодого писателя...”

“А имперский текст Захара Прилепина в конечном итоге оказывается дневником романтизированного, в принципе сильного, человека, не знающего, что с этой самой силой делать в насквозь патологичном мире”.

Расцвет русской национальной мысли. Историку и публицисту Сергею Сергееву идеологически близки Погодин, Катков и Струве. Беседу вел Михаил Бойко. —
“НГ Ex libris”, 2009, № 5, 12 февраля.

Говорит новый главный редактор журнала “Москва” Сергей Сергеев: “В узкоцеховом смысле, может быть, литературная критика и переживает небывалый расцвет, но └властителями дум” нынешние критики не являются. Это, конечно, связано с падением статуса литературы как таковой”.

“Честно говоря, на фоне любимой мною литературы XIX века современная словесность не вызывает у меня особого энтузиазма. Мои литературные вкусы весьма консервативны. Так же как и представления о предназначении литературы (и искусства вообще): художественно то (прошу прощения за высокопарность), что дает высокое утешение человеку в его трагическом уделе, то, что примиряет с жизнью и смертью, убедительно воспроизводит (или придумывает) красоту первой и величие второй”.

“Если реализм не включает в себя Достоевского, Гоголя, Булгакова, Гете, Гофмана, Уайльда, тогда мне такой реализм не нужен. <...> Не будучи литературоведом, я не придаю этому термину большого значения”.

“Выдающийся филолог Виктор Виноградов, когда его спрашивали о критерии хорошего литературного произведения, отвечал, слегка грассируя: └Главное, чтобы было интересно”. Хотя, конечно, значение слова └интересно” еще более расплывчато, чем значение слова └реализм”. Но, между прочим, на мой вкус, очень многие └экспериментальные” произведения безумно скучны”.

“Я лично заинтересован, чтобы этот формат [└толстого” журнала] выжил. Известно, что очень многие вещи, которые сегодня кажутся архаичными, затем переживают ренессансы. Как холодный наблюдатель скажу, что, конечно, толстые литературные журналы переживают не лучшие времена. <...> У нас бывают разные номера по уровню: иногда очень хорошие, а иногда похуже. Но даже очень хорошие номера просто не доходят до тех, кто, я не сомневаюсь, читал бы их с огромным интересом. Необходимо показать новому поколению читателей, что эта форма не мертвая, а живая, что одним Интернетом жив не будешь, что большую концептуальную статью или большой роман читать в Интернете сложно, что она требует журнального формата. Я не закрываю на трудности глаза, но мне кажется, что тираж десять тысяч для нашего журнала вполне достижим”.

Андрей Рудалев. Пустынножители. — “Урал”, Екатеринбург”, 2009, № 2 <http://magazines.russ.ru/ural>.

“Образ └пустыни” крепко закрепился в современной литературе. Ощущение давящей пустоты окружающего мира перерастает в особый поколенческий признак. Можно говорить о целом явлении переживания пустоты в литературе начала XXI века”.

“Основа романа [Прилепина] └Санькя” — вовсе не бунт, а внутренняя брань, преодоление внутренней опустошенности, душевной пустыни молодого человека, выросшего в новой России, личность которого формировалась вместе с корчами, муками становления еще не до конца оформившейся, во многом уродливой государственности. Это период, как писал в └Степном волке” Герман Гессе, └когда целое поколение оказывается между двумя эпохами, между двумя укладами жизни в такой степени, что утрачивает всякую естественность, всякую преемственность в обычаях, всякую защищенность и непорочность!””.

“Живое переживание тотального тектонического пролома стало практически общим местом в литературе: └Эта жизнь проживается между волком и вошью, между бездной и небом, между правдой и истиной, между ▒надо▒ и ▒не могу▒, между будущим и апокалипсисом, между верой и Фрейдом, между прозой и жизнью, между болью и похотью, между городом и канализацией, между возрастом и страхом, между безнадегой и молитвою о судьбе, между совестью и правдой, между ХIХ веком и пустотой...” (Сергей Чередниченко. └Потусторонники”, └Континент”, № 125). Даже личная интимная драма проецируется во внешние сферы и становится аллегорией глобального неустройства, мировой хвори, геополитического разлома, как у Василины Орловой”.

Екатерина Сальникова. Кто развлекает народ? — “Частный корреспондент”, 2009, 5 февраля <http://www.chaskor.ru>.

“Массовая культура — это моделирование такой условной реальности, которая надежно предохраняет от прямого взгляда в окружающую действительность, на достоверный мир. Причем предохраняет всех, независимо от интеллекта и душевной тонкости”.

Екатерина Сальникова. Компакт-ТВ. — “Частный корреспондент”, 2009, 20 февраля.

“Неслучайно чуть ли не каждый ведущий в конце программы просит гостей студии кратко сформулировать свои позиции, свои идеи. Подразумевается, что такому отжиму можно подвергнуть любую позицию и любые идеи и ничего с ними от этого не будет, только лучше станут. <...> Современное телевидение, даже самое замечательное, работает на продвижение идеи-предмета, идеи-результата. И все меньше совместимо с процессом развития мысли, с классическими принципами поступательного восприятия и мышления. По логике нашего ТВ, люди не думают — у них просто бывают идеи”.

Н. Санникова. Опыт переживания любви и жизни. — “Урал”, Екатеринбург, 2009, № 2.

“Как многажды отмечал поэт Олег Дозморов, стихи [Василия] Чепелева хороши уже потому, что они — о любви. Это городская любовная лирика, страдающая и осознающая невозможность прекратить это страдание, фоном которой обозначен пейзаж современного Екатеринбурга, как у Бориса Рыжего незадолго до этого местом любви и смерти был выписан промышленный постсоветский Свердловск”.

В. Н. Семенов, Н. Н. Семенов. Лошади в старом Саратове. Главы из книги. — “Волга”, Саратов, 2009, № 1-2 <http://magazines.russ.ru/volga>.

“Сильное негодование в стане извозчиков вызвало решение городской управы
устроить в городе конную железную дорогу”.

Роман Сенчин. Лабораторные работы. — “Литературная Россия”, 2009, № 7,
20 февраля <http://www.litrossia.ru>.

Среди прочего: “<...> обилие антиутопий в последние годы объясняется, на мой взгляд, не тем, что писатели стремятся заглянуть в скорое будущее страны, а незнанием действительной жизни в стране. Той повседневной, обыкновенной жизни, которая и составляет атмосферу жизни в художественном произведении. Сидеть в кабинете и сочинять куда приятней и безопасней, чем, как Золя, лезть в шахту или, как Толстой, ходить по тюрьмам”.

Алексей Слаповский. 100 лет спустя. Письма нерожденному сыну. Роман. — “Волга”, Саратов, 2009, № 1-2.

Журнальный вариант. “О, это было чудесное время! Конечно, не сравнить с пятидесятыми в смысле цивилизационного развития, но была зато спокойная патриархальность, мирная гладь перед Первой энергетической революцией, освободившей человечество от проклятия органических энергоносителей. Правда, как потом выяснилось, благоденствие пришло не навсегда, ибо большие возможности порождают гигантские проблемы. Жизнь была в общем и целом приятной. Люди передвигались очень неторопливо, имели изобилие натуральной пищи, уделяли большое внимание культуре, науке, искусству. Ты не поверишь, Никита, несмотря на то, что они жили втрое и вчетверо меньше возможного, им не жаль было времени на усвоение и потребление музыки или книг в формате 1╫1. То есть, чтобы ты понял: если симфония длится 1 ч. 30 мин., то и слушали ее 1 ч. 30 мин. В результате человек получал примерно около 5% информации по сравнению с той, что он мог освоить за то же время в развитые годы. Хотя в таком on-line environment была своя прелесть. В мировом масштабе главные союзники, США и Россия, прочно сдерживали напор основных экономических и военных соперников: мусульман Европы, арабо-израильский союз и китайский дальневосточно-сибирский оплот, придвинувшийся к предгорьям Урала. Если выделить год твоего возможного рождения, 2009-й, то он был особенно счастливым и стабильным. В США избрали первого и последнего черного президента, доказали свою толерантность и на этом надолго успокоились...”

См. также: Алексей Слаповский, “У нас убивают по вторникам” — “Новый мир”, 2009, № 1.

Игорь П. Смирнов. “Массы покорили культуру во многом благодаря изобретению кино”. Беседовал Ян Левченко. — “Частный корреспондент”, 2009, 24 февраля <http://www.chaskor.ru>.

“Я чувствую себя уставшим человеком, едва поспевающим за молодыми западными коллегами. И эти молодые, к примеру, немецкие профессора преподают студентам что угодно — историю радио, фотографии и спортивных новостей, но только не литературу. Студенты-слависты были бы счастливы, если бы с ними кто-нибудь проанализировал └Войну и мир”, но эта их мечта не сбывается. Культура текстов отошла на задний план”.

Иван Соловьев. Большевики ушли? Стратегия интеллигенции. 1918 — 1919 годы. — “Волга”, Саратов, 2009, № 1-2.

“Особое пространство для коррупции создавал декрет, национализировавший содержание банковских ячеек. В провинции эта процедура прошла довольно быстро. Алексис Бабин в своем дневнике от 7 декабря 1918 года сообщает: └Моя хозяйка присутствовала при составлении описи ее собственного сейфа. Ей удалось в продолжение этой процедуры стащить свои собственные золотые часы” (Дневник гражданской войны. Алексис Бабин в Саратове. — └Волга”, 1989, № 5. <...>). Совсем другое дело в столице — Москве. Здесь народу было побольше, и сам он побогаче. В декрете о национализации ячеек говорилось, что если содержание ячейки меньше какой-то суммы, то владелец может получить содержание ячейки назад. └Секретариат банка оказался завален прошениями на выдачу семейных реликвий. Тяжелые, мучительные сцены разыгрывались в секретариате. Разоренные, запуганные люди с раннего утра наполняли громадную приемную, справляясь о судьбе поданных ими прошений. Однако прошений было слишком много, а рассмотрение их происходило слишком медленно. Несчастные люди унижались и плакали, совали служащим взятки, что вызывало постоянные недоразумения, и, наконец, молча уходили, чтобы явиться на другой день” (Евгеньев. <...>). Ганецкий, который
к этому времени возглавлял банк, простых просителей не принимал, зато отношение к просьбам больших людей было совершенно иное. Если посетитель предоставлял письмо от Каменева, Зиновьева, Луначарского, Горького и других функционеров, содержание ячейки ему выдавалось без оценки стоимости. Постепенно это стало достоянием общественности и превратилось в неплохой бизнес. Люди были готовы отдать часть содержания собственной ячейки, чтобы хоть чего-нибудь себе вернуть. Особенно много ходатайств было от Луначарского”.

Андрей Столяров. Выбираю жизнь. — “Литературная газета”, 2009, № 6,
11 — 17 февраля <http://www.lgz.ru>.

“Человек боится не смерти, а мучительного перехода к ней, известного как └процесс умирания”: боится болезней, которые станут его терзать, боится физиологического распада, беспомощности, умственной и физической деградации. Это чисто биологический страх. Если бы смерть была подобна хлопку, после которого человек бы безболезненно исчезал, отношение к ней было бы гораздо спокойнее. Скорее всего, так и произойдет. Уже сейчас понятно, что медицина в ближайшем будущем окажется способной купировать самые неприятные стороны физического угасания. Человек будет встречать смерть в ясном рассудке, не испытывая мучений, патологически искажающих его облик. И так же понятно, что эвтаназия, сознательное прекращение жизни, сколько бы дискуссий вокруг нее ни велось, станет обычной практикой современного социального бытия”.

“Человек боится вовсе не смерти. Он боится чудовищ, которые ждут его └на той стороне”. Он боится ирреального нечеловеческого пейзажа, непрерывного ужаса, в котором будет вынужден пребывать. <...> Атеист перед лицом смерти чувствует себя намного увереннее”.

Здесь же — Игумен Вениамин (Новик), “Шаг к бессмертию”: “В христианстве вопрос о преодолении смерти решается в радикальной форме. Неслучайно Гегель назвал христианство └абсолютной религией”. <...> Вечность ощущается христианином не как то, что может иметь место когда-то в будущем, но — здесь и сейчас. Вечность нельзя приобрести, в ней можно только быть. Смерть может быть побеждена еще до наступления физической смерти. <...> Истину недостаточно знать, в ней нужно пребывать постоянно. Ибо истина в христианстве — бытийствует. Она представлена в форме не что, а кто. Умирающий христианин не просто умирает согласно биологическим законам, он преодолевает их, умирая во Христе, чая будущего воскресения с Ним. <...> С атеистическим нулем в голове умирать трудно”.

Виктор Топоров. Краса красот сломала член. — “Город-812”, 2009, № 3, 2 февраля <http://www.online812.ru>.

“Строка └Краса красот сломала член” принадлежит капитану Лебядкину из └Бесов” Достоевского. Поначалу я хотел назвать рецензию на поэтический сборник Эдуарда Лимонова └Мальчик, беги!”, только что вышедший в └Лимбусе”, └Стихами капитана Лимонова”, но потом решил, что Лимонов на меня обидится за столь низкое титулование. └Стихи генерала Лимонова” — звучало бы куда уважительнее, но и └Краса красот…” неплохо. С той, понятно, разницей, что всем массивом стихов, написанных в 2006 — 2008 гг., утверждает вождь запрещенной партии: └Не сломали мне член; нет, не сломали!””

“Сказать, будто Лимонов впал в детство (или, по Заратустре, претерпел третье — и самое счастливое — превращение), было бы, однако же, натяжкой, потому что Лимонов — при всех своих (для меня не только очевидных, но и бесспорных) уме, эрудиции и таланте — из детства никогда и не выпадал”.

Универсальный человек эпохи самиздата. О Владимире Кормере рассказывают: Александр Величанский, Анатолий Найман, Евгений Попов, Дмитрий Александрович Пригов, Дмитрий Шаховской, Николай Климонтович, Александр Корноухов, Анна Бирштейн, Мария Слоним, Борис Орешин, Борис Юдин, Юрий Кублановский. — “Октябрь”, 2009, № 1.

К 70-летию со дня рождения Владимира Кормера (1939 — 1986) — математика, философа, писателя. Вспоминает Евгений Попов: “Позднее, в долгие часы наших бесед и сопутствующих им скромных застолий, он очень интересно рассказывал мне о своем бытовании в этом идеологическом журнале [“Вопросы философии”], высоколобые сотрудники которого не чурались время от времени написать блистательный доклад какому-нибудь высокопоставленному советскому козлу, чтобы он проблеял его с высокой трибуны. Фальшивые авторы, вышедшие из народа, в знак благодарности приносили └философам” из спецраспределителей высококачественные спиртные напитки, которые в помещении редакции лились рекой. Когда Кормер подал заявление об увольнении └по собственному желанию”, его непосредственный начальник N. обнял экс-подчиненного со слезами радости на глазах: └Спасибо, Володька, что сам! Нам ведь давно велено было тебя гнать, да как-то неудобно, парень ты хороший!” Коллеги провожали Кормера └в диссиденты”, как на пенсию. Были накрыты столы, звучали тосты и пожелания счастья в его новой жизни. └Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура” — так называлась статья Кормера, напечатанная им на Западе под псевдонимом Алтаев и в какой-то степени послужившая толчком для создания сборника статей └Из-под глыб” под редакцией Солженицына, который на └глыбовских” страницах уважительно полемизировал с └Алтаевым””.

См. также: Евгений Ермолин, “Владимир Кормер, его время и его герои” — “Континент”, № 138.

См. также: Владимир Кормер, “Предания случайного семейства” — “Континент”,
№ 138 <http://magazines.russ.ru/continent>.

Елена Фанайлова. Принуждение к миру. — “OpenSpace”, 2009, 18 февраля <http://www.openspace.ru>.

“У меня есть два соображения. Одно — о том, как пережить насилие, совершаемое над тобою лично, с твоим участием; как осознать то, что в некоторых случаях ты и сам оказываешься насильником. Второе — о насилии как общественном феномене, общественном договоре. И вот последнее я сейчас чувствую гораздо острее, и оскорбляет оно меня гораздо больше”.

Игорь Фролов. Смертный грех Захара Прилепина. Нарцисс в литературе всегда ярок, потому что, любя в себе все, даже плохое, выглядит очень искренним. —
“НГ Ex libris”, 2009, № 7, 26 февраля.

“<...> Прилепин — писатель идейный. Не в смысле политики, а в том смысле, что он четко осознает главную идею своей литературы: за счастье платим несчастьем.
И старательно эту идею проводит. И тексты в этом случае делаются по рецепту: взял свою жизнь, нашел хорошее, нашел плохое, смешал — готово”.

“Кстати, о плохом и хорошем, но уже на стилистическом уровне. Автор часто вообще не озабочен поиском слов для выражения этических категорий └плохой-хороший”. Для первого существует проверенное слово └мерзкий” — └мерзкие пошлости”, └омерзительное лицо”, └мерзкое эхо поганого неумного мата”. Есть еще └отвратное юношество”, которое этим матом изъясняется. Есть и другие простые слова, прямо указующие на плохое, на содрогание героя при взгляде на все эти мерзкие лица и вещи. Это какой-то женский лексикон, я даже слышу интонации и вижу мимику женщин, передергивание плечами, с которым они произносят эти слова… Хорошему повезло не больше. Оно у Прилепина все └милое”, └замечательное”, └отличное” и просто └хорошее”. Первый рассказ в книге прямо так и начинается: └Все вокруг стало замечательным”. Мои претензии, конечно, не Прилепину, а Хемингуэю как прародителю всех этих милых, отличных и замечательных”.

Полностью статья будет опубликована в журнале “Континет”, № 139, 2009.

Андрей Хаданович. Торговцы воздухом. Эссе. — “Сибирские огни”, Новосибирск, 2009, № 2 <http://magazines.russ.ru/sib>.

“Белорусскому литератору, когда он не шибко лояльно относится к сегодняшнему политическому режиму, за редким исключением почти негде печататься, а читателю, соответственно, почти нечего читать. Потому таким важным делается фактор воздуха. Потому чрезвычайно вырастает значимость живых выступлений. Более того, эти торжества собирают чрезвычайное количество публики. 500 — 600 человек в битком набитом зале во время вечера поэзии для сегодняшнего Минска — далеко не предел. Такая публика много к чему готова: например, слушать поэзию без микрофонов, когда они отсутствуют по техническим причинам. Либо слушать читаное или пропетое слово на пленэре, когда чиновники запрещают пускать в помещение. Возможный ливень во время выступления, как ни удивительно, не станет преградой ни поэту, ни публике, а кое-кому даже подбавит энтузиазма. Но такая ситуация требует и другой поэзии — более внимательной, скажем, к стихии воздуха. Категория легкости, когда-то воспетая Итало Кальвино, — определяющая характеристика таких произведений. Повышенную роль играет анахроническая в Западной Европе, но абсолютно натуральная у нас традиционная версификация. Но традиционность эта компенсируется целым рядом приемов └завода” публики. Устное выступление требует виртуозности в ритмике. Неожиданная рифма, специальная инструментовка, игра словами, всякая формальная изобретательность и всякое нарушение ожиданий слушателей — качества, необходимые нашей сегодняшней поэзии; необходимые, извиняюсь, как воздух. <...> Я знаю молодого стихотворца, который считает главным критерием настоящей лирики способность хорошо запоминаться, сразу ложиться наизусть, — и целиком его понимаю. Не сумеешь прозвучать в плохих акустических условиях и запомниться с первого прослушивания — второй возможности может и не быть”.

Егор Холмогоров. О снах и вере. [Мельница. Дикие травы. Navigator Records. 2009.] — “Русский Обозреватель”, 2009, 24 февраля <http://www.rus-obr.ru>.

“Любите ли вы └Мельницу” так, как люблю ее я? Это вряд ли. Весной 2003 года в мой кабинет в редакции └Консерватора” ворвался мой добрый знакомый, назовем его М., и положил мне на стол самодельный диск со словами: └Послушай, это совершенно потрясающая русская фошистская группа” (в персональной мифологии этого знакомого слово └фошистский” не имело отношения ни к каким зигам-загам и значило примерно то же, что у ведущих └Эха Москвы”, говорящих это с обратным знаком, — то есть русское хорошего качества, не имеющее ничего общего с навязанными нашей родине псевдообщечеловеческими культурными и идейными трендами). Отношение мое к пытавшимся играть в этой парадигме группам было, мягко говоря, скептичным — └идеологическая правильность”, порой с довольно отвратительным душком, там явно главенствовала над качеством. Поэтому, вставляя диск в плеер (помните, мы тогда ходили с такими лепешками на поясе?), я ожидал не слишком многого... И попал в потрясающий волшебный и мифологический мир, где слово и звук переплелись в неразрывном единстве не хуже, чем Полоз с его невестой. Попал в свой мир, который кто-то из абстрактных философских конструкций мановением руки превратил в песню... Переживание от первой встречи с └На Север”, └Оборотнем”, └Дверьми Тамерлана”, └Господином горных дорог” может понять только тот, кто сам пережил нечто подобное. └Ну ладно, — подумал я, — поете вы хорошо. Но как выглядите? Наверняка песни пишет сутулый мальчик-очкарик, а поет долговязая брюнетка с длинными, плохо промытыми волосами, воображающая себя Грейс Слик”. Каков опять же был мой шок, когда, открыв сайт группы (по счастью, он у нее имелся, └Мельница”, и это вновь поколенческий признак, рано сделала ставку на Интернет), я увидел фотографии белокурой небожительницы, воплощенного идеала умной русской красоты. Стало понятно, что └Мельница” — наше все. Эта музыка, эти слова, этот образ должны стать музыкой, словами и образом поколения. Что если есть └Мельница”, то, значит, есть зачем жить и ради чего бороться за будущее”.

“Человечеству недолго осталось отравлять планету”. Беседу вел Владимир Емельяненко. — “Профиль”, 2009, № 5, 16 февраля <http://www.profile.ru>.

Говорит Людмила Улицкая: “<...> со времен молодости задумываюсь об эволюции человека как биологического вида и строю по этому поводу проекты. Я не обзавелась термином └постхьюман”, но еще в те времена, когда занималась генетикой — это было около сорока лет тому назад, — считала, что человечество вступило в фазу острого видообразования. <...> По моим догадкам того времени, возникнет два подвида (вида, может быть) вроде элоев и морлоков, по Уэллсу. Такая перспектива и по сей день кажется мне не менее реалистической, чем ваш transhuman. Совершить рывок от hоmo sapiens к transhuman в состоянии люди, вооруженные высокими технологиями, большими средствами (в сегодняшней ситуации язык не поворачивается сказать └деньгами”, в этой области тоже идет грандиозное переформатирование) и другими ресурсами. Что происходит дальше — страшно выговорить. Я только намекнула на кошмар, который может начаться с момента разделения на высших и низших. <...> Существование одновременно постчеловека и человека вызывает в моей душе глубокий протест. В общем, пожалуй, я останусь с теми моими собратьями, которым не хватит денег на преобразование своего организма в человекомашину”.

См. также: Людмила Улицкая, “Надо учиться жить в новых обстоятельствах” (беседу вел Дмитрий Бавильский) — “Частный корреспондент”, 2009, 9 февраля <http://www.chaskor.ru>.

Владимир Шаров. Я пишу, чтобы увидеть и почувствовать что-то новое. Беседу вела Татьяна Ковалева. — “Культура”, 2009, № 6, 12 — 18 февраля.

“В 14 лет я прочитал Платонова. Отцу тогда подарили совсем └слепую” копию └Котлована”. С того момента он самый важный для меня писатель из тех, кто формировал представление о мире, за исключением, может быть, еще Артема Веселого, если говорить о революции и Гражданской войне. Думаю, понять русский ХХ век, особенно первую его половину, вне Платонова невозможно. Я доверяю ему независимо от того, как строится его сюжет или фраза, ни на секунду не сомневаюсь, что все, о чем он пишет, так именно было и есть. Искусство тех лет вообще фантастическое по талантливости и разнообразию во всех сферах — музыке, философии, живописи. Но я и так много чего слышал живого о том времени от людей любимых и близких. В 1957 году наша квартира служила таким └странноприимным домом”, стали возвращаться из лагерей и ссылок друзья отца, они оставались, ночевали у нас и рассказывали, рассказывали. И это └теплое-пережитое” запомнилось навсегда, сделало мой взгляд на ту эпоху более стереоскопическим”.

“Компьютера у меня нет. Печатаю на машинке, по 10 — 15 раз правлю. Одна из загадок Платонова для меня в том, что он сразу писал └начисто”, в его рукописях правки практически нет”.

Виктор Шнирельман. Возвращение арийства: научная фантастика и расизм. — “Неприкосновенный запас”, 2008, № 6 (62).

“В 1970 — 1980-х годах одним из излюбленных сюжетов советской научно-фантастической литературы стал арийский миф, подхваченный целым рядом писателей-патриотов”. Далее — об издательстве “Молодая гвардия”, “Влесовой книге” и пр.

Вадим Штепа. Постхристианство и протоантичность. — “Русский Журнал”, 2009, 6 февраля <http://russ.ru>.

“Какую же альтернативу может предложить язычество? Разумеется, если его воспринимать не в качестве карикатурной пародии — как его изображают христиане и словно бы подыгрывающие им ряженые └родноверы”. Ален де Бенуа в книге └Как можно быть язычником” формулирует свое философское кредо: └Чтобы быть язычником, нет необходимости ▒верить▒ в Юпитера или Вотана — что, впрочем, ничуть не нелепее, чем верить в Яхве. Сегодняшнее язычество состоит не в возведении алтарей Аполлона или возрождении культа Одина. Напротив, оно подразумевает отныне классический способ поисков ▒умственного инструментария▒, порождением которого является религия, того внутреннего мира, к которому она отсылает, той формы восприятия мира, которую она означает. Одним словом, оно подразумевает взгляд на богов как на ▒центры ценностей▒ (X. Рихард Нибур), а на верования, предметом которых они являются, как на системы ценностей: боги и верования уходят, но ценности остаются”. О каких же ценностях, альтернативных авраамическим, здесь идет речь? Во всяком случае, ясно, что современное язычество (или, если угодно, неоязычество) призывает не к какой-то └реставрации прошлого”, но ровно наоборот — к открытию нового исторического цикла. Чем фундаментально противоречит логике христианства и ислама, проповедующих эсхатологическую перспективу. Основой такой └протоантичности” является открытое познание мира, напоминающее многоцветие эллинских философских школ, пока они еще не были скованы навязчивыми догматическими └мемами”. Только подобная воля к познанию, не подгоняющая реальность под те или иные └священные писания”, но чуткая к интуициям и парадоксам, станет адекватной стремительному усложнению современного мира”.

Эволюционные основы агрессии и примирения у человека. Лекция Марины Бутовской. — “ПОЛИТ.РУ”, 2009, 12 февраля <http://www.polit.ru>.

Полная стенограмма лекции, прочитанной известным антропологом, доктором исторических наук, заведующей Центром эволюционной антропологии Института этнологии и антропологии РАН, профессором Учебно-научного центра социальной антропологии РГГУ Мариной Бутовской 15 января 2009 года в клубе “Bilingua”.

Среди прочего она говорит: “Мы знаем, что агрессия достаточно распространена в детских коллективах. Но на самом деле в повседневной жизни существуют не совсем адекватные представления о том, какой статус занимают агрессивные дети в группе. Наши исследования и исследования других этологов свидетельствуют, что агрессивные дети часто страдают недостатком социальной компетентности. Они, как правило, занимают невысокий статус в группе. Напротив, те дети, которых можно назвать социально успешными, могут быть представлены как социально компетентные манипуляторы. Они легко умеют предотвращать агрессию, легко мирятся с недавним оппонентом, вмешиваются в конфликты других. Они поддерживают социальное равновесие. То есть они используют агрессию компетентно и по делу. Так что доминантный ребенок способен использовать комбинацию стратегий принуждения и кооперации”.

Михаил Эпштейн. Роль ошибки и опечатки в словотворчестве (Просчет как начало другого отсчета). — “Топос”, 2009, 9 февраля <http://www.topos.ru>.

“Творчество — это одновременно и внесение хаоса в старую систему, и рождение новой системы из этого хаоса. Часто именно ошибка становится модусом переключения из одной системы в другую”.

Михаил Эпштейн. Мировой бестселлер из России? В многоточии должно быть три точки, а не пять или десять... — “НГ Ex libris”, 2009, № 5, 12 февраля.

“Мне кажется, у всех мировых бестселлеров помимо общечеловечности есть еще одна общая черта: внятность, прозрачность, последовательность ступеней, плотность письма и упругость сюжета, который развертывается, как хорошо сжатая и постепенно отпускаемая пружина. Боюсь, что именно этого миру не хватает даже в лучших книгах наших лучших писателей. Если есть вдохновение и разгон, то он ведет к распылению сюжета, к туману, длиннотам, отступлениям, шаманским повторам, кривым зеркалам, словесным глыбам и ухабам, └гениальному хаосу” (как в романах В. Пелевина, Д. Быкова, О. Славниковой и других хороших и лучших). Между тем мгновенная (да и вечная) классика есть прежде всего чудо формы, лишенной всяких излишеств. (Ну а если нет вдохновения и разгона, то и говорить не о чем.) Аморфность, слабое чувство дисциплины, преобладание гения над вкусом (две равновеликие эстетические способности) — вот, мне кажется, главный изъян отечественной словесности”.

См. также: Михаил Эпштейн, “Текстуальные империи. О писательском максимализме” — “Звезда”, Санкт-Петербург, 2009, № 1 <http://magazines.russ.ru/zvezda>.

Дмитрий Юрьев. Актуальность Христа. — “Русский Журнал”, 2009, 6 февраля <http://russ.ru>.

“└Октябрьская революция” стала прежде всего трагическим поражением христианской апологетики. Именно на поле апологетики развернулась главная борьба за народные души. └Попы все врали”, └Бога нет — это медицинский факт” — вся эта цепочка примитивных, но предельно жизненных формулировок, апофеозом которых стало более позднее └космонавты в космос летали, и никакого Бога там не видели”, поддержанная предметными лекциями о └жульничестве церковников”, — вот что было брошено против веры миллионов малограмотных православных жителей рухнувшей империи. К такой — возвращающей Церковь к накалу антихристианства первых, апостольских десятилетий — силе богоборчества православная Россия оказалась не готова. Слишком много лет — и веков — провело Православие под крылом Самодержавия, слишком многое переложила Церковь на плечи └кесаря” — пусть и вполне искренне верующего во Христа”.

“Подмена Вечности └древностью” — главная причина второго великого поражения Русского Православия в ХХ веке. Неудача └Второго крещения Руси”, для которого в начале 90-х было, казалось, готово все, коренится в отказе от единственной Цели — стяжания Святаго Духа и поисков Царства будущего века — ради возвращения к ложному благополучию века минувшего, века мнимого торжества └православия-самодержавия-народности”, века искушения Церкви образом └Третьего Рима”, влекущим ее по пути └Второго Рима”, рухнувшего под ударами магометан”.

“Но на фоне споров и лжи о └несовременности” и └отсталости” Православия, посреди уходящего в пустоту └многоконфессионального” и └плюралистичного” мира сего, вблизи пропасти, в которую мощной поступью движется └закатный”, но все более могущественный и все менее способный понимать себя Запад, — Церковь Христова стоит со своими, которым так └хорошо здесь быти”: с Павлом, Петром, Иоанном и Иаковом, с Илией и Моисеем. И все они — наши современники, если только мы выберем общее время со Христом”.

Составитель Андрей Василевский

 

 

 

“Знамя”, “Литературная учеба”, “Мир Паустовского”, “Новая Польша”, “Посев”, “Русский репортер”, “Фома”, “Что читать”

Алёна Бондарева. По следам дикой собаки Динго, или О проблеме современного подросткового романа в России. — “Литературная учеба”, 2009, книга первая (январь-февраль) <http://www.lych.ru>.

“Я не могу сказать, что в нашей литературе нет понятия └подростковый роман”, но для нас оно все еще ново. Мы, люди постсоветского пространства, до сих пор думаем, что достаточно дать ребёнку собрание сочинений Льва Толстого или Максима Горького, а уж он это сам быстренько прочтёт, самостоятельно усвоит общечеловеческие ценности, потом вырастет, обязательно начнёт правильно применять их, и в нашей жизни всё станет хорошо и мило. А я вам говорю: не выйдет! Не потому что ребёнок не прочтёт — прочтёт, может быть, даже с интересом, но только не как повествование о реальной жизни, а как сказочку: мало ли что там босоногий мещанский внучок думал или делал маленький барчук, это когда ещё было...

А всё почему? С детьми, и особенно c подростками, нужно работать. Ведь как мы уже выяснили, проблематика подросткового романа тесно связана с проблемами самих детей. Сегодня тинейджерами в лучшем случае занимаются родители, в идеальном — школьные психологи. Но чаще — музыкальные каналы и Интернет. Конечно, сейчас в рамках программы └Год чтения” у библиотек появилось больше возможностей привлекать в свои недра юных читателей. Это, конечно, хорошо. Но что же они могут предложить своим посетителям? Пока только переводные подростковые романы, описывающие во многом схожую, но всё-таки иную, нежели российская, реальность.

Конечно, категорически заявлять о том, что подростковый роман у нас не водится, нельзя. В 2007 году вышла повесть детского психолога Екатерины Мурашовой └Класс коррекции”, рассказывающая о неблагополучных детях: умственно отсталых, инвалидах, заброшенных школой, а порой и родителями. Читать эту книгу просто страшно. Даже попытки Мурашовой смягчить реалии выдумкой светлого параллельного мира практически ни к чему не приводят (разве что привносят нечто искусственное в повествование). Но как бы там ни было, Мурашова сегодня чуть ли не единственный серьезный писатель, всецело ориентирующийся на подростков. Недавно ее новая книга └Гвардия тревоги” получила премию └Заветная мечта”. Что же до остальных участников этого замечательного конкурса, — как-то так складывается, что после вручения премий ни о них, ни об их книгах почему-то больше ничего не слышно. Вот и выходит, что рейтинги продаж бьёт Емец со своей └Таней Гроттер” и прочие книги-однодневки”.

Евгений Гусятинский. Реалити без шоу. Как снимать Россию без лжи, чернухи и купюр (беседа с кинодокументалистом Виталием Манским). — “Русский репортер”, 2009, № 5 (084) <http://www.rusrep.ru>.

“— У вас есть документальная трилогия про наших президентов: Горбачева, Ельцина и Путина. Вы хотели бы снять фильм про Дмитрия Медведева?

Про Медведева надо было снимать между 7 и 24 августа 2008 года.

— Почему?

Потому что в этот период он был максимально сопряжен с реальностью. Решение о вводе войск в Грузию, люди, с которыми он советовался или не советовался, сам процесс принятия решений — все это сложнейшие ситуации и действия, в которых и проявляется человек. Вообще документальное кино — это когда на твоих глазах что-то происходит. А не пересказ того, что произошло”.

Ну, про “сопряжение” и “проявление” — это, извините, наив.

Дмитрий Данилов. Мужи духовные. Попытка классификации. — “Русская жизнь”, 2009, № 1 (42) <http://www.rulife.ru>.

О типах православных христиан. Правда, если принять, что благодать Божья — поверх классификаций, то попытка — бессмысленна. А с “журналистско-наблюдательной” точки зрения — броско, точно, остроумно. Типы тут представлены такие: “крепкий хозяйственник”, “интеллигент”, “зилот” (“ревнитель не по разуму”), “нормальный православный христианин”. Местами очень эмоционально и категорично.

“└Я грешен”, └я виноват”, └я не прав”, └я не знаю” — такие словосочетания довольно редки в речи церковного интеллигента. Носится, как с писаной торбой, со своими идеями, чувствами, душевными порывами. Наплевать, когда надо, на собственные эмоции — категорически не способен. Приход антихриста среднестатистический церковный интеллигент встретит радостными восклицаниями”.

Наталья Зайцева, Александр Кан. Наше настоящее прошлое. — “Русский репортер”, 2009, № 4 (083).

Пожалуй, это самый интересный текст о Борисе Гребенщикове из читанных мною за последние годы. С игривым таким началом: “Борис Гребенщиков чем-то напоминает Льва Толстого…”.

“└Старая гвардия” так любит Гребенщикова, что пытается присвоить его, сделать неприкосновенным символом поколения 1980-х. Для нее БГ — это Свет, который не дано понять никому, кроме тех, кто, сидя на полу в задымленной кухне, пил портвейн и пел его песни под гитару. Но они упускают из виду, что выросло уже целое поколение новых поклонников — на песнях └Аквариума” 2000-х”. К тексту приложен словарь-“бестиарий”.

Андрей Зализняк. Игры доморощенных лингвистов. Подготовил Виталий Каплан. — “Фома”, 2009, № 3 <http://www.foma.ru>.

“Мы живем в эпоху торжествующего дилетантизма”. О психологии и причинах лженаучности.

Виктория Иноземцева. Орден Кассандры, или Ты знал, ты знал! — “Что читать”, 2009, № 1.

“Что до России, серьезный кризис — и не экономический, а тотальный — предсказывали многие. Тут опять-таки важно отделить злорадство проигравших (скажем, прогнозы Бориса Березовского, переносившего схлопывание └путинизма” с осени на осень) от трезвого анализа вполне доброжелательных людей. Первое предсказание о стагнации, а затем и рецессии └путиномики” сделал берлинский профессор Вольфганг Шреттель (кстати, он и кризис мировой экономики предсказал в конце девяностых). Тогда его у нас заклеймили — живо помню, как на сайте управы района Жулебино (патриотический район!) советовали западным экономистам заняться собственными проблемами. Они и занялись, и в результате кризис у них вряд ли перерастет в политический (судя хотя бы по Франции — как сказать. — П. К.). А у нас — может. Об этом в разное время предупреждали Андрей Илларионов (начиная с 2005 г.), Михаил Делягин (с 2006 г.) и Никита Кричевский (весь 2007 г.). Все они анализировали разные факторы и писали разные сценарии: Илларионов полагал, что старт кризису даст бегство инвесторов из-за неадекватной внешней политики и отсутствия демократических свобод. Делягин видел главную причину в недостаточной диверсифицированности экономики и ее сырьевом уклоне. Кричевского больше всего смущал масштаб коррупции в верхах. Прямо скажем, эти три фактора и образуют так называемую └путиномику” — они взаимно обусловлены и, в общем, синонимичны. Проблема в ином: те, кто в России дает такие прогнозы, как раз особенным авторитетом не пользуются. И не потому, что у нас не любят провидцев (как раз любят), а потому, что все провидцы принадлежат к либеральному или по крайней мере оппозиционному стану. Ибо либералы, увы, больше понимают в экономике.
Так что нынешнюю политическую ситуацию будут терпеть просто от противного — потому, что не хотят новых революций и перестроек, потому, что не хотят либералов, потому, наконец, что не верят в благотворность перемен… Один знахарь уже навредил, и теперь больной предпочитает не обращаться ни к какому врачу, надеясь, что как-нибудь пройдет само”.

Автор — специалист в области инвестиционных фондов и пенсионного страхования. И — поэт: публиковалась несколько лет тому назад и в “НМ”.

Юрий Каграманов. Стоит мир до рати? — “Посев”, 2009, № 1 <http://www.posev.de>.

Сравнительный анализ косовской и грузино-абхазской истории. О нынешних европейских самообманах.

Вероника Капустина. Щекотка. Рассказ. — “Знамя”, 2009, № 3.

В “Знамени” В. К. печатается впервые, у нас публиковались и стихи, и проза ее. Рассказу предшествует вступление Самуила Лурье (собственно и рубрика-позиция этого номера журнала так и называется “Карт-бланш Самуила Лурье”). Приведу это яркое вступление целиком. По-моему, о самом С. Л. оно говорит не меньше, чем о Веронике Капустиной.

“Прочитал — практически ничего не разобрал, только почувствовал сильное волнение. Просто от того, что так здорово написано, абсолютно ни единого лишнего не то что слова, а знака. Такой плотный текст, а точней сказать — такой твердый. Точно камень.

И носишь его в уме, как непонятную тяжесть.

Вот сейчас перечитал и поразился: какой прозрачный. Причем во всех ракурсах. Или в измерениях — не знаю, как сказать. На уровнях, пусть. Прозрачен текст, прозрачна (притом до самого конца оставаясь таинственной!) ситуация, прозрачны персонажи — не изображенные, между прочим, никак. Словно включен прибор какого-то инфразрения, и сквозь тела — да, не изображенные, но почему-то все равно источающие жар и запах, — так вот, сквозь тела, говорю, отчетливо просвечивают воспаляющие их т. н. мысли — т. е. на самом деле желания. Пытающиеся завернуться в речь, но она спадает.

Не только про жуткое предчувствие — хотя описан самый настоящий — убогий тоже по-настоящему — пир во время чумы.

Не только про тело как мучительный инструмент. Не про то, что, например, кожа страдает — от пошлости, например, — совершенно как т. н. душа (смотря у кого, конечно, — вы правы). Даже не про то, как унизительна бывает причиняемая человеком человеку боль. И в каком зловещем родстве состоят страх, стыд и смех.

А прежде всего и главным образом про такой вот странный, опасный, невыносимый способ видеть происходящее до глубины его реального смысла — вот про что эта вещь. Это очень короткий рассказ.

Отчасти жаль, что Вероника Капустина пишет по-русски. Есть страны, где проза такого класса ценится исключительно высоко”.

Максим Лаврентьев. Литература вырождения. — “Литературная учеба”, 2009, книга первая (январь-февраль).

“Требование толерантности принимает порой не только глупую, но и агрессивную форму. Так, одна моя добрая знакомая, недавно вернувшаяся в Россию из Италии, рассказала следующий любопытный эпизод. Долго живя в иноязычной среде, она пробовала писать стихи на итальянском. Естественно, с соблюдением всех необходимых, по ее мнению, технических правил. Свои поэтические опыты она решила продемонстрировать местным любителям литературы, периодически собирающимся в специализированном клубе (надо заметить, что большинство из них — люди весьма пожилые, ибо на Западе поэзией интересуются в основном пенсионеры). Каково же было удивление моей знакомой, когда вместо одобрения она услышала упрек: так — в рифму, соблюдая размер, — писать теперь нельзя, ведь это может оскорбить и унизить тех, кто так писать не умеет”.

Польско-русская война. Беседа Томаша Дятловицкого с профессором Янушем Тазбиром. — “Новая Польша”, Варшава, 2008, № 12.

Редкое и по выбору участников беседы, и по охвату тем интервью.

“— Кто первым начал не любить вторых — мы русских или они нас?

— Одновременно <…>”

Борис Пушкарев. Несостоявшаяся Россия. — “Посев”, 2008, № 12.

Рецензия на книгу Ивана Грибкова и Бронислава Каминского “Хозяин брянских лесов” (“Московский писатель”, 2008) — о т. н. “Локотской республике” — попытке самоуправления под немцами. Поразительные факты и цифры.

Дина Сабитова. Карлсон как пройденный этап. — “Что читать”, 2009, № 1.

Отличная статья о том, какие именно книги следует читать вслух младшим дошкольникам. Оказывается, многие мамы, стесняясь “малышовости”, отнимают у них именно то, что им нужно, и “перескакивают” сразу через пять ступенек, то есть через пять лет, перекармливают более “взрослой” литературой.

Тут же и представление составленной М. Ясновым детской стихотворной антологии “Я иду в школу” (СПб., 2009) с элегантной цитатой из стихов Н. Хрущевой:

Словно облака клочок —
Одуванчик,
Увидал его жучок:
“О! Диванчик!”

Александр Ткаченко. Ошибка Сальери, или О том, как рождается зависть и как с ней бороться. — “Фома”, 2009, № 3.

“Завидовать можно лишь тем, кого не любишь, к кому испытываешь пусть легкую, но все же неприязнь. А там, где есть любовь или хотя бы стремление к ней, зависти уже нет места”. На сайте “Фомы” этой статьи одного из лучших авторов журнала почему-то нет, а жаль.

Елена Фанайлова. [Говорят лауреаты “Знамени”.] — “Знамя”, 2009, № 3.

Наградили Е. Ф., в частности, за нашумевший “Балтийский дневник”.

“Я полагаю, что опыт Некрасова, как и опыт Маяковского с его открытым социальным и политическим языком (но вне идеологической ангажированности), становится актуальным для России двухтысячных с ее необуржуазным и одновременно посттоталитарным опытом. Этот опыт слишком серьезен, чтобы им пренебречь, сделать вид, что мы до сих пор существуем либо в мире либеральных и хаотических надежд девяностых, не оправдавших себя на нашей родине, либо в неоглобальном мире, либо в мире классической Европы, которой, как нам ни грустно, больше не существует, либо в универсальном азиатском мире, который тоже есть русская интеллектуальная утопия. Русским хорошо бы разобраться и со своими травмами последнего двадцатилетия, и со своим трагическим прошлым по крайней мере последнего столетия, и со своим антигуманным антирелигиозным постреволюционным опытом (нынешнее неоправославие мало что меняет в этой картине, скорее, ее путает)”.

Не правда ли, чем-то похоже на Генри Киссинджера? Вот только чем бы еще помочь этим русским, прямо не знаю, стихов-то я не пишу, за демократию не борюсь, все больше по дому.

“Для этой рефлексии можно и должно, как мне кажется, пользоваться очень простым и доступным языком, чем проще, тем лучше, примерно еще как зонги Бертольта Брехта <...> Фашизация европейского мира с начала двухтысячных не является секретом для европейских интеллектуалов и богемы. Фашизация русского мира до сих пор табу в широких русских артистических кругах. И это, полагаю, одна из причин того, почему поэтический цикл под названием └Балтийский дневник”, довольно простым языком рассказывающий о реальной встрече автора в аэропорту и в самолете с русскими фашистами (аналогичный случай по прочтении цикла рассказывала мне уважаемый автор старшего поколения, кинодраматург Наталья Рязанцева), а затем — с семьей маленького русского мента, употребляющего вполне фашистские методы в своей ежедневной работе, стал причиной истерических реакций в отношении автора и опубликовавшего его журнала └Знамя” в русском Интернете. У нас нет фашизма в его ежедневных бытовых проявлениях, как не было секса в Советском Союзе. Оставим в стороне нервические общественные реакции, русские фашисты реагируют на любое упоминание слова на букву Ф в Сети. Реакции литературного истеблишмента, литконсенсуса, не менее нервические, состоят, на мой взгляд, в неготовности признать новую реальность, которая не имеет отношения к удобной, сложившейся в уникальном постсоветском и постевропейском пространстве России модели литературы. Для меня лично возникает вопрос, который восходит к проблематике, волновавшей Дмитрия Александровича Пригова: поэт — лирическая трепетная лира, воспевающая аутические переживания персонажа (я бы сказала еще жестче: богемное ничтожество), или современный интеллектуал, конкурирующий с серьезными медиа и способный сформулировать и серьезные задачи человека в его индивидуальном переживании мира, и проблемы общества? Нравится нам это или нет, проблематика второй половины девятнадцатого века опять оказывается актуальной.

Текст └Балтийского дневника” не возникал из интеллектуальных соображений. Он физиологически, почти биологически начинается со слов, а вернее, зафиксированных ими ощущений: └Я ем водоросли, пью водоросли, за волосы пру недоросля”. Эту точку из всех известных мне читателей текста смогла обнаружить только вдова писателя Александра Гольдштейна Ирина, которая сейчас, после Сашиной смерти, начала писать выдающуюся экзистенциальную прозу, человеческая цена которой — утрата близкого человека. Из этой же точки безвозвратной утраты начинается корпус └Балтийского дневника”, обрастающий подробностями, которые человек вне личной трагедии вряд ли смог бы разглядеть и, не будучи профессиональным литератором, вряд ли смог бы их описать”.

Что ж, давайте вчитаемся в последний абзац еще раз. И еще раз... Хватит.

Михаил Холмогоров. Это же смертное дело. — “Мир Паустовского”, 2008, № 26.

“Драма казаковского почти десятилетнего молчания (речь о прозаике Юрии Казакове. — П. К.) в том, что его истерзала страсть писать словами не теми, которые нашел автор, а теми, что нашли автора. Слово найденное, пусть даже и в муках, перестало удовлетворять: в нем обнаруживается конструкция, то есть авторское своеволие. Звуков фальшивых не было, Казаков органически был неспособен писать небрежно, но были звуки лишние — только чуткое и жестокое ухо автора могло различить их. Но — различало. И перо останавливалось”.

Составитель Павел Крючков

 

ИЗ ЛЕТОПИСИ “НОВОГО МИРА”

Май

15 лет назад — в № 5 за 1994 год напечатана “Одиссея” Евгения Федорова.

70 лет назад — в № 5 за 1939 год напечатана пьеса Леонида Леонова “Волк. (Бегство Сандукова)”.

Версия для печати