Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2009, 11

Хлеб и вино

стихи


Горзев Борис Аркадьевич — поэт, прозаик, сценарист. Родился в 1944 году. Живет в Москве. Автор двух стихотворных сборников и нескольких книг прозы. Произведения Б. Горзева переводились на польский, болгарский и греческий языки. В “Новом мире” публикуется впервые.

 
 
 

*     *

  *

Всякий конец означает чему-то начало.
Море качало. Чайка кричала возле причала.
Чайник с продавленным боком пыхтел у кострища.
Ослик с мерцающим оком. Смолистые днища
старых баркасов с наростами мидий. Сухо и пряно.
С юга — Ливадия, с севера — Лидия, истина — прямо.

Может, два шага осталось. А может, без толка
плыть — не доплыть, обогнув океаны два раза.
Всякий конец означает начало, но только
там же, в начале, придет и конечная фраза.

Сухо. Февраль. Миндалем еще не зацветали
пелопоннесские склоны. Сухо и пряно.
С юга — Ливадия, с севера — Лидия, истина — прямо.

Мальчик Гомер примеряет на вырост сандалии.
 

Берег


Сполох заката над лесом застыл,
чайка в него черный клюв обмакнула,
села на воду... Беззвучие, стынь.
Белая ночь. Ни движенья, ни гула.

Даже комар, отзвенев, замолчал,
дятлу в сосне опротивела трещина...
Может, тут вправду начало начал —
берег, где только мужчина и женщина?

Шепчет углями ночной костерок,
щука, плеснув, в камышах заскучала...
Это, конечно, начало начала,
краткий, как жизни безвременной, срок.

Вот и восход выдул первую строчку.
Скоро и солнца зажжется пятак...
“Ты кого хочешь — мальчика, дочку?” —
“Спи, — отвечаю, — да будет все так...”

Утром к воде шла довольная женщина.
Блесны мужчины обдуривал язь.
Дятел, зевнув, вспомнил старую трещину.
Щука, плеснув, за охоту взялась.

 
 

*     *

  *


Виссариону Фуксу
Заработали на хлеб и на вино.
Большего не нужно, не дано.
Соль и солнце крошками в усах.
На веревке полотенце вместо флага.
Это — наших судеб сага: паутина на часах.

Что ты ищешь в светлой глубине
с аквалангом на пиратском дне?
Вылезаешь, разбираешь черепки,
звякнут заскорузлые монеты…
Это не монеты, это — Антики стихи.

Был гекзаметр, а я плету хорей.
Всяк плетёт, чего ему добрей.
Пусть оно на дне погребено —
будет миф, сказанье или сага.
На веревке полотенце вместо флага.
Заработали на хлеб и на вино.
 
 

Волоколамский этюд

С этой женщиной, спящей на левом боку,
я едва лишь знаком, я общений бегу
в нашей краткой поездке.
Я присел бы в ногах у нее, но, увы,
мы не только во сне, мы и в яви на “вы”.
Нам губами не встретиться.

И к тому же я старше ее во сто крат,
и к тому же не делом, а словом богат
(что, увы, не богатство).
Вот лежу и зачем-то лелею строку
с этой женщиной, спящей на левом боку
на соседней кровати.

 
Между нами полметра — и тысяча лет.
Мне заказывать надо плацкартный билет
для свидания с Богом,
а, пусть мысленно, не предаваться греху
с этой женщиной, спящей на левом боку
от меня в полуметре.

Ну да полно: уж птицы, а я все не сплю.
Что-то там про себя, как Емеля, мелю,
но наверное знаю:
с этой женщиной, спящей на левом боку,
как спалось бы мне сладко, подобно сурку,
в предпоследнюю зиму.
 

Старый Арбат

В кривом арбатском переулке
весной ветра нахально-гулки
и краткосрочными снегами
ложится тополь под ногами.
Блестит умытое окно;
сосед торопится в кино
(наверно, пик соцреализма);
другой (завидная харизма)
в своем подвальчике вино
с каким-то третьим распивает.

Я тут живу. Я тут давно.
Случилась жизнь. В ней все бывает.
 

Золотой

Истекут мои дни — то счастливые, то сумасшедшие,
с которыми сам не знаю, был ли я толком знаком,
и вот я выпишу тебя к себе, в мое давнопрошедшее,
и мы наконец уляжемся под пуховиком
где-то в Карелии, осенью, в моей палатке,
в лесу, где мхи на валунах что серебряный дым.
Ты будешь поцелуями ставить на коже моей заплатки,
а днями вязать мне носки, ожидая, когда я
                     вернусь с рыбалки, как обычно, пустым.

И тогда ты поймешь, что мы с тобой — только способ
выразить словом мысль и нашей девочке дать имя,
а потом придет ее князь (возможно, достойная особь),
и меч по ночам не будет меж ними двоими.

А пока ты мне вяжешь носки, а я головы рыбам дурачу,
слыша, как в соснах сзади дятел вторит клесту,
длится мой сон, будто мне наконец дали сдачу —
маленький золотой с сотен, брошенных в пустоту.

Версия для печати