Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2009, 11

МР3

Солоух Сергей – писатель. Родился в 1959 году. Окончил Кузбасский политехнический институт. Автор нескольких книг прозы. Печатался в журналах “Новый мир”, “Знамя” и других периодических изданиях. Живет в Кемерове.

 

Я никогда не верил в прогресс. Не то чтобы с порога отвергал email, bluetooth и GPS, а просто не допускал и мысли, что вот набор каких-то протоколов, реализованный на уровне полупроводникового кристалла, возьмет и вдруг развеет мировую печаль. И соответственно, изменит литературу, которая подобно лайковой перчатке, без искаженья формы и уж тем более подмены содержания, лишь нежность придает руке прекрасной незнакомки.

В 1977-м первым и единственным на курсе выучившись программировать на языке ассемблера ЭЦВМ Наири-2, я не согрелся у большого ящика с трудолюбивыми клопами транзисторов и резисторов. Лампочки подмигивали, но звезд не заменяли. Чуть позже прикинуться живородящим пыталось устройство алфавитно-цифровой печати машины БЭСМ-6. В многопроходном режиме накладывая “ж” на “м”, трудолюбивое силилось совладать с печальным образом Спасителя или загадочным Джоконды. Зима и лето восьмидесятого от этого местами не менялись, лишь упростилось целеуказание. Место системщика на ВЦ легко и просто определялось по длинному и грязноватову рушнику машинной вышивки на белой стене. Но битово-байтовая гадина не сдавалась. Летом восемьдесят пятого я впервые увидел, как ЕС-1040 производит стихи. Это был Гумилев одними заглавными буквами “Я КОНКВИСТАДОР В ПАНЦИРЕ ЖЕЛЕЗНОМ”. Во-первых, и до того сомнений не было, а во-вторых, мучительно напоминало табличку “НЕ ВЛЕЗАЙ, УБЬЕТ”. Читать и любить не хотелось, хотелось обойти.

В 1992-м вместо электронного приказа из центрального офиса Новосибирской фондовой биржи я получил персональное послание из Университета Южной Калифорнии, Лос-Анджелес. Нечаянно, за продажей ваучеров, выяснилось, что Релком — не наша наколенная служебная система перепихнись-обмена, а часть всемирной компьютерной сети Интернет. Но гром не грянул. Хотя и тут уж вовсю резвились мичурины с паяльником и циркулем, желавшие скрестить IP и трепетную лань. В USENEТовской телеконференции в иерархии rec.art два русскоязычных студента на языке обучения жарко обсуждали поэму “Москва — Петушки”, накрытые цунами прочие участники форума на родном языке привычного общения беспокойно интересовались: “When one Russian says to other Russian Misha, does it mean Fuck you?” И ничем, кроме тоски, все эти внезапно ставшие всемирными электроны не отрыгивались. Какой-то шиворот-навыворт и полное фиаско линейной логики в мире нелинейной. Машина в панцире железном преследует звезду. Also sprach Мясорубка. Простой и функциональный чайник, возжелавший вместо такого нужного и всегда уместного кипятка вдруг выдать мысль, хотелось завернуть в простынку и отнести в психдом. Ну или как некстати разбрехавшейся собаке сказать цыц и сидеть!

Но, черт, свинина продолжала прикидываться говядиной. Очень хотелось и ей тоже “отдыхать в радостном саду”, пока динамою горит, пока в розетке напряженье живо. Ну, или, как говаривал А. А. Блок, погрузиться, влезть своими цинковыми, оловянными пальцами в нашу тонкую человеческую боль. Когда же, отбросив всякий стыд и якобы лица необщее выражение, просто поехала, поперла в девяностых выкладывать зеленым светом отсканированные и желтым электричеством распознанные тексты Гладкова и Аксенова, последние иллюзии рассеялись. Ошибки кололи глаз, а нестабильная развертка просто утомляла. Пшла вон! Кибернетическая сволочь. Нет тебе места на Олимпе. On/Off.

Я и в самом деле ее послал. Плюнул, как рекомендовали И. А. Ильф и Е. П. Петров. Слюной. Бросил и C, и C++ и на исходе четвертого десятка,
в две тысячи пятом, заделался водилой на межгороде. Ну, практически.
В утренних сумерках залезал в свой, по терминологии коллег, служебный митсубан и кочумал на какую-нибудь шахту или завод, благо их куда ни плюнь в моей Сибири. А в сумерках уже вечерних назад по той же колее.

Как смутно в небе диком и беззвездном!
Растет туман… но я молчу и жду
И верю, я любовь свою найду…
Я конквистадор в панцире железном.

Натурально. Только с госномером, нашлепкой о прохождении ТО и наклейкой с серией ОСАГО. И магнитофоном, опять же по терминологии коллег. На самом деле — ресивером.

Никаких магнитных головок внутри, лишь щель для приема, to receive, компакт-дисков и во тьме ее луч лазера магическим кристаллом. И вот, когда вперед пятьсот, назад пятьсот, очень хочется этот темный разрез на передней панели, торпедо по терминологии производителей, заполнить чем-нибудь блестящим. А именно — сидишкой, носителем информации, изобретенным совместным напряжением умов мечтателей из “Филипса” и “Сони”. Мысль здравая, и с ней я начинаю посещать местные скопления этих носителей, магазины, содержащие в названии такие иностранные слова, как “стерео” и “видео”. И что же я там замечаю? В тени, в углу, во мраке, странные полки с надписью “Аудиокниги”. Водила, в чем неоспоримое преимущество, человек простой. Без прошлого и разных тонких интеллигентских предрассудков. Ну и что, что плюнул. Слюной. По совету И. А. Ильфа и Е. П. Петрова. Однова живем, отчего и не попробовать, тем более что завтра в Новокузнецк. Туда 240 и обратно столько же по одометру. И снимаю, думаете — мозолистой, нет, у водилы она просто несвежая, тут колесо пальцем проверял, здесь открывал багажник, тут пыльный выключатель покрутил, короче, ногти не в порядке, с каемочкой, беру я блестящую коробочку с надписью: “Н. В. Гоголь. └Петербургские повести””. Беру и уношу с собой. И в сумерках следующего дня нажимаю кнопочку “Play”.
И что же? Нет, не играет, ды-ды-ды, говорит! Вот чудо, приятным человеческим голосом. Не в нос, не в ухо, не звеня металлической перепонкой в горле, а внятно и спокойно, как мой отец, читая мне “Буратино” между туманом тридцать семь и семь и ясностью полнейшей тридцать шесть и шесть.

— Сегодня я, Прасковья Осиповна, не буду пить кофию, — сказал Иван Яковлевич, — а вместо того хочется мне съесть горячего хлебца с луком.

И в самом деле — перемены! Машина, назойливо пытавшийся пролезть в живые истукан исчез. Вернее, нет, как будто бы сам собой летит стрижом от А до Б и незаметен путь. А ведь, казалось бы, всего-то-навсего еще один протокол. MP3. Диджитализация с компрессией, а между тем неощутимо, лишь только надпись на коробочке, сторожевые — и обонятельные и вкусовые — рецепторы в покое. Не отличают живого от оцифрованного и сжатого. Дальше давай, лишь предлагают. Дальше! I stand corrected.

Следующими были “Мертвые души”. И снова живой с живым как будто говорил. И начался тут обратный ход истории. Превращение водилы в того, кем он когда-то был. Профессорского сына, интеллигентного человека.

И с этой замечательной минуты целый мир открылся мне в зеркале начавшегося заднего хода. Вполне себе шагающая в ногу шеренга издательств с названиями, сгенерированными, видимо, зациклившей программой на языке Perl. АРДИС (Art Dictation Studio), “1C-Медиакнига” и “Вира-М”, выпускающие тем не менее прекрасные и качественные записи. Гоголь, Белый, Вагинов, Розанов, Ремизов, Пастернак, Ильф и Петров. Хемингуэй на английском и Сент-Экзюпери на языке оригинала. И тут же рядом совершенно левая “Аудиокнига”, печатающая на обложке “Теркина” Твардовского закуривающих солдат вермахта, а на блестящий носитель сливающая редакторский неклееный “мастер”. Это когда актер, читающий “Ночные дороги” Гайто Газданова, для удобства будущего монтажа произносит всякий раз номер страницы. Страница первая, вторая и так до четыреста сорок восьмой. Но и ее, “Аудиокнигу”, прощаешь за “Солнце мертвых” Ивана Шмелева. И DVD-издания с полными текстами чуть ли не всех русских романов Набокова. “Машенька”, “Лужин”, “Король, дама, валет”, “Приглашение на казнь”, “Отчаяние” и “Дар”. Пятьдесят с лишним часов звучания за 120 рублей, а перебросить на пригодные для чтения в машине MP3-сидишки и руками можно.

Эти часы, пожалуй, самое важное, что приниципиально отличает наши отечественные аудиоиздательства от зарубежных. Будь то специализированный АРДИС с его длиннющим каталогом или штучка-другая “Союза”, а то и пластиночка еще одного малыша с названием, как сообщение о фатальном зависании — ИДДК. Все тексты полные. Полные. MP3, как уже было замечено.

Вот ведь удивительно, наша родина, оказывается, первая не только по протяженности газопровода Уренгой — Помары — Ужгород. Она и номер первый по протяженности аудиоверсий романов Достоевского и Толстого. В то время как за кордоном до сих пор режут. Там, где история звучащих книг уходит в тьму компакт-кассетого средневековья, там до сих пор адаптируют и сокращают, чтобы вписаться в ограничения музыкального формата Audio-CD — LPCM, он же WAV, режут безжалостно и по живому. Опять машина что-то там диктует, в свой рог загибает. А в нашей, кровь с молоком, стране наконец-то не человек для машины, а гадина огромна и стозевна для человека. Не корчится прыщом, а скромно и с достоинством, как и привычный печатный станок, без искаженья формы и уж тем более подмены содержания, лишь нежность придает руке прекрасной незнакомки. MP3 рулез! Конечно, он мировой печали также не отменит, как и email, bluetooth или же GPS, но новым Гуттенбергом хочется назвать. Суть не меняющим, но делающим ближе и доступнее во много раз литературу.

Хотя, конечно, отдельные недочеты в реализации имеют место: скажем, актер, тренированный перевоплощаться по системе Станиславского, с мефистофельскими смешками и перекатами горловых читающий “Короб второй” или, что уж совсем чудовищно, в музыкальном сопровождении. Например, Гоголя, рассказы Рудого Панька. Какое уж тут первоначальное, заветное слово, как оно было, в устах отца, или матери, или брата много, много лет тому назад, всегда, до появление кино и телеграфа. Неправда!

Но и на нее, косую, ответ, оказывается, найден, в рамках того же протокола MP3. Совсем недавно я обнаружил в Сети целое сообщество людей, начитывающих любимые книги, например “Затоваренную бочкотару”, цифрующих и все затем с любовью отправляющих в файлообменные закрома. Не чудо ли?

И если нет полдневных слов звездам,
Тогда я сам мечту свою создам
И песней битв любовно зачарую.

Я пропастям и бурям вечный брат,
Но я вплету в воинственный наряд
Звезду долин, лилею голубую.

Еду я ночью по западно-сибирской низменности, слушаю домашнюю, не без дефектов, но трогательную, осмысленную речь, шелест страниц, паузу для глотка чая, как некогда, как в детстве, и думаю: если прогресс с его набором протоколов вернет нас в прошлое, во многовековую традицию домашнего чтения вслух, то это, наверное, и будет изменение к лучшему. И мы останемся людьми.

Версия для печати