Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2009, 10

Терракотовый дагерротип

стихи

Милославский Юрий Георгиевич — прозаик, поэт, историк религии и литературы, журналист. Родился в 1948 году в Харькове. Учился в Харьковском и Мичиганском (США) университетах. В эмиграции — с 1973 года. Проза Ю. Милославского переведена на многие европейские языки. Живет в Нью-Йорке. В “Новом мире” печатается впервые.

 

Из “Харьковского” (2005 — 2008)

На памятник Тарасу Шевченке в Харькове

Станиславу Минакову

Тем, кто помнил меня молодым
дурогоном застольным в пельменной:
забывайте. — Исчез, яко дым,
яко воск от лица автогенной

сварки Божией, — тако дотла
расточился, до бренного пара —
и завис над Московской — с угла
на Сумскую, где мама упала,

оскользясь на камнях каблуком
босоножки немецкого лака;
но меня удержала.
               Потом
все дивилась, что я не заплакал.
.................................
Любо мне замирать на весу,
по плеча выходя из тумана,
и хулить, что увидел внизу
на манер усача-хохломана, —

сей застыл, обалдев с бодуна,
где велел иудейский ваятель,
а к нему простирают со дна
металлический трупик дитяти,

эспадроны, серпы да снопы,
безкозырки, папахи да шлемы;
так и нам.
               Уклонясь от судьбы
страха ради — под мрамор емблемы,

в черный щебень забив якоря,
пребывать бы в понуром дозоре
и глядеть — как житейское море
воздвизается зря.

К паспортной фотографии Р. Г.: 1963 год, Харьков

Полированный куб на треноге
И с моноклем немецким во лбу
Открывает огонь по тревоге,
Упредить полагая судьбу.

Чтобы ты в безрассудной отваге
Не рванула шелкбовую сеть,
Чтоб тебя на особой бумаге,
На эмульсии — запечатлеть,

Фотовспышкой сигнал подавая,
Чтоб на белой отсечке с угла
Круговидная тень гербовая
Нашей Родины мертвой легла.

Все напрасно.
               Уж если взлетела —
Не присядешь, но круче взлетишь,
Так что камнем ко дну онемело
Упадет слобожанский Париж.

И кренится тренога со скрипом,
Чтоб тебя подхватить на лету —
Терракотовым дагерротипом
В черном бархатном паспарту.

 

На 70-летие со дня рождения В. М. Мотрича

Чем владел — не оценил и в грош.
Грянул в угол тяготу постылу.
Хрен догонишь! — то ли хрен найдешь!
Красным дегтем начертал я с тылу.

Долг уплачен хлебу и ножу,
И тюрьме-суме неизносимой.
Оттого и дерзостно гляжу
В гипсовые очи Мнемозине.

Быть тому, чего не миновать.
Мне в бегах, Владычице, споборствуй:
Наглой смерти смрадная кровать,
А над нею — светлячок Фаворский.

....................................

В небесах — златая чешуя
Сыплется бекетовской лепниной,
А внизу — гуляем ты да я
Вдоль по главной, мостовой, любимой.

В Петербурге дальнем не убит —
Только тронут пулею шальною,
Алексан Сергеевич стоит
К Николай Васильичу спиною

(Сюртука, что — помнишь? — прободен
С той январской неутешной вьюги).
Ты высок и строен — и согбен,
И дрожишь от лютой похмелюги.

Но в земле отецкой — ни твоя,
Ни моя вина не виновата.
И стаканом крепкого питья
Здесь утешат страждущего брата.

Чти ж стихи нам, как бывало встарь,
Где слова — в улете безотрадном,
Где недаром уличный фонарь

Назван был — усталым оркестрантом,

Где надменья дымного и слез
Тайная сумесица излита —
Аж под самый Живоносный Крест,

Обличая Русского Пиита.

....................................

Твой espresso — горек был и густ.
Язвы плоти — вычернены йодом.
И взлетел ты — словно пух от уст
Ангела с подствольным огнеметом.

 

 

Баллада о беглеце

Раисе Андреевне Беляевой

— Вам кого, вам чего?! — она мне говорит.
На руках уж ребенка держала. —
Мне сказали, что ты был в побеге убит:
Свое счастье с другим я связала.

                                             Из блатного романса

— Я в побеге — убит, но по блату — воскрес,
Ледяного отведав металла.
Лишь под левым соском, где наколот мой крест,
Прободенная ранка мерцала.

Там, на дальней горе, где у замкнутых врат,
Неопознан в кромешной метели,
За стеной потаенной — кладбищенский сад,
Где мы рядом с тобою сидели, —

Совсекретный объект, где сирени в цвету.
Там на вышках незримых, безсонно —
Сколько лет?! — часовые стоят на посту.
Это наша запретная зона.

Я оттуда бежал, как бегут из тайги,
Обманув неусыпную стражу.
Слава Богу, мертвы и друзья, и враги;
Ни единого слова не скажут.

Прокурор не поймет, не прознают менты,
Где меня отыскать, и, как прежде,
Мои руки — крепки, только б верила ты
Этой Вере, Любви и Надежде.

Воровайка, хранимая блядской судьбой,
Извнутри озаренная странно,
Ты в те дни и в те ночи являла собой
Нечто вроде стекла из Мурано:

Многоценного нарда прозрачный флакон,
Осененный лазоревым чадом,
То он медом немел, то вскипал молоком,
Золотым сургучом опечатан.

Хоть изменой твоей до кости я сожжен,
Не сужу, кто из нас виноватей.
Злую память унял я десантным ножом

С именной, наборнбой рукоятью.

От погони — удрал и от смерти — рванул,
От неволи, от лесоповала.

Но с печальной усмешкой следил караул,
Как меня ты в уста целовала.

Я в побеге убит, но вернулся — живой,
А подельники — сплошь перебиты.
И за нами, смеясь, наблюдает конвой,
Опершись o могильные плиты.

 

На разрушенное старое кладбище в Харькове,
именуемое “Молодежный парк”

…Вновь я посетил...
                              Пушкин

Тем же примерно шрифтом, что некогда там
На папиросной коробке писали слово “Казбек”,
Здесь на цементной глыбе начертано “Смерть москалям”.
“И жидам”, — добавил ниже рачительный человек.

Это вполне разумно в отношении тех и других,
Равно и прочих третьих, — все сходится по нулям, —
Тобою не упомянутых: оседлых и кочевых,
Горных, лесных, равнинных, посадских и поселян.

Виждь во гробех лежащу безславну их красоту.
Правда твоя. Однако что же ты медлишь, милок?
Надо бы всех перечислить — и подвести черту
Так, чтобы в прах искрошился краеугольный мелок.

Раз уж ты посягнул заглядеться в подобную тьму,
Не закосни! — откликнись на неотступный зов.
Ухо приставь к цементу: по перечню твоему —
Чуешь? — земля расселась и отдает мертвецов.

Или в себя принимает, согласно реестру.
А нам
Светит фонарь надвратный сквозь увлажненную бязь.
Времени больше не будет. И мы поспеваем во храм
Усекновенский, нисколько не торопясь.

 

Все государства российского царствования
(слобожанская народная песня)

Эх да.
Эх да никуда я не поеду,
Эх да не пойду я никуда,
Ни в Понизовье, ни в Задонье,
Ни в Замосковны города,

Ни во Немецкую украйну,
Ни во Заоцкие края —
Бо я ж родился в Дикбом Поле
И тамо, знать, и сгину я.

Тамо, где струится Ворскла,
Где пылит Муравской шлях,
Эх, тамо каменныя девки
С письменами на грудях,

Пялят очи ледяные
Эх да на ту закатну медь.
Знать, меня Господь сподобил
Tе письмена — уразуметь.

Тамо, где Царев-Борисов
На Осколе на реке,
Тамо скачет мертвой рыцарь
С черной раной на виске.

И таково он тихо скачет,
И таково он крепко спит,
Что ни кольчугой не возгрянет,
Ни костьми не возгремит.

Тамо, где птицы возгнездятся,
Да воспоют Польскбую Русь,
Эх, тамо в Поле, в Дикбом Поле
Я белым саваном завьюсь.

Эх да тамо в Поле, словно в море,
Я солью белой растворюсь.

Версия для печати