Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2009, 4

Свет в камне

Перевод с украинского Натальи Бельченко

Игорь Рымарук родился в 1958 году в селе Мякоты Хмельницкой области в семье учителей. Окончил факультет журналистики Киевского национального университета имени Тараса Шевченко. Жил в Киеве, последние два года — преимущественно во Львове. Долгое время был главным редактором журнала “Сучасн╗сть”, заведовал редакцией современной украинской литературы в издательстве “Дн╗про”, составил антологию украинской поэзии “Восьмидесятники” (1990, Эдмонтон). Его переводы классической и современной русской поэзии на украинский язык признаны образцовыми.

В 2002 году Рымарук стал лауреатом Национальной премии имени Тараса Шевченко за книгу стихов “Дiва Обида”. Переведен на многие языки мира.

Рымарук — автор семи стихотворных книг, один из самых значительных и легендарных поэтов своего поколения, его манеру отличают
насыщенная метафоричность и интеллектуализм.

Осенью 2008 года Игоря Рымарука сбила машина. 3 октября он умер во львовской больнице.

В настоящей подборке представлены стихи из книг разных лет. На русском языке публикуются впервые.
 

*     *

 *

темной ночью когда даже сна не рассмотришь
ищешь тропку забытую в диких травах
мчишь как пес по следам неизвестным и сонным
к речке к черному камню с которого жены
несчетно окровавленных рубах перестирали

на холодную воду пугливые руки бросаешь
молчалива вода и темна и настолько тревожна
что стальной чешуей покрываются сонные рыбы
да и ветры бродячие к берегу жмутся
а твоя голова непутевая кружится водоворотом

грузными брызгами с вербы листву срезает
камень залит волною следы исчезают с тропинки
а твоим загребущим рукам жалко каждую каплю
ибо кажется что упадешь на рассвете в те дикие травы
и у мамы воды для рубахи твоей не найдется

и боишься за мир этот как за младенца грудного
и с горбатого дна собираешь расколотый голос
и побег самый малый целуешь как будто прощаясь
и тропинку находишь пока не поднимется солнце
и не снимет им словно яйцом твой испуг одинокая верба
 
 

*     *

 *

…в село над морем де такий глухий Едем
де яблук виплеканих крадена оскома
де просто йдем але здається що грядем
де вже б╗да але здається просто втома

де вже мовчання але ще здається плач
де вже не бачать нас а чути ще см╗ються
де чорн╗ пси безсмертн╗ страж╗ темних дач
про нашу смерть ╗з давн╗х в╗рш╗в д╗знаються...

*

…в село над морем где глухой Эдем вдвоем
где яблок краденых оскомина осталась
где лишь идем а с виду кажется грядем
где ждет беда а с виду кажется усталость

где ждет молчанье но пока похоже плач
где нас не видно но еще вполсмеха слышно
где псы бессмертная охрана темных дач
о нашей смерти знают из стихов давнишних...
 
 

*     *

 *

Седы гривы зарниц,
а дорога — узлами…
Слышу клич: “Оглянись!”
Но ведь пусто за нами?

Лишь опока золы —
золотыми степями,
что вконец поросли
соляными столпами.

Затоптала сполна
неземная расплата
старые письмена,
новые письменята.

Гнев подсек у корней
всё, что жило веками.
К бликам древних огней
обращаются камни.

Свiтло в каменi

Н╗би вчора криницю
засипало листям по саму цямрину —
а вже двер╗ в б╗ле не прочинити:
          каменя хтось
          прикотив п╗д пор╗г?
Шелест╗ння, кроки... — горищем нипає?

Голка, загублена вл╗тку в с╗н╗,
знайшлась: у долон╗ стримить.

Причулось, напевно:
немає н╗кого... Для кого ц╗єї днини
все, що п╗д листям ╗ сн╗гом, згадувати,
          пшеницю терти,
          гор╗хи лущити,
празникову сорочку в скрин╗ шукати?

Що там гор╗ло, мак чи калина? —
попелище на п╗врукава.

Буде всм╗хатися легко,
буде в острах вертатися, як у д╗воцтво,
вс╗х — малих ╗ старих — по╗менно скликати,
          а св╗тло в камен╗
          засв╗тить для того,
кого не назвала... хто — єдиний — прийде.

*

Свет в камне

Как будто вчера колодец
засыпало листвою по самый сруб —
а уж двери в белое не отворить:
          камень кто-то
          подкатил под порог?
Шелест, шаги… — чердаком блуждает?

Иголка, пропавшая летом в сене,
нашлась: вонзилась в ладонь.

Послышалось, верно:
нет никого… Для кого в этот день
все, что под листвой и под снегом, вспоминать,
          пшеницу тереть,
          орехи лущить,
праздничную рубаху искать в сундуке?

Что там горело, мак ли, калина? —
пепелище на полрукава.

Будет невесомо улыбаться,
в страх возвращаться, как в девичество,
всех — от мала до велика — созывать поименно,
          а свет в камне
          для того засветит,
кого не назвала… кто — единственный — придет.

На Щекавице[1]

Тут, на Щекавице, кровь свою слышу студеную.
Вижу: раздвигает кусты перепутанных жил на деснице.
Знаю: вспыхивает холодом, как топор у костра…
Считаю зарубки на взгляде своем ветвистом:
первая — от сабли, последняя — от уст любимых.

Кудлатый вечер выкорчевывает из горла слово,
что корнями в каменную землю вцепилось.
В проломе памяти чертов омут бесится!..
Вверху наливается теменью птица, внизу
кружится благовест, как листопад
                              в узком горле звонницы.

Напротив, на Хоревице, острая трава дымится:
пряди красные с черным — будто вышивка…
Десницу студеную влагаю в белый рукав дымов,
горячую левую к любимым устам прилагаю,
пусть не почувствуют на моем лице забрала.

Сдерживаю крик в смятенной груди:
взгляд на ветру гудит, падает птица,
в водовороте пена, словно на храпе коня…
Не приходи со мною сюда! — ведь тут,
на Щекавице, кровь свою слышу студеную.

 
 
 

*     *

 *

Эти дни
          летучим пеплом
                    сгинули
на днепровских склонах…
а порой
          повечерья
кто-то — снег ли, Киев ли —
отыскал под легкою золой
дня лоскут…
Когда они горели —
          пренебрег ты ими,
                    а теперь
так лелеешь, словно той неделей
сможешь залатать века потерь.
 
 
 
 
 

 

Фрагменты киевского снегопада

                              …внезапный
обвал зимы — такой слепящий, что
соборы замерли и стали золотым
фундаментом высокой и плывучей
архитектуры снегопада; то же,
что прежде временем звалось, напрасно
искало берегов, путей движенья
в той белой тьме.

                              …в той белой тьме хотел
я добрым псом быть или беспричинным
ребячьим смехом.

                              …то, что называлось
когда-то временем, искало берегов
напрасно; над Днепром мое лицо
взошло, и в свете, словно в клетке, очи
как ястребы носились, вырывались
вослед орде из-под бровей, в снега
когтистым перебитым взглядом.

                              …думал
окном, скорее — шторой у окна
побыть, баюкать теплые две тени —
мужчину с женщиной, ведущих разговор
о снегопаде.

                                        …плыл в той белой тьме
свечою, задыхался черным ртом
пещеры, стлался, словно жадный мох
уступами стены, метался в медной
деснице летописца, падал на
пергамент навзничь, будто это слово
потятое.

                                        …в высокой и плывучей
архитектуре снегопада голос
качнулся колокольней.

                                        …бысть печаль
и снегопад, неопалимых птиц
светлейший паче!..
 
 

Бельченко Наталья Юльевна родилась в 1973 году в Киеве. Окончила филологический факультет Киевского национального университета им. Тараса Шевченко. Лауреат премии имени Николая Ушакова (Национального союза писателей Украины). Автор пяти стихотворных книг; к двум последним — “Зверек в ландшафте” (Киев, 2006) и “Ответные губы” (Москва, 2008) — авторами предисловий были Иван Жданов и Данила Давыдов. Стихи переводились на европейские языки, входили в антологии. Живет в Киеве. В “Новом мире” печатается впервые.

 


[1]* Щекавица, Хоревица — древние киевские горы.

Версия для печати