Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2008, 5

"Беспомощный". Книга об одной песне

Лебедев Андрей Владимирович родился в 1962 году в поселке Старая Купавна Московской области, окончил филологический факультет МГУ. Преподаватель русского отделения Парижского государственного института восточных языков и культур. Автор четырех книг прозы и многочисленных публикаций в российской и французской периодике. Живет в Париже.

Кобрин Кирилл Рафаилович родился в 1964 году в Горьком, окончил исторический факультет Горьковского государственного университета. Редактор журнала “Неприкосновенный запас” (Москва), редактор и ведущий информационных программ “Радио Свобода”. Автор девяти книг прозы и эссеистики. Активно публикуется в журнальной и сетевой периодике. Лауреат премии “Нового мира”. Живет в Праге.

Журнальный вариант.

Книга об одной песне

От авторов

Эта книга посвящена песне Нила Янга “Беспомощный” (“Helpless”), впервые вышедшей на альбоме “Дежавю” (1970) американской рок-группы “Кросби, Стиллс, Нэш и Янг”. Сотня рукописных страниц об одной песне — много это или мало? Скорее много. Длится она на альбоме всего три с половиной минуты, так что к грандиозным по форме музыкальным опусам, заставляющим слушателя потрясенно шевелить волосами и пускаться в велеречивые истолкования, ее никак не отнесешь. В общем, не Бах, не Бетховен, не Шенберг или Берио. Текст песни тоже достаточно прост и вполне вписывается в традицию ностальгических сочинений о потерянном земном рае. В “Беспомощном” этот рай ассоциируется с канадской глубинкой, где прошло детство Янга.

Оговоримся сразу: мы никак не претендуем на роль первооткрывателей, являющих миру проспанный им шедевр. Нил Янг — один из наиболее почитаемых ветеранов рока; в 2007 году ему исполнилось шестьдесят два года, он продолжает активно записываться и выступать. “Беспомощный” — одна из самых известных песен Янга, который неоднократно возвращался к ней и после выхода “Дежавю”. Кроме того, существуют многочисленные записи песни, сделанные другими известными музыкантами.

Но только ли о “Беспомощном” наша книга? Скажем так: и о нем тоже. А еще — о рок-музыке вообще, ставшей главной формой самовыражения рожденных в 1960-е, однако придуманной не ими (отсюда — вечное желание догнать ушедший поезд, понять, как все начиналось). О собственном детстве в провинции и столичном пригороде, юности и взрослении, романах и ссорах с историей, отъездах и возвращениях, перемене участи и мест. Пусть читателя не смущает, что в книге возникают два рассказчика, каждый из которых говорит от собственного первого лица. Создавая литературное двуголосие, мы надеялись на то, что наши голоса звучат слаженно — повествуя, напевая, каждый по-своему, о превращении сегодня во вчера и судьбе тех, кому выпало жить в эпоху перемен.

Включим проигрыватель. Начнем книгу.

There is a town in North Ontario,
With dream comfort memory to spare,
And in my mind I still need a place to go,
All my changes were there.

Blue, blue windows behind the stars,
Yellow moon on the rise,
Big birds flying across the sky,
Throwing shadows on our eyes,
Leave us.

Helpless, helpless, helpless.
Baby can you hear me now?
The chains are locked and tied across the door,
Baby, sing with me somehow.

Blue, blue windows behind the stars,
Yellow moon on the rise,
Big birds flying across the sky,
Throwing shadows on our eyes,
Leave us.

Helpless, helpless, helpless1.


1 ї Neil Young.


Есть городок в Северном Онтарио,
Память обойдется лишь уютом мечты,
И мысленно я по-прежнему нуждаюсь в месте, куда уехать,
Все перемены происходили со мною там.

Синие-синие окна позади звезд,
Восходящая желтая луна,
Огромные птицы, летящие по небу,
Отбрасывающие тени на наши глаза,
Покидают нас.

Беспомощный, беспомощный, беспомощный.
Детка, слышишь ли ты меня сейчас?
На двери — цепи, на цепях — замки.
Детка, спой со мной как сможешь.

Синие-синие окна позади звезд,
Восходящая желтая луна,
Большие птицы, летящие по небу,
Отбрасывающие тени на наши глаза,
Покидают нас.

Беспомощный, беспомощный, беспомощный.

...Те несколько фактов, что ничего не значат сами по себе, но которые уводят каждого из нас дальше личной истории и даже — дальше истории вообще...

Маргерит Юрсенар, “Блаженной памяти”.

СТОРОНА “А”

Песенное наваждение. Громкое безумие до десяти вечера (мы же цивилизованные люди!) и тихое, в наушниках, — после. Песню как таковую слышишь лишь в первый раз; затем, уйдя в собственные мысли, воспринимаешь только отдельные всплески голоса, губной гармошки, ударных. Но ставишь ее снова, снова, снова, готовясь к тому, что она закончится, и тут же забывая, что у нее есть конец. Приходишь в себя от громкой тишины в наушниках, переживаешь внезапный ужас, вскакиваешь с кресла, делаешь несколько быстрьж шагов к проигрывателю, лихорадочно щелкаешь кнопкой, минуя предшествующие дорожки, вновь запрыгиваешь в кресло, укутываешь ноги в плед (окно открыто, за окном — январь). Пользоваться пультом отчего-то не хочется, как будто ошарашивающее, болезненное переживание окончания является частью ритуала.

Есть городок в Северном Онтарио

Винография: “Chateau Fleur Saint Esperit”. Bordeaux, 2004.

Итак, вот оно: “Есть городок в Северном Онтарио”.

В каком таком Северном Онтарио, слышишь? Спрашиваю я его, себя, любого рядомбредущего по жизни. Любого рядомлежащего, рядомсидящего, рядомстоящего. В каком, к бису, Онтарио, к тому же Северном? Я там не был. Янга что-то спрашивают, а он им — мол, родился в Торонто. Вы знаете, что такое родиться в Торонто? То-то. Ро. Он. То. Онтарио начинается с того же, чем кончается Торонто. Никто не знает, что такое родиться в Торонто. Я тоже не знаю. Наверное, так себе. А может быть, хорошо. В любом случае, рождаешься в Торонто, а поешь о городке в Северном Онтарио. Там, именно там, и синие окна позади звезд, и желтый месяц, и птицы, бросающие тени на наши глаза. И все это делает нас беспомощными. Оставляет нас таковыми — в тихой дрожи воспоминания о том, чего не было. Нам никто не поможет, и мы себе не поможем, вот что значит вспомнить городок в Северном Онтарио. Голые мы на ветру, жалкие, бедные, анимула, вагула, блан-дула. Душенька наша скитается, но помнит то самое Северное Онтарио. И я помню. Там были желтые окна под синим небом. Много желтьж окон. Россыпи огней, когда вьжодишь на улицу после шести вечера зимой. Иногда луна, иногда месяц — такой особый советский месяц, неопасный, заставляющий вспоминать мультфильмы, а не бородатых идиотов в чалмах, размахивающих калашами. Что же до птиц, то только летом. Теплыми вечерами они чертили линии на фиолетово-розовом небе, и сердце млело от восторга, ах, и я так полечу, дайте срок... Не полетел, и мстит Северный Онтарио, является то во сне, то в песне. Беспомощный. Беспомощный, безнадежный, не полетел. И опять встаешь с кресла, но не для того, чтобы поставить ее еще раз, нет. Достаешь совсем другой диск, отщелкиваешь пультом раз, два, три, и вот он — “Dirty Old Town”. “Старый грязный горд”. Мы еще повоюем!

Винография: чашечка теплого саке перед обедом.

Когда я впервые услышал “Беспомощного”?

Кажется, в самом конце семидесятых. Старшеклассник, я частенько наведывался на толкучки, толчки дискачей: в отделе пластинок ГУМа, “Мелодии” на Калининском, магазине на “Октябрьской”. В один из таких вояжей был куплен или выменян диск “Кросби, Стиллса, Нэша и Янга”.

Какой? Просматривая сейчас обложки их альбомов, понимаю, что мне попался “So Far” (“До сих пор”). Сборник с двух первых пластинок, разбавленный двумя новыми вещами. На нем имеется и “Беспомощный”. 1974 год. Эпоха бешеного успеха, стадионных турне и — тяжелого кризиса внутри группы. Раскрутившим команду менеджерам позарез требовался новый альбом, родить который она явно была не в силах.

“До сих пор” не произвел на меня тогда особого впечатления. Это не было ни Джими Хендриксом, ни “Лед Зеппелин”, в такт которым я самозабвенно барабанил дома за самодельной ударной установкой. На их фоне “Кросби, Стиллс, Нэш и Янг” выглядели вяловатой копией “Битлз”. Теперь понятно, что я просто-напросто не был готов воспринять алхимию их четырехголосного расклада, идеально взвешенные и смешанные фолк, кантри, рок. Позволю себе обобщение: русские любители рока оказались глухими и к фолку, и к кантри. Ни о какой популярности этих жанров в СССР говорить не приходилось. От “настоящего” рока требовались экстравертность и некоторая инфантильность; диланы и донованы оставались за бортом. Что же до алхимических взвесей, поблажки по части сложности делались исключительно в рамках “прогрессивного рока”, унылого детища консерваторских выпускников.

Винография: последние полстопки “Pineau FranQois Ier”.

Здесь было бы нелишним задать вопрос психологический,

даже, пожалуй, философский: почему вплывающая в сознание картина маленького городка, где лирический герой провел свое детство, оставляет его беззащитным? Не будем отмахиваться от такого вопроса, хотя наш ответ неизбежно станет покушением с негодными средствами. Не будем. К примеру, вы идете по улице, торопитесь на работу или направляетесь в ближайший торговый центр, намереваясь заняться шопингом. Или просто выскочили пропустить кружку пива, чашку кофе. И здесь, на залитой солнцем улице, или в замерзшем мрачном переулке, вашему внутреннему взору вдруг является нечто дрожащее, обморочно-трепетное, головокружительно сладкое и страшное разом. Вы видите свою еще совсем юную мать, которую недавно похоронили. Россыпь солдатиков на вытертом ковре дедовской квартиры. Драматические закаты над Заволжьем и себя на волжском откосе, рядом друзья, подруги, мятая пачка папирос “Беломорканал” Первой фабрики им. Урицкого лежит на мягкой майской травке возле тонкой лодыжки... как ее звали? вы пытаетесь вспомнить, не выходит. Одна картинка, чистая визу-альность, знаки, которые не означают для вас уже ничего или почти ничего. Остается сердечная боль, дрожь, пробегающая по пищеводу, чтобы завершиться комом в горле, набухание слез. Вы беспомощны. Вы беспомощны потому, что ничего этого уже нет и уже не случится с вами никогда, но не в том дело. Важно, что этого никогда и не было. Ложь, вы слышите, ложь, не было этого! Не было ни матери, ни солдатиков, ни закатов. Вы придумали все, потому что сейчас у вас тоже нет ничего. Нет ни офиса, ни шопинг-центра, ни даже любимого кафе. Есть только ощущение жизни, сновидчески мягко и бесшумно уходящей под уклон безо всякого вашего участия, вы ускоряетесь с каждым прожитым днем, оставаясь при этом на месте, — что может быть ужаснее! Вы не можете ничего, даже пошевелить рукой.

Беспомощный, беспомощный, беспомощный

Надо сказать, ни фолка американского, ни, тем более, кантри я никогда не любил. И не люблю сейчас. Толстые мужланские хари в ковбойских шляпах и простые радости жизни — глотнуть бездарного местного “Будвайзера”, ухватить за жопу скотоводку, проголосовать за Буша. Ковбой Мальборо, который никак не может сдохнуть от рака легких. Янг — из другой обоймы, как и все великие люди той — сдаюсь! сдаюсь! — великой переделки мозгов.

Но звучание, выпестованное из окружавшего его детство контекста, отталкивало — ноющие гитары, шершавые трели губных гармошек, фальцет деревенского дурачка. Но все-таки Янг лучше хитрого зануды Дилана. Или я постарел? И лет через тридцать, е. б. ж., стану пускать слюну под тук-тук-туки-туки в дверь небес?

Винография: мысли о пинте “Гиннесса” в пустом полуденном пабе в Голуэе.

Омими находится в семидесяти милях от Торонто.

Строго по прямой добраться невозможно, автодорога выписывает крюк, часть пути проходит вдоль озера. Приближаясь к городку, проезжаешь через Петерборо, “ворота сельского Онтарио”, как торжественно именуют его составители туристских справочников. В картографической тени сего Петербурга и пребывает Омими.

Изучая детали этого маршрута, я думаю о другом, неканадском. Тридцать километров до Кольцевой автодороги и еще несколько автобусных остановок в пределах города до метро. Или описывать следует в обратном порядке: стоянка автобусов на “Измайловском парке”, медленный тряский час до долгожданного поворота?

Первая поселковая остановка: “Кладбище”. Справа от кладбища — двухэтажное здание на несколько квартир; сюда меня принесли из роддома. Этого периода семейной истории я — за тогдашней малостью лет — не помню. Но, проезжая мимо, мама всегда указывала на дом в автобусном окне и вспоминала бывшую соседку Константиновну.

Затем “Фабрика”. За ней “Почта”. Почта уже на моей памяти превратилась вначале в продуктовый магазин, а из него в Клуб юного техника. В нем было несколько кружков, я посещал фотографический, где печатал с приятелем мутные фотографии рок-групп, переснятые с закордонной прессы. “Кросби, Стиллс, Нэш и Янг” среди них отсутствовали.

Потом “Промтоварный магазин”. В соседнем доме жил тот самый приятель — с приветливой матерью и молчаливой сестрой-архитектором. Туда же через несколько лет я пришел на его похороны — первые в моей жизни похороны близкого человека. Темная история с двумя версиями, официальной и неофициальной, из которых обе — жутче. Наркотики, несчастная любовь, поножовщина. Он к тому времени уже умело варил мак и гонял по вене. Объединяла нас по-прежнему любовь к року, а из новых увлечений — чтение самиздата, попадавшего в их дом через сестру.

Винография: “Domaine Deletang”. Touraine, 2002.

“So Far” был второй или третьей пластинкой,

которая оказалась в руках Сереги Федякова, прозванного почему-то Федер-соном. Мы тоже его будем так называть. Итак, “So Far” был вторым или третьим фирменным диском, который перешел в его собственность в самом начале карьеры подпольного меломана. Стоил он столько же, сколько и первый, “Экзотические птицы и плоды” велеречивой группы “Прокол харум”: тридцать рублей. Поскольку Федерсон был студентом первого курса и еще не зарабатывал, он эти деньги сэкономил. Родители давали ему полтора рубля каждый день — на проезд, сигареты и обед в институте. Федерсон ездил зайцем, курево стрелял или покупал “Беломор”, а обедал в вегетарианской столовке на главной улице города. Там он брал только гарнир, а капустный салат и хлеб давали в столовке бесплатно, поощряя, видимо, любовь и уважение к животным. В среднем Федерсон тратил около тридцати копеек в день и экономил за неделю семь рублей. В месяц получалось двадцать восемь. Еще он получал повышенную стипендию — сорок пять рублей: учился Федерсон на пятерки, хотя науки ненавидел, но иначе было не скопить на фирменные диски. Дома он говорил, что получает обычную стипендию — сорок рублей, — и оставлял себе пятерку. Родители удивлялись близорукости

институтского начальства, которое не поощряет одаренных студентов, но справок не наводили. Оставшиеся сорок рублей делили надвое: половину в семейный бюджет, половину — Федерсону. Таким образом, в месяц набегало чуть больше пятидесяти рублей, из которых сорок — сорок пять можно было тратить на диски. Сначала Федерсон покупал пластинки по тридцать рублей — немного затертые, в потрепанных конвертах, заслуженные. Здесь были в основном группы и артисты известные, знаменитые, однако в его городе не популярные: “Прокол харум”, “Муди блюз”, “Степпенвулф”, Кэт Стивене, “Кросби, Стиллс, Нэш энд Янг”. Музыка их была благородно-мужественной, печальной, звучание — немного замшелым, но нетронутым тогдашними модами на диско, хард-рок и панк. На толчке Федерсон находился в ценовой категории от тридцати пяти до сорока пяти рублей за пластинку, менялся редко и неохотно, зато каждый месяц покупал по одному, а то и по два диска. Летом после первого курса он подрабатывал на заводе, а уже на втором курсе стал за деньги писать курсовые работы. Его чуть было не поймали, но обошлось. Федерсон крайне редко обновлял гардероб, питался по-прежнему плохо, курил только папиросы, зато к четвертому курсу у него было уже около пятидесяти пластинок. Он держал их в особом шкафу, ключ от которого был только у него. Вечерами он слушал печальные благородные баллады на басурманском и мечтал о любви и загранице. Девушки не любили Федерсона за скупость и за то, что он был плохо одет. К тому же он совсем не умел пить и блевал с полстакана “Агдама”. В конце четвертого курса его поймали на пластиночном толчке менты. Это были времена Андропова, когда принялись бороться с “нетрудовыми доходами”. Менты попались добрые и готовы были отпустить Федерсона, если он принесет им тридцать рублей, но он потребовал вернуть конфискованные у него диски и наотрез отказался давать взятку. Тогда они повязали его и отвели в отделение милиции. Там на Федерсона составили протокол и написали письмо в институт. В институте тоже шла борьба за идеологическую чистоту и против нетрудовьж доходов, поэтому Федерсона исключили из комсомола и из самого института. Затем его тут же забрали в армию — еще шел весенний призыв. После учебки Федерсона направили в Афганистан, где он вместе со своим взводом попал в засаду и был убит. Гроб в Н-ск пришел пустой — тела так и не нашли. Родители Федерсона не решались открыть шкаф с пластинками — надо было взламывать замок, а это казалось им кощунством. Сначала умер его отец, а затем и мать. Когда родственники, получившие их квартиру по наследству, взломали шкаф, они увидели пятьдесят пластинок, покрытых толстым слоем пыли. Что делать с ними, они не знали — на дворе стоял 2005 год и старьж проигрывателей ни у кого уже не было. Пришлось выбросить диски на помойку. Там их случайно обнаружил молодой парень, диджей, который жил в том же доме. Он забрал пластинки домой, и потом в течение нескольких месяцев в самой модной дискотеке Н-ска публика плясала под сэмплы из старых добрых хаерастых песняков.

Винография: бутылочка таиландского пива в таиландской же забегаловке. Память обойдется лишь уютом мечты

За “Промтоварным” следовал “Молочный магазин”.

И наконец “Клуб”. Оттуда пять минут до дома. Поле, летом саженное картошкой, покрытое снегом зимой. Детский сад, где вечером, перемахнув через забор, собирались местные подростки — покурить, побазарить за жизнь в тесных домиках на игровьж площадках. Четырехэтажное жилое строение, принадлежавшее, кажется, Фабрике. И еще одно, наше, жэбэ-ковское. На Заводе железобетонных конструкций познакомились молодые отец и мать, приехавшие в Н-ск из Баку.

Это была окраина поселка. Скажу более: это была окраина того, что я считал человеческим миром. Далее шли ряды гаражей, а за ними начинались Лево и Право.

Лево — территория химии: фармацевтического завода “Акрихин” и нескольких других предприятий того же рода. Иногда по утрам оттуда подступали желтоватые туманы. Туманы приносили с собой ни на что не похожий запах. С тех пор строчка “Утро туманное, утро седое” вызывает у меня видение тихого постапокалипсиса, безвидной и пустой земли, но не в начале Творения, а в конце мира, разрушенного последней мировой войной. Оказавшись вдали от цивилизации, в каком-нибудь идиллическом местечке, будь то Тоскана или Морван, и узрев поутру романтичную дымку, я невольно интересуюсь, нет ли поблизости химического завода, — к смущению благорасположенньж и экологически сознательньж хозяев.

Где-то в Лево раскинулась Свалка. Поход на Свалку был одним из самых отчаянных мальчишеских приключений. Что мы искали там? Оттуда ли приносилась домой странная стеклотара? Или уже с Базы, где полдня в неделю, старшеклассником, я сколачивал ящики для таинственной медицинской продукции под руководством веселых пьянчуг с обрубленными пальцами? Это, кажется, называлось учебно-трудовым воспитанием.

Воспоминания мешаются. Дымящаяся земля, зыбкая от мусора. Из-под нее, словно амфоры новой атлантиды, выглядывают прихотливо изогнутые колбы, торчат пробирки. Принесенные домой колбы ставятся на подоконник как украшение, в пробирки складываются двухкопеечные монеты. Колбы и пробирки считаются знатной добычей.

Существует ли Свалка по-прежнему, нашел бы я сейчас дорогу туда?

И мысленно я по-прежнему нуждаюсь в месте, куда уехать

Право было Природой, иной землей.

Плотина. Озеро. Лес.

У Плотины стоял свой дом, в нем жила семья смотрителя, державшего свою корову. Там обитатели поселковой окраины покупали парное молоко. Там же зимой катались с горки на лыжах и санках.

Водоем, называвшийся Озером, был на самом деле большой запрудой, образовавшейся в результате постройки Плотины. Но — не мне менять священную топонимику. Собственно, наличие реки и вызвало к жизни поселок. На ней возвели Фабрику, чтобы было откуда брать чистую и куда спускать отработанную воду. Фабрика стояла выше от Плотины, выше на километр — гигантское расстояние, в которое вписывалась значительная часть поселковой жизни.

У Озера были Этот и Тот Берега.

Этот Берег: здесь купались и млели на заботливо рассыпанном мелком песочке. Пили водку, портвейн, “Белое крепкое”, спирт, принесенный с “Акрихина”. Заводили знакомства. У Жеки, устраивавшегося на лето лодочником от Фабрики, выпивка шла особенно душевно. Одногруппник по яслям, детскому саду, потом одноклассник, затем пролетарий Н-ска, Жека был высок ростом и артистичен, посещал драмкружок, а посему — всегда окружен восторженными девами: младыми бухгалтершами и студентками местного техникума, разгонявшими свою поселковую тоску любительскими экзерсисами на театральном поприще. Наведывались на лодочную станцию и по-деревенски чувственные работницы Фабрики; приехавшие из бе-левьж и жиздр, они обитали в общежитии и мечтали о лучшей доле.

На Тот Берег полагалось переплывать, лучше — поддав. Или прогуливаться, минуя Плотину, в направлении Бабкиной Дачи.

Сосны, полянки большие и маленькие. Кто был сей муж Бабкин, история умалчивала, но место для своей несохранившейся дореволюционной дачи он выбрал правильное. Сюда ходили жечь костры, играть в футбол, выгуливать подруг.

Узкая полоска картофельньж полей. За ней еще один лесок, где летом резво выскакивали из земли черника, голубика, земляника. За леском —

Карьер и пруды Рыбхоза. Чайки, волнисто полегшая трава, тренировочные окопы дивизии, стоявшей неподалеку. Желтая земля, стреляные гильзы. Это детское лето. Изрытая экскаваторами гора, где можно было найти спуск по душе — пологий или крутой — зимой, на санках или лыжах.

Винография: “Domaine de Valmagne”. Vin de Pays des collines de la Moure.

Без указания даты.

Вновь посетил я его, свой полуторамиллионный Омими, с полгода назад.

Приехал, как и раньше, как и очень сильно раньше, поездом, последние полчаса пути глядя в вагонное стекло на кислотных цветов рассвет над ничем не примечательным среднерусским пейзажем. Мелькают деревни и рабочие поселки, у шлагбаума мрачно ждут ранние велосипедисты в резиновых сапогах (почтальоны? доярки? рыбаки?), неведомых целей склады, промзоны разной степени упадка и разрушения... Все это в обрамлении встрепанных кустиков, могучих тополей и жалких березок; на горизонте уже различимы силуэты большого города, и жадный взгляд пытается угадать, где же там твой бывший дом, да не выходит, как бывало: буржуины понастроили офисов и торговых центров, и родная девятиэтажка, стоявшая раньше на самой городской черте, исчезла, растворилась среди нового микрорайона, даже плоской крыши ее уже не опознать. Тем временем поезд подходит к вокзалу, именуемому, как и прежде, Московским. Чисто метенный перрон, на котором ежатся от бодрого утреннего холодка таксисты и встречающие. Тебя тоже встречают — в твоем Омими осталось множество близких и друзей, и каждый норовит присвоить на время родного чужестранца. Между прочим, часто задумываешься вот о чем: приехать бы в любимый город инкогнито, снять номер в скверной местной гостинице и... И что? Не знаю. Скажем, посетить городские районы, где в той жизни не был никогда, досконально изучить Кузнечиху-2, облазить потаенные уголки Красной Этны, пройтись по улицам 4-го микрорайона, заглянуть на Восточный поселок. Там ведь тебя никто не знает; значит, и не узнает никто. После чего спокойно уехать неразоблаченным, унося новый образ знакомого до блевоты города. Пошлая довольно идейка, тем паче обязательно какой-нибудь стервец из прошлой — нет, позапрошлой, нет! позапозапрошлой — жизни непременно-таки попадется на пути, подскочит, хлопнет по плечу, расскажет свою жизнь, а заодно поведает о своих взглядах на политику, мораль и спорт. А ты стой, кивай головой, уклоняйся от перегарного выхлопа из поблескивающего золотом и железом рта да придумывай безопасные пути отступления. И, что самое мерзкое, ускользнув под предлогом последнего автобуса на Бор или счастливо зазвеневшего мобильника, будешь потом страдать от тяжкого морального несварения — до тех пор, пока не придет в голову, что мужик, проведший тебя по всем извилинам своей пропахшей “Экстрой” и “Примой” биографии, обознался. Федот — да не тот! Да-да, я ведь сразу подумал тогда, что как-то странно он вспоминает наше общее детство, нет контакта, нет стыковки, ведь не был я никогда на стрельбище за Гнилицами, не ходил в боксерскую секцию и даже ни разу не жевал гудрон! Ошибка! Обознатушки-переглядушки!

Ты театрально спрыгиваешь на перрон. Объятия, похлопывания по плечу, чья-то рука мягко, но настойчиво отнимает у тебя дорожную сумку, и вот ты уже в машине, давно не ездил я в “девятке”, ты небось там все на “мерседесах” разъезжаешь, или на “шкодах”, да нет, что ты, я пешком в основном хожу или на трамвайчике, а что, у вас там и трамваи есть? — конечно есть, и, что самое смешное, точно такие, как и здесь, просто наши трамваи сделаны там давно, сейчас их там не делают, да и выглядят они несколько по-иному, но все равно, садишься на двадцать второй точно так же, как двадцать лет назад садился на двадцать второй этой же марки, только вот город другой и время другое... Да и я другой. Да уж, комплекция у тебя того, подразрослась, да и я тоже несколько, эх! помнишь, как у Пушкина в селе Горюхине, а уж как ты, батюшка, подурнел... Вот едем так, шуточки-смешочки, вокруг утро, как когда-то, почти пустой проспект, как когда-то, почти вся жизнь впереди, как когда-то, взлетаем на виадук, оттуда просматривается разом все — и родной завод, и родной район. И вправду будто ничего не изменилось — вдоль дороги расставлены плакаты с мордами передовиков. И так тепло, хорошо, уютно, по-свойски тебе в этой “девятке”, что автоматически начинаешь вспоминать, на какое число у тебя куплен обратный билет. Отпусти сына своего, ненавистный Омими!

Винография: какая-то калифорнийская дрянь.

Вторая мировая война подходила к концу, когда, в феврале 1945 года, младший лейтенант Скотт Янг вернулся домой к жене Эдне (семейное прозвище: Расси) и сыну Бобу. Он не виделся с ними примерно год. Отправленный в Лондон в качестве военного корреспондента газеты “Вин-нипегская свободная пресса”, он был вынужден покинуть семью всего лишь через полгода после рождения первого ребенка. Второй ребенок был зачат в одну из бурных супружеских ночей по возвращении Скотта. Нил Персиваль Кеннет Рагланд Янг появился на свет 12 ноября 1945 года в Торонтской городской больнице. Вскоре после его рождения отец уволился из газеты, чтобы заняться писанием романов и не покидать более семьи. В конце 1948-го они переехали в Омими, городок, расположенный в сотне километров от Торонто, с населением в 750 человек. В этой буколической атмосфере, на берегу речки, прошло мирное детство Нила, или Ни-лера для близких. Мальчик обладал завидным аппетитом и проводил большую часть времени на рыбалке. Однажды он едва не утонул в ближайшем озере — из-за своей неуемной любви к природе.

Оливье Нюк, “Нил Янг”.

Все перемены происходили со мною там

Кроме вечных Лева и Права, со временем возникло Прямо.

Дорога к Гидре — еще одно название из священной топонимики. Вдоль одноколейки, мимо развалин Татарского Аула, штабелей досок, ждавших продолжения судьбы. Мимо речушки, в которую превращалась река, упершаяся в Плотину. Разросшихся в забвении ив. Первых песочных холмов на подступах к озерам, образовавшимся в результате добычи песка. Мимо многого, без чего архитектоника моих книг останется тайной.

Наконец вид, открывавшийся на Гидру. Прозрачно-голубую в первые годы, стальную впоследствии. Приучавшую к идее безграничности, непересекаемости вплавь.

Там были понтоны: два металлических цилиндра, соединенных мостками. Бесхозные искусственные острова, они заселялись во время купания уставшими пловцами.

Отец, первым бросавшийся в воду, звавший вдаль взмахами рук. Два-три дворовых приятеля, сосредоточенно плывшие за нами, чтобы, доплыв, заслуженно положить ладони на теплое понтонное железо. Передохнуть. Взобраться на него.

Возвращение домой по шпалам. Мокрые плавки перекинуты через плечо. Столбики вдоль пути, с цифрами, прописанными по трафарету. Боковая ветка, уходящая к песчаным карьерам. Стрелка. Сарай стрелочника. Железнодорожная разметка мира — ясно зримая форма порядка, вызывающая детское уважение. Ты идешь, и ты идешь — прямо. Впереди дом. В доме — котлеты и пюре (после купания очень хочется есть). Иногда мимо проходит состав. У человека на лесенке в кабину машиниста серьезный взгляд. Он наблюдает за бесперебойной работой пути, ведущего от купания к котлетам, от природы — к ее описаниям в томиках на полках дома. Описания и жизнь совпадают (химические накаты воздуха с Лева — не замечать, не смотреть!).

Солнце действительно дает тепло. Земля — лопухи и муравьев. Вода холодна, затем приятна, затем рождает усталость. Небо создано светлым, но иногда меняет цвет. Люди в небольшом количестве располагают к любви, в большом — совершенно необязательны.

Винография: “J. et L. Perrachon”. Domaine des Perelles. Morgon, 2004.

Переезд из Торонто в Омими

был отнюдь не единственной сменой места жительства в семейной истории Янгов. За Омими последовал Пикеринг, судя по всему, такой же провинциально-идиллический городок на востоке от Торонто. Нил Персиваль Кеннет Рагланд разводит домашнюю птицу, зарабатывает на этом вполне приличные для подростка деньги и всерьез мечтает о будущей жизни фермера.

Снова Торонто, куда влечет Янга-старшего журналистская фортуна. Юный пикерингский птицевод вынужден распродать свою живность. Приключения на берегах Онтарио продолжаются. Любвеобильный папаша, и без того не отличающийся верностью законной супруге, влюбляется в молодую коллегу по газетному перу, на которой решает жениться. Возмущенная Расси отбывает с детьми в Виннипег. Через некоторое время старшего из сыновей забирает к себе отец. Младший остается с матерью.

Рок-н-ролл уже вошел в его жизнь, чему весьма способствовал поющий по радио Элвис. Незадолго до переезда в Торонто, в 1958-м, на свое тринадцатилетие Нилер получает в подарок от родителей пластмассовое укулеле. За укулеле приходит черед банджо, банджо сменяется гитарой. В конце 1962 года, еще школьником, Янг организует свою первую группу “Эсквайры”. Главному эсквайру, однако, не сидится в Виннипеге. В течение 1964 — 1965 годов “Эсквайры” постоянно наведываются в Форт Уильям на Онтарио, где играют в местных клубах. Группа перемещается в похоронном автобусе, купленном по дешевке специально для этой цели Янгом.

12 ноября 1964 года, в день своего девятнадцатилетия, в форт-уильям-ской гостинице Янг пишет “Сахарную гору”. Такая гора действительно существует в Северной Каролине, но в биографии Янга она никак не зафиксирована. Дело здесь, конечно же, не столько в определенном месте, сколько в “некоем ощущении”, как сказал бы сам Янг:

О, жить на Сахарной горе
С зазывалами и разноцветными шарами,
В двадцать лет нельзя оставаться на Сахарной горе,
Пусть ты и думаешь, что
Покидаешь ее слишком рано,
Покидаешь ее слишком рано.

Программа намечена, поездки из Виннипега в Форт Уильям явно носят тренировочный характер перед решительным броском вовне из страны детства — с ее радостями, которые, тем не менее, о как хочется сменить на иные, взрослые. Намечена и одна из важных поэтических тем: уход, чреватый тоской по покинутому, ностальгия, возбуждающая лирический драйв.

В 1965 году в Виннипеге он знакомится с фолк-певицей Джоан, или Джони, сменившей тогда же свою девичью фамилию Андерсон на Митчелл (по первому мужу, Чаку Митчеллу, тоже фолк-певцу). Услышав “Сахарную гору”, Джони Митчелл ответит на нее “Круговой игрой”, которая через несколько лет станет хитом — одновременно с “Беспомощным”.

В апреле 1965-го в одном из клубов Форта Уильям, где играют “Эсквайры”, выступает вокальная группа, членом которой является некто Стивен Стиллс. Певцу очень нравится то, что делают “Сквайерз”, особенно игра их гитариста. Симпатия оказывается взаимной. Попивая со Стиллсом пиво в своем похоронном “бьюике” образца 1948 года, Янг размышляет над тем, а не бросить ли ему к чертям своих одногруппников ради музыкальной

авантюры с нью-йоркским гостем. Не менее расчувствовавшийся Стиллс оставляет канадцу свой адрес и предлагает подумать о создании совместного бэнда.

Винография: “Les Tamarius”. Domaine Mas Cremat, 2004.

Все рок-группы, от “Битлов” каких-нибудь до “Бэбишемблз”, имеют историю,

и важна только эта история, а не дурацкие их пластинки и концерты. Вы понимаете: рок, мол, это образ жизни и прочая ерунда. И рокер — он, типа, особое существо: песенками и героическими позами не исчерпывается. А уж как они вместе соберутся, вчетвером или впятером, так полный караул — мебель крушат, девок трахают, драгами закидываются, вискарем запивают. А потом перессорятся из-за денег и разбегутся: один помрет от передоза, другой уйдет в монахи, третий три раза поменяет кровь, зафитнессеет, подтянет кожу на мордаунте и берется помогать голодающим в Занзибаре. Спасем мир, накормим голодных, оденем раздетых. Главное — такого папика к девкам из “Плейбоя” не подпускать, а то он и на них поношенное шмотье напялит. А какой-нибудь третий барабанщик из второго состава непременно погорит на детской порнухе, либо повяжут его во вьетнамской деревне с двумя местными девчушками на коленях... В общем, дело известное и навязшее на зубах, как распевы из “Юрай Хип”.

А вот у нас в Н-ске была группа совсем другая; и хотя ее музыкальная продукция хромает на обе ноги, свистит пробитым легким и вообще глуховата и подслеповата, история какая-никакая у группы есть. Вот ее и расскажем вкратце.

Жила-была одна студенческая компания — жили не тужили, попивали агдамчик, послушивали дисочки, покуривали беломорчик. Бренькали на ги-тарках, сочиняли раз в год пару песенок на радость любезным нестрогим девицам. Да, вот еще что: книжки любили. Тоннами поглощали Маркеса с Кортасаром, Фолкнера с Сэлинджером, Кобо Абэ с Кэндзабуро Оэ. Читали писателей заграничных и про заграничную жизнь. Мечтали сидеть вот так, запросто, в университетском кафе, болтать с Фрэнни, прихлебывать “Маргариту” и поглощать сэндвич с цыпленком, не подозревая, что хитроумная Рита Райт-Ковалева злонамеренно подсовывает тебе — увы! — бутерброд с курицей. Очень хотели всего этого — одинокого, стоического, слегка пижонского. А на самом деле сидели парни на волжском откосе, давились бор-мотой, заедали ее жареным пирожком по десять копеек и трепались о том, когда же знакомый мужичок с пластиночного толчка привезет в их город последний “Кримсон”. И были счастливы меж тем. Как-то раз вздумали пацаны создать рок-группу. Название придумали умное, из книжки. То ли “Свин Свана”, то ли “Вентиль Вентейля”. Затем принялись творить.

В группе было человек пять-шесть, точно сказать сложно, потому что кто-то обязательно не являлся на репетиции — то стакан не вовремя, с утра, поднесут, то контролеры в автобусе поймают и в участок сведут, то просто неохота. Так что полного состава доблестных “СС” (или “ВВ”, хоть убейте, не помню) никто никогда не считал, да и не нужно, ибо количество людей, издававших звуки, высочайшему музыкальному качеству исполнявшихся произведений никак не мешало. Но и не способствовало. Шумели братцы-кролики. Сидели на флэте и шумели. Вдруг объявили вегетарианский антракт, и наши друзья, пожимая плечами и щурясь от сигаретного дыма, выползли на сцену. Пели отважные песенки — к вящему ужасу комсомольских работников и легкому раздражению местной гэбухи. Тусовались с большими пацанами из столиц и ничего не боялись. Веселые были деньки — на домашнем “Маяке” записан первый и второй альбом, в газетах печатают статьи под названием “Пламенная молодость с гитарой наперевес”, во дворах подростки разучивают их хит “Клянусь париком Кобзона”. Третье место на перестроечном подмосковном Вудстоке. Господи, какая это была

дребедень! Какая чушь собачья! Как было славно! Как тронулся потом вагончик, как остался на месте перрончик, как жизнь мягко пошла под уклон, потом все быстрее и быстрее, со свистом, вниз и вниз целых пятнадцать лет — не шутка! — пока вагончик не уткнулся в грязный такой тупичок. Отель “Приют неудачников”. Они вылезают из вагончика — серые, прибитые пылью, поеденные молью, давно читающие только рекламные объявления, слушающие только “Наше радио”, забывшие легкость и радость, предатели своего небольшого таланта, проедатели и пропиватели своей небольшой жизни, обыкновенная история, провинциальные состарившиеся вьюноши, их хлопают по плечу, называют “живыми легендами”, наливают стопку, нувориши зовут спеть на день рождения. Это, дружочек мой, конец. Сдох “Свин Свана”. Полетела резьба у “Вентиля Вентейля”. Мир как мир. Родина как Родина. Пацаны как пацаны. Мчись, Янг, в Лос-Анджелес! Ну его, этот Омими! А вы, парни, сбацайте нам напоследок про нестареющего Кобзона!

Некоторые сведения из жизни друзей.

Пешехонов нашел себе жену в лагере отдыха.

Штакельберг женился на однокласснице, но она ушла к другому и погибла, а он укатил в Нью-Йорк.

Арбалетов собирался жениться на однокурснице, но тоже женился на однокласснице.

Бродос был давно женат на одной из музучилища, но потом развелся и женился на бывшей ученице школы, где преподавал Арбалетов.

Наливайко сначала женился на бухгалтерше, а потом ушел от нее и снова женился на бухгалтерше.

Подранкер был женат на настоящей красавице, но развелся и вел беспорядочную жизнь, пока не нашел себе врачиху.

Тараканов женился на бывшей жене Подранкера, которая была старше его на шесть лет.

Больших не заводил себе жены, пока не переехал из общежития в собственную квартиру.

Портянкин был так давно женат, что никто уже не помнил, с каких пор.

Цальман чуть было не стал гомосексуалистом и посматривал на Пеше-хонова, но вовремя одумался и женился на опытной женщине с ребенком.

Шкапский был женат на одногруппнице, но она ушла к другому, когда он служил в армии.

Барбизон был женат на очень толстой женщине, но это ему надоело, он развелся и живет теперь с молодыми девушками.

Гнатюк был женат на стройной, но тоже развелся и тоже жил с молодыми девушками. Потом он женился на одной из них и умер.

Духов по молодости женился на выпускнице консерватории, но наступили новые времена, и она ушла к более перспективному, а он с горя стал главным энергетиком города и теперь никак не может найти подходящую невесту.

Ворошилов окрутил первую красотку вечернего отделения филфака и так с ней и живет.

Лысенко женился на студентке политехнического и жил с ней долго, но потом женился на особе из Ульяновска, с которой жил трудно и, в конце концов, сбежал навсегда в Ардатов, где женился на белошвейке. Сейчас он сильно похудел, но говорит всем, что счастлив.

Хабибулин был женат пять или шесть раз, потерял на разводах несколько квартир, одна из его жен пыталась повеситься, а теперь он куда-то пропал.

Конец хроники.

Винография: “Rulandske Sede”, pozdni zber. 2004. Из Моравии, как ни странно — неплохое.

Список Эшли Хатчингса2.

Что мы носили:

  • рубашки — пестрые, в стиле картин Поллока
  • куртки с бахромой
  • шарфы (различные)
  • темный бархат
  • туфли со стоптанными подошвами
  • пышные волосы...

Что мы читали:

  • Спайка Миллигана
  • Джоржа Мелли
  • Генри Миллера
  • Джеймса Джойса
  • Томаса Пинчона
  • поэзию французского символизма...

Что мы слушали:

  • Колтрейна
  • Айлера
  • Кёрка
  • Джона Кейджа
  • Воэна Уильямса в исполнении оркестра под управлением Барби-
    ролли
  • Айвана Макколла
  • “Пол Баттерфилд блюз бэнд”
  • Дока Уотсона
  • Леонарда Коэна
  • Джони Митчелл
  • Тима Хардина
  • “Лефт бэнк”
  • “Бёрдз”
  • Дилана (конечно же)...

Что мы потребляли:

  • лучшее мороженое и лимонный чай в “Мэрии Айсиз”3 (метро
    “Чок Фарм”)
  • разный экзотический хлеб из Голдерз-Грин4


2 О Ashley Hutchings. Эшли Хатчингс — ключевая фигура английского фолк-рока,
бас-гитарист, один из основателей групп “Феэпорт конвеншн” и “Стилай Спэн”. Цитируемый
список помещен в буклете, приложенном к компакт-диску: Fairport. Convention Polidor, 2003.

3 Недорогой итальянский ресторан на севере Лондона, многие десятилетия знаменитый
своим мороженым и пиццей. Одна из записей на интернет-форуме ресторана: “Мой отец,
когда жил в Лондоне, обычно ходил в └Мэрии Айсиз". Родители водили меня туда во время
наших визитов в Лондон, а потом — и моих дочерей. Я ходил сюда со своей девушкой и со
своей внучкой — четыре поколения обожали местную пиццу, пасту, вкуснейшее мороженое,
чего еще сказать? Намереваюсь прийти сюда вскоре со своим партнером и друзьями. Джеки
Хэйкок, 01.02.2006”.

4 Голдерз-Грин — космополитичный район на северо-западе Лондона, некогда —
пригород с многочисленной еврейской общиной. Славится этническими ресторанами,
продуктовыми лавками, булочными и местным крематорием.


— бесплатную еду в Кингсли5...

Во что мы верили: ни во что, в чем мы были бы уверены...

Что мы видели:

  • главные улицы Масвэл-Хилл6 и Фортис-Грин7 без диких пробок
  • французские фильмы с субтитрами в “Эвримен синема”8 в Хэмп
    стеде
  • чем кончился Джимми Хендрикс
  • ночные клубы и утренних молочников
  • укуренных в хлам торчков
  • внутренний вид многих старых студий Би-би-си
  • внутренний вид старых фургончиков...9

Что мы редко видели:

  • деньги
  • жестокость
  • дурные трипы
  • хорошее студийное оборудование
  • дорого одетых граждан
  • музыкальную конкуренцию
  • непрогнозируемую погоду...


5 Темное место, слабо поддающееся расшифровке. Мест с названием Кингсли предостаточно в Британии, США и других англоязычных странах. Предположим, что речь идет не о городе или районе, а о здании, весьма знаменитом. “Кингсли-холл” — местный коммунальный центр в лондонском Ист-Энде. Организован в начале прошлого века энтузиастами и филантропами. Здесь предоставляли ночлег и бесплатный суп участникам социальных битв в межвоенной Англии. В начале 1930-х в “Кингсли-холл” провел двенадцать дней Махатма Ганди. Ганди сопровождала коза, молоком которой он питался. Бывал здесь и Чарли Чаплин. В 1965 году в этом здании группа психологов и психиатров начала эксперимент, применяя новую радикальную методику лечения шизофрении. Пациенты (среди которых были и сами врачи) погружались в состояние транса, результатом чего должно было стать освобождение от психоза. Художница и литератор Мэри Барнс в семидесятые годы посвятила этой терапевтической практике нашумевшую книгу “Два описания путешествия по Безумию”, написанную в соавторстве с психиатром Джозефом Бёрком. Позже книга была переработана в пьесу, которая также имела успех. Местные жители враждебно относились к “Кингсли-холл” и его обитателям, поэтому в здании всегда было много окон с выбитыми стеклами. Впрочем, некоторые утверждают, что стекла выбивали сами пациенты этой лечебницы. Непонятным остается одно: выдавали ли там бесплатную еду или Хатчингс имеет в виду другой Кингсли?

6 Масвэл-Хилл — северный пригород Лондона, ставший сейчас весьма
фешенебельным районом. Здесь стоит дом под названием “Феэпорт”, в котором родился
Саймон Никол, основатель группы “Феэпорт конвеншн”, той самой, где играл Эшли
Хатчингс. Чуть выше по холму расположен другой дом — там родились Рэй и Дэйв Дэвисы
из группы “Кинкс”. Свой альбом 1971 года “Кинкс” назвали в честь родного района. В районе
Масвэл-Хилл орудовал знаменитый серийный убийца Денис Нилсен. Он жил в доме 23 по
Крэнли-Гарденз и прятал расчлененные тела своих жертв, расфасованные в пластиковые
мешочки, под половицами. Соседи обратили внимание на странный запах, тогда Нилсен
попытался смыть мелко нарезанные трупы в унитазе, однако лишь засорил канализацию.
Сантехники обнаружили в трубах кости и куски мяса, полиция определила, что речь идет о
человеческих останках. В 1983 году Нилсен, сознавшийся в серии убийств, однако не
помнивший их число, был приговорен к пожизненному заключению, с возможностью выйти
на свободу через двадцать пять лет — при хорошем поведении. Этот срок истекает в 2008 году.

7 Фортис-Грин — еще один северный пригород Лондона, на запад от Масвэл-Хилл,
где сейчас обитают в основном представители среднего класса.

8 “Эвримен синема” — известный лондонский кинотеатр, открытый в 1933 году. До
и во время войны здесь показывали диснеевские мультфильмы и кинохронику компании
“Парамаунт”.

9 Имеются в виду маленькие автобусы, на которых не самые великие группы рубежа
шестидесятых — семидесятых разъезжали по гастролям. Не путать со знаменитым
“Волшебным автобусом”, воспетым “Ху”.


Что мы играли:

  • песни из сборников лучших песен
  • совершенно самоубийственную разновидность музыки
  • умопомрачительно сложные аранжировки самых простых песенок
  • все, что нам было по душе, все, что не трогало другие группы...

Чем мы занимались, чтобы убить время:

  • рисовали и малевали
  • бродили по лондонским улицам, на север от реки
  • искали уединенные местечки
  • посещали всякие музыкальные клубы, например, “Куке Ферри
    Инн”, “Клуб 100” и “Маки”
  • как промокашки, впитывали в себя все...

Что мы пережили:

  • лучшие годы нашей жизни
  • самый яркий и творческий период британской истории (за ис
    ключением елизаветинцев)...

Лето 2002.

Советские подростки конца 1960-х — начала 1970-х.

Что мы носили:

  • майки под рубашками (самих рубашек не помню)
  • пионерские галстуки с надписями, сделанными шариковой ав
    торучкой (“Что пожелать тебе — не знаю, // Ты только начинаешь
    жить...” — сколь пронзительной кажется теперь вторая строка!)
  • болоньевые плащи
  • кеды и, что не менее важно, полукеды
  • волосы, не то чтобы очень пышные, но каждый поход в парик
    махерскую был подростковой драмой (стрижка называлась “полу
    бокс” и стоила сорок копеек)
  • из того, что больше не ношу, но по чему скучаю во Франции:
    варежки и шерстяные носки.

Что мы читали:

  • “Кортик” и “Бронзовую птицу”
  • “страшные” и любовные рассказы, переписанные от руки в тет
    радки-альбомы одноклассниц
  • Эрнеста Сетона-Томпсона (в одной из его книг был чертеж ин
    дейского вигвама)
  • газетные статьи, в которых встречалось слово “рок” (этого было
    достаточно)
  • “Волшебника Изумрудного города”
  • комиксы в журнале “Наука и жизнь”
  • роман под незабываемым названием “Джек Восьмеркин — аме
    риканец”
  • научную фантастику (которую я так и не смог полюбить).

Что мы слушали:

  • разговоры соседей за стеной
  • голоса за окнами школы
  • гибкие грампластинки, из которых особенно ценились приложе
    ния к журналу “Кругозор”
  • “Битлз” (много)
  • “Роллинг стоунз” (мало)
  • песни дембелей и бывалых зэков
  • частушки под гармошку
  • “Песняров”, “Веселых ребят”, “Самоцветы”, “Поющие...” и “Го
    лубые...” “гитары” (конечно же).

Что мы потребляли:

  • неспелые яблоки из чужих садов
  • пепел, намазанный на черный хлеб и дававший вкус яичницы
  • снежки.

Во что мы верили:

  • в летающие тарелки
  • победы советской сборной по хоккею.

Что мы видели:

  • сны
  • дублированные иностранные фильмы с нестыкующимися сценами
    из-за многочисленных вырезок
  • американских космонавтов на Луне (встав на подоконник вечером)
  • бездомных щенков
  • закаты над панельными новостройками.

Что мы редко видели:

  • счастливых родителей
  • нищих.

Что мы играли:

  • песни западных рок-групп с непонятными текстами, транскриби
    ровавшимися на слух
  • дворовые романсы (“Плывут туманы белые”, “Колокола”)

— гитарный проигрыш Пейджа с “Лестницы в небо” (в упрощенном
варианте).

Что мы делали еще в свободное время:

  • плавили свинцовые битки
  • чинили сообща соседский мопед
  • дразнили городских сумасшедших.

Что мы пережили:

— отрочество, тягомотность которого настолько велика сама по
себе, что заслоняет собой все остальное, культурно-историческое
(за исключением елизаветинцев).

Винография: воспоминание о первой бутылке (“Bine мщне”).

Что я помню о, например, 1978 годе.

Почти ничего. Так, например, я знаю, а не помню, что в этом году мне было четырнадцать лет.

Я помню, что в 1978 году был Чемпионат мира по футболу, на котором я болел за сборную Франции.

Я помню, как Лякомб забил самый быстрый гол в истории мировых первенств.

Я помню, как комментатор Маслаченко сказал историческую фразу: “Фортуна хохотала навзрыд за воротами сборной Аргентины”.

Я помню, что летом меня погнали в трудовой лагерь куда-то под Ростов-на-Дону.

Я помню, что на завтрак там давали манную кашу, которая была такого свойства, что не выливалась, если перевернуть тарелку кверху дном.

Я помню, что там у меня случился приступ аппендицита и в районной больнице смуглая красавица брила мне лобок, готовя к операции.

Я помню, что этой операции мне так и не сделали — ни в 1978-м, ни в другом году.

Я помню, что позже, уже в июле, мне сделали другую операцию — вырезали вросший ноготь на большом пальце левой ноги.

Я помню адскую боль на перевязках и вонь мази Вишневского.

Я помню, что в то лето я не проиграл ни одного матча в настольный хоккей.

Я помню, что в том году я воровал у матери только “Опал” и длинную “Яву”, которую, впрочем, курить было невозможно.

Я помню, что в том году я, кажется, впервые пил водку из горла.

Я помню, что в том году я впервые посетил пластиночный толчок и купил юговский диск дурацкой группы “Бэд кемпани”.

Больше я не помню ничего.

Винография: во рту стоит невыносимый вкус “Солнцедара”.

Во второй половине 1960-х годов продвинутым молодым людям полагалось жить в Калифорнии.

Тем более если вы были рок-музыкантом. Февраль 1966-го. Нил Янг решает двигать в Лос-Анджелес. Именно там, по его сведениям, обретается Стивен Стиллс, сменивший Западное побережье на Восточное. Похоронный “бьюик”, на котором разъезжали “Эсквайры”, закончил к тому времени свое существование. Так же как и сама группа. Янг живет в Торонто и играет в другой рок-команде, “Птицы майны”, куда его привел басист Брюс Палмер (во время концертов музыканты пускали полетать над собой птичку майну из семейства скворцовых). “Майна бёрдз” просуществовали недолго. Продав инструменты, Янг и Палмер покупают новый “гроб с музыкой”, на этот раз старый похоронный “понтиак”, и отправляются искать Стиллса. С ними — еще один приятель и три девицы, влюбленные в Нила.

Энтузиазм половины участников автопробега выветривается по дороге. До Лос-Анджелеса доезжают трое: Янг, Палмер и лишь одна из ян-говских поклонниц. Далее происходит событие, вошедшее в золотой фонд рок-фольклора. Без денег, визы и крыши над головой канадцы проводят десять дней в Эл-Эй, безуспешно пытаясь отыскать того, ради встречи с которым и была затеяна поездка. Отчаявшись, они покидают город уже вдвоем — в направлении Сан-Франциско. Где-то на Сансет-бульвар, в пробке, в их моторизированные дроги упирается микроавтобус со Стиллсом и Ричи Фьюреем (Фьюрей пел в группе, наведавшейся за год до этого в Форт Уильям, и тоже знал Янга). “Такая машина с

канадскими номерами может быть только у одного человека!” — восклицает Стивен.

Занавес. Конец действия. Читатели утирают слезы эвентуальным платочком с автографами обеих звезд.

Основанная четверкой (плюс барабанщик Дэви Мартин) группа получила название “Буффало спрингфилд” — по марке дорожного катка, трамбовавшего асфальт на улице, где располагалась репетиционная база. Короткая история “Буффало спрингфилд” (1966 — 1968) отмечена бурным энтузиазмом критиков, массой предложений со стороны звукозаписывающих фирм и — бесконечными внутренними проблемами. Янг, Стиллс и Фьюрей обладали слишком яркими индивидуальностями для мирного сомузицирования. Выпустив два альбома (третий вышел уже после фактического распада группы), “Буффало спрингфилд” так и осталась “одним из самых прекрасных неисполненных обещаний в американском роке” (М. Ассайас). Разрыв между Стиллсом и Янгом казался окончательным и не подлежащим пересмотру.

О, мятежная ю, о, горячая эм! О, эти умопомрачительные ссоры друзей! “А я!..”, “А он!..”, “А ты!..”. Дадим нашим героям успокоиться и снова на время опустим занавес.

Винография: утро, чай (“Второй рождественский”, купленный в лавке на Гобеленах).

Сколько в мире песенок со словами “When I was young...”10?

Когда-то я навскидку называл не меньше тридцати; сейчас, конечно, потерял форму и, сколько ни пыжусь, кроме худосочного “Супертрэмпа” и эпического Грега Лэйка, ничего на язык не просится. Но поверьте на слово — их действительно много, десятки, сотни, тысячи. Филолог укажет на продолжение генеральной поэтической лирической линии — не спорю. В конце концов, известно, что, когда мы все были молоды, деревья были большими, чувства — тоньше, девушки — нежнее, июньские дни — длиннее. Что не могло не стать одной из трех главных лирических тем — вместе с ахом по поводу возлюбленной и вздохом по поводу неминуемого конца. Видавший разные виды рок-н-ролл надежно расположился на этих трех китах и невозмутимо вещает о том, что, когда я был молод, мама говорила мне “не балуй”, но потом я вырос и полюбил девчонку, которая такая классная в силу ряда причин (перечень прилагается), но смерть — вокруг нас, и так славно умереть молодым... Распевается вышеперечисленное лицами мужского и женского пола различного возраста — от шестнадцати до семидесяти лет, причем дедушки и бабушки выказывают довольно резвые чувства и скачут при этом, как столь же резвые амуры и нимфы, а мрачные внуки и внучки частенько резонируют по поводу неудавшейся жизни и мимолетности счастья. Впрочем, иногда они объединяются, чтобы облагодетельствовать мир, помочь беженцам в Федеративной Республике Континентальной Африки и в Соединенном Королевстве Хиджаба и Бурки, или купить лекарств всем больным тропической лихорадкой, говорящим на суахили. В сущности, люди славные и безобидные: раньше о них ходили всякие темные слухи — об откусанных крысиных головах, черных мессах в духе Алистера Кроули и кокаиновых дорожках длиной в Транссибирскую магистраль, но в конце концов все оказалось значительно проще и даже веселее: монстры бегают по своей вилле в тренировочных штанцах, прибирают дерьмо за домашними собачками и советуют отпрыскам не курить траву. Еще один, тот, которого съел на обед человек-паук, женат на однокласснице, любит йогурт, обожает своих племянников и даже забирает их из школы. Ей-богу, какой-нибудь третий секретарь обкома ВЛКСМ был последовательнее в своих пороках.


10“Когда я был молод...” (англ.).


Так а что же Янг? Нет, он совсем не when-1-was-young. Янгу не надо вспоминать, когда он был young, он не юнга и не Юнг. Беспомощность охватывает его не от пошлой мысли, что, мол, когда-то в Омими было так славно и я сам славный был когда-то. Нет. Просто “сознанию”, говоря дурацким философским слогом, всегда нужно “место”, куда оно может обратиться за тем, что называется “памятью”. “Память” — не сюжетная звуковая-цветовая кинолента, хранящаяся в нашем мозгу и в любой момент готовая по заказу продемонстрировать избранные эпизоды. О нет, слава богу, иначе бы мы превратились в безумных киноманов, помешанных на одном только фильме: эдакое персональное “Место встречи изменить нельзя”, со всеми его вечными присказками “Я сказал — Горбатый!” и “Вор должен сидеть в тюрьме”. Уж этой-то тюрьмы мы лишены. Ведь нет никакой памяти, есть только “память”, которая вспыхивает от напряжения сознания, мысли в полной пустоте, в глубокой тьме. Кремень “мысли” высекает искру из кремня “места”. Омими? Вспышка вырывает из тьмы нечто странное, случайное, неподобающее — больших птиц, синие окна, тень на заднем дворе, мы даже ничего не успеваем толком запомнить, как искра гаснет. Что это было? Холодный пот на лбу, дрожат руки. Что же, черт возьми, это было и что все это значит? Мы начинаем неуверенно подбирать слова, пытаясь сохранить хотя бы их. Ну да, большие птицы. Ну да, синие окна. Ну да, городок. Как он назывался? Омими. Где это? В Северном Онтарио. Беспомощный-беспомощный-беспомощный-беспомощный... И никто нам не поможет и не надо помогать!

Винография: четвертый день полного воздержания — печень шалит.

И что же Янг?

В ноябре 1968 года он выпустил первый сольный альбом, а через полгода, в мае 1969-го, еще один, — на этот раз с “Крейзи хоре”, группой, которую впоследствии он будет неоднократно призывать под свои знамена.

А Стиллс? В 1968 году, после распада “Буффало спрингфилд”, Стивен вместе с Дэвидом Кросби и Грэмом Нэшем создали трио, названное по фамилиям его участников. Согласно одной из версий, первая спевка группы состоялась в доме Джони Митчелл, поселившейся к тому времени в любимом калифонийской рок-тусовкой Каньоне Лорел неподалеку от Лос-Анджелеса. Митчелл была своим человеком: ее первый альбом спродюсировал Кросби, а Нэш вскорости стал ее официальным любовником.

Альбом-эпоним “Кросби, Стиллс и Нэш” увидел свет в мае 69-го и был воспринят как откровение “калифорнийского звука”. Состав получился вполне звездным: Стиллса окружал ореол “Буффало”, Дэвида Кросби к тому времени ушли из “Бёрдз”, но общественное мнение было на его стороне, Нэш оставил в Англии весьма преуспевающих “Холлиз”. Тем не менее, как объяснял впоследствии Стиллс, “я не хотел, чтобы мы были еще одним └Саймоном и Гарфанкелем". ...Я имею в виду то, что гармонии и акустические гитары являлись частью шоу, но не всего шоу. Нам также нужно было звучать как рок-группа”.

Кросби отлично справлялся с ролью ритм-гитариста, Нэш тоже мог взять в руки гитару, но основная инструментальная нагрузка лежала все-таки на Стиллсе. Вопрос о четвертом участнике группы обсуждался с Ахме-том Эртеганом, президентом фирмы “Атлантик”, выпустившей альбом трио, а до этого занимавшейся “Буффало спрингфилд”. Именно Эртеган настоял на кандидатуре Нила — в качестве приглашенного музыканта. Поначалу Стиллс воспринял это предложение как издевательство над собой. К тому же ему казалось, что группа нуждается не в еще одном гитаристе, а в клавишнике, которого он безуспешно искал. Авторитет Эртегана победил, не случайно в сопроводительном тексте к “Кросби, Стиллсу и Нэшу” он был объявлен лицом, обеспечивавшим “духовное руководство” группой. Встретиться с Янгом было поручено тому же Стиллсу: “Вокальные партии [на альбоме └Кросби, Стиллс и Нэш"] просто-напросто сразили его [Янга] наповал. Я поехал к нему домой; мы говорили о том, что следует оставаться братьями, быть немного старше, и о том, что мы способны играть в одной группе”.

Чуть позже к Янгу отправились все трое. Повторное предложение о сотрудничестве было сделано после того, как — трогательная деталь! — хозяин сыграл гостям “Helpless”. Янг согласился войти в состав бэнда: компания и вправду подобралась славная, а перспектива раскрутки собственного имени на ее фоне выглядела вовсе сказочной. “Беспомощный” канадец, однако, знал, чего хотел взамен: включения своего имени в название коллектива и возможности одновременно работать над сольными проектами. Условия были приняты. На дворе стояло лето 1969 года.

Винография: “Petit Jo”. La Roche buissiere”. Без указания даты.

Отчет об экспедиции

поступил в местное отделение Академии наук в четверг, 27 апреля 2006 года, в двух видах: в виде пухлой папки зеленого цвета с розовыми эластичными тесемочками, перехватывающими ее углы, и в виде файла в формате pdf, который сначала не хотел открываться, но потом, после некоторых усилий секретаря отделения и двух звонков компьютерному специалисту, был прочитан и сохранен под более удобным названием. Секретарь — немолодая женщина, всю жизнь отдавшая, как она говорила, “служению науке”, но, опять же по ее словам, “оставленная на обочине”, — проделала все эти операции в самом конце рабочего дня и собралась уже отправиться на ужин с подружкой (сотрудницей фармацевтической фирмы, тоже испытывающей сожаления по поводу несостоявшейся научной карьеры), когда, случайно заглянув в зеленую папку, зачиталась и вынуждена была перенести резервацию ресторанного столика на более позднее время. Всего она просмотрела около четверти материалов экспедиции, остальное решила изучить дома и отправила электронный вариант отчета на свой домашний адрес. Быстро сделав это, секретарь закрыла дверь кабинета, сдала ключи на вахту и поспешила в ресторан, где ее ожидала немного рассерженная подруга. Именно быстрота манипуляций была причиной того, что она не успела получить ответ от провайдера — ее почтовый ящик переполнен, и поэтому письмо с файлом в формате pdf не может быть доставлено по указанному адресу. За ужином секретарь рассказала о сенсационном отчете и выразила желание “на старости лет” вернуться к научным изысканиям и проанализировать загадочный феномен, открытый экспедицией. Собеседница выразила некоторое сомнение, заметив, что в местном отделении академии найдутся, по ее образному выражению, “желающие въехать в Зал Славы на чужих плечах”. Секретарь не могла не согласиться с этим мнением, но предположила, что у нее есть преимущество, — она уже частично знает содержание отчета и намерена сегодня же вечером полностью ознакомиться с ним. Завершив ужин чашечкой кофе, подруги распрощались и поспешили домой. Дом секретаря находился в десяти минутах ходьбы от ресторана. Она жила с матерью в небольшой квартире, которую смогла купить после того, как блестяще перевела для одного коммерческого издательства популярнейший роман француза П. Марселя “Чудо мнемоники”. Премия за лучший перевод года позволила ей совершить путешествие в Канаду и обзавестись недвижимостью. Квартира располагалась на втором этаже четырехэтажного современного дома, возведенного рядом с железнодорожным полотном, так что попасть к себе можно было, либо пройдя по пешеходному мостику над рельсами, либо проникнув через щель в заборе в запретную зону и перебежав пути. Секретарь всегда пользовалась вторым путем, утверждая, что, будучи нестарой еще женщиной, всегда успеет заметить приближающийся поезд и избежать смерти. В тот вечер она, видимо, столкнулась с неким препятствием, так как утром следующего дня, пятницы 28 апреля 2006 года, ее изуродованное тело было найдено на железнодорожной насыпи.

В то самое время, когда секретарь, еще живая, доедала ньокки в грибном соусе и запивала их бокалом соаве, сторож местного отделения Академии наук заваривал кипятком китайскую лапшу и готовился к просмотру сериала “X-Files”. Этот пожилой человек, завершивший службу в армии в чине майора, по собственному признанию, “боготворил науку”. Чтение фантастики было его любимым занятием. Фантастические фильмы сторож порицал за неуместную помпезность и мелодраматизм, “X-Files” составляли почти единственное исключение. Каждое утро он живо обсуждал научные аспекты прочитанных книг и просмотренных серий с теми сотрудниками академии, которые разделяли его интересы. Разговоры обычно заканчивались утверждением, что науке предстоит еще многое выяснить. В тот самый момент, когда агенты Скалли и Молдер выясняли природу удивительных мнемонических способностей канадского мальчика из городка Омими, который во всех деталях помнил подробности путешествия, совершенного трехлетним Элвисом Пресли (в сопровождении родителей) в Новый Орлеан, на втором этаже академического здания произошло короткое замыкание. Огонь быстро перекинулся на хранившиеся в коридоре нераспечатанные пачки с только что изданным мемуаром покойного главы академии о бурных шестидесятых годах прошлого века. Сторож почувствовал запах дыма, когда огонь уже уничтожил весь второй этаж. Он вызвал пожарных и побежал наверх, чтобы закрыть тяжелую железную дверь, отделяющую первый этаж от остального здания. Следствие так и не смогло установить, почему он закрыл дверь с той стороны и остался на лестничной клетке, к которой уже подступало пламя. Пожарные прибыли с большим опозданием, так как на железнодорожном переезде им пришлось долго ждать маневрирующего поезда. В результате здание отделения академии сгорело дотла. На следующий же день на экстренном заседании городской управы было принято решение построить новое, современное здание на окраине города в районе Парка Памяти. Семья сторожа получила большую компенсацию и страховые выплаты, на которые вдова смогла наконец-то разъехаться с семьей дочери и купить собственную небольшую квартирку на втором этаже четырехэтажного современного дома, который стоял совсем рядом с железнодорожными путями. Ее несколько смущало, что раз в два часа дом сотрясается от грохота проходящего поезда, но во всем остальном место было совершенно идеальное. Предыдущая хозяйка квартиры, одинокая женщина, потерявшая единственную дочь в результате несчастного случая, перебралась в платный комфортабельный дом престарелых, где заботливые медсестры, сиделки и врачи тщетно пытаются справиться с последствиями прогрессирующей болезни Альцгеймера.

Сотрудница фармацевтической фирмы на похоронах секретаря местного отделения академии рассказывала знакомым о том, что ее подруга за несколько часов до смерти была очень возбуждена отчетом некоей экспедиции, обнаружившей где-то на севере страны “место памяти”. По ее словам, там, у подножия так называемых Скал-Близнецов, с наступлением сумерек каждый член экспедиции явственно видел места своих детства и юности. Отчет представлял собой не что иное, как подробное описание этих видений. Особенность загадочного феномена заключалась в том, что каждый видел там места только своего прошлого. Участники экспедиции неохотно делились рассказами, и лишь напоминания о долге перед наукой и гранто-дателем заставили их составить отчет об увиденном. Получив деньги, исследователи разъехались по своим странам и никакого интереса к результатам экспедиции не проявляли. Так как отчет был безвозвратно утерян в результате пожара, руководство местного отделения решило навести справки у руководства академии. После длительной переписки выяснилось, что академия не заказывала подобных исследований и не имеет никаких сведений о внешнем финансировании таковых.

Винография: “Funes-Miracle”. 1986.

Обложка “Дежавю” отсылает к провинциальной американской старине.

Золотое тиснение. Эмблема фирмы “Атлантик”. Под ней — готический шрифт надписи, указующей шесть имен. Крупно: “Кросби, Стиллс, Нэш и Янг”. Ниже, чуть мельче, но все равно достаточно представительно: “Даллас Тейлор и Грег Ривз”. Барабанщик Тейлор и басист Ривз — верные попутчики группы. Первый является таинственным персонажем, что глядит сквозь дверное стекло на задней обложке “Кросби, Стиллса и Нэша”. Некоторые поклонники считают его Янгом, ожидающим своего часа за кулисами будущего. Сходство, по правде сказать, маленькое, но для эзотерических истолкований это не главное. В семидесятые годы Тейлор и Ривз будут активно востребованы в коллективных и сольных действиях участников трио-квартета.

Еще ниже — название пластинки, без готических изысков, зато по-французски, что тоже не лишено ретрошарма. Альбом назван по песне Кросби, шестой по счету. Выражение “deja vu”, “уже виденное”, обозначает то странное ощущение, которое испытывает человек, попавший в новую ситуацию, но мучающийся глухими подозрениями, что все это с ним уже происходило.

Такое чувство,

Словно я был здесь раньше.

Где? С кем? Когда? Исполненный кросбианской многозначительности текст песни заставляет вспомнить о метемпсихозе: идея перевоплощения душ была весьма популярна в ту эпоху бурного увлечения восточными религиями. Память о прежней жизни нынешних исполнителей, верных музыке предков из американской глухомани? Сепия снимка с обрезанными уголками на темном фоне плотной альбомной бумаги. Фото стилизовано под те, что делались в позапрошлом веке для украшения гостиных. Сполоснув руки после воскресного обеда, потомки разглядывают их, припоминают семейную генеалогию.

Как сообщается в официальной биографии группы, “посетив лавку исторических костюмов, они собрались на заднем дворе дома Кросби. Каждый участник группы преобразился: сам Кросби — в Буффало Билла (по полной выкладке, с ружьем)11, Стиллс — в солдата Конфедерации, Нэш — в батрака, Янг — в угрюмого бандита, Тейлор — в отчаянного головореза, а Ривз — в слугу”.

Фотография сделана Томом Гэнделфингером в имении Кросби (Нова-то, Калифорния). Люди на снимке образуют две тройки: слева — избегающие объектива, справа — смотрящие в него.

Янг демонстративно глядит в сторону — с упрямством одиночки, подчеркивающего свою независимость от происходящего.

Сидящий на стуле Стиллс тоже отвел глаза; в нем, напротив, чувствуется полное вхождение в роль.

Ривз добросовестно позирует, изображая на лице неотмирную задумчивость. Шляпа и роскошная психоделическая жилетка а 1а Хендрикс или Грэм Парсонс говорят о безупречном чувстве эпохи, но не двухсотлетней давности, а той, что за воротами имения.


11 Буффало Билл — Уильям Фредерик “Буффало Билл” Коди (1846 — 1917), солдат, охотник на бизонов, шоумен и организатор шоу на ковбойские темы. Легендарная фигура так называемого американского “Дикого” (или “Старого”) Запада. Все остальные члены группы одеты как персонажи тех самых шоу, которыми прославился Буффало Билл. Это обстоятельство, возможно, содержит намек на то, что именно Кросби был автором исторического маскарада.


У стоящего рядом Нэша самый пронзительный взгляд: англичанин, он, кажется, наиболее драматично воспринимает игру в американскую старину под прицелом фотоаппарата.

Кросби, положивший на колено ружье, придерживает его так, как если бы это была гитара. Дэвида явно развлекает происходящее.

Десперадо Тейлор замер с видом интеллигента, впервые попавшего на охоту и мало понимающего, что делать с врученным ему огнестрельным оружием.

И наконец собака. Довольная довольством хозяина, она артистична и благодушна. Случаются ли у четвероногих дежавю?

Выражение вполне подходящее, чтобы определить эффект, производимый фотографией. “Мы уже виделись где-то, не так ли?” — говоришь ты себе тогдашнему, смотря на снимок. Образы накладываются друг на друга, способствуя новому самоопознанию. То же с мемуарным письмом. Воспо-минатель, рассматривающий мысленные снимки, чтобы, пережив мгновенное раздвоение, усмехнуться и вернуть их на прежнее место в ментальном фотоальбоме. И уже не снимок сверяется с памятью, а память со снимком, выдыхая формулу: “Deja vu”. “Беспомощный” — об этом. О сверке воспоминаний с действительностью.

На двери — цепи, на цепях — замки

“Беспомощный” — попытка подбора ключей к этим цепям. И не главная ли задача собаки на обложке — охранять гитару, лежащую в ногах Янга? В позах же и выражении лиц, смотрящих с фотографии, мерещится ожидание, просьба о воспоминании. Рука входит в кадр, тянется за инструментом.

Мы все были здесь раньше.

Мы. Все. Раньше. Здесь. И смысл этой книги в том, чтобы вспомнить свои пребывания в Омими пятидесятых, Сан-Франциско шестидесятых. Даже если, бывший житель советского Н-ска, а затем обитатель западноевропейской столицы, ты попал в Новый Свет гораздо позже. Странное призвание, непонятное занятие: снятие теней с глаз. Теней, отброшенных перелетными птицами.

Винография: “Morel Thibaut. Trousseau”. Cotes du Jura, 2004.

С любопытством нынешних ученых может тягаться лишь их же собственный цинизм,

а возможности нынешней техники достигают тех же высот, что и ее цена. Настырные сотрудники исследовательского центра фотографии, расположенного в ирландском Голуэе, обнаружили на знаменитом снимке, который украшает обложку альбома “Дежавю”, еще одного, ранее не замеченного участника записи. Компьютерный анализ снимка с полной очевидностью продемонстрировал, что за деревом, на фоне которого сфотографирован Даллас Тейлор, спрятался еще один человек. Если внимательно присмотреться, можно увидеть носок белого ботинка, буквально на дюйм выступающий из-за древесного ствола — как раз там, где проходит граница лужайки. Это белое пятнышко можно принять за обрывок бумаги или какой-нибудь другой мусор, оставленный музыкантами перед тем, как под прицелом фотообъектива живописно расположиться у раскидистого дерева. Скажем, Стиллс торопливо дожевал гамбургер и, швырнув обертку на землю, побежал догонять товарищей. А они ему: “Давай, мать твою, давай! Хватит жрать!” На ходу он вытер руки бумажной салфеткой, которую все-таки не стал бросать, а спрятал в карман, затем плюхнулся на стул, по-хозяйски развалился, смахнул крошки с двубортного сюртука и замер. В таком вот виде он и вошел в историю.

До сегодняшнего дня казалось, что все было именно так. Но досужие ирландцы из университетского городка на побережье Атлантики докопались до правды. На сессию с Янгом, Стиллсом, Ривзом, Кросби, Нэшем и Тейлором приехал еще один музыкант. Его вклад в “Дежавю” невелик, но величие альбома требует, чтобы все, принявшие участие в его создании, были поименованы. Что и было сделано. Вот результат архивных изысканий, совершенных голуэйскими историками фотографии, которые по такому случаю переквалифицировались в историков рок-н-ролла. Истинный гуманитарий — всегда универсал.

Джон Джонсон родился в 1949 году в валлийском городке Абериствит. О детских годах его не известно почти ничего, кроме того, что они не были омрачены ни бедностью, ни семейными неурядицами. Отец Джона — почтенный Йэн Джонсон, профессор истории в местном колледже — мечтал, чтобы мальчик пошел по его стопам и продолжил дело всей его жизни — сбор и научное издание писем и судебньж распоряжений местных средневековьж правителей. Профессор Джонсон едва дошел до конца XII века, когда инсульт молниеносно прекратил столь полезные исследования. Джону было уже шестнадцать лет, и он вдруг оказался свободен от грядущей медиевисти-ческой каторги. Юноша собрал пожитки и был таков — к безутешному горю матери, которая многие годы считала, что ее вихрастый мальчуган взобрался на вершину Кадер-Идрис и просто растворился в кудлатом валлийском тумане — как за пятьсот сорок лет до него сделал незабвенный Овайн Глендур. Искать парня в Лондоне ей даже не пришло в голову.

Между тем Джон Джонсон уже арендовал койко-место в северной части столицы и уже работал уборщиком на одной из лондонских студий звукозаписи. Музыкальный, как все кельты, он с самого раннего детства неплохо подражал руладам народньж певцов и приджазованному попсу из лампового приемника, настроенного на армейское радио. Джон наизусть знал репертуар Синатры и Нэта Кинга Коула, а уже в Лондоне вызубрил все песенки Чака Берри, которые ему удавалось послушать. На студию он попал случайно — шатаясь по улицам, увидел, что у какого-то дома остановилось такси и оттуда вышли двое: губастый парень лет двадцати с удивительно нахальными глазами и его приятель с гитарным футляром, смуглый, диковатый. Они позвонили в дверь, им открыли, и тут Джон вспомнил, что видел этих парней на афише. Как же их называют? “Облава”? “Лавина”? “Оползень”? “Камнепад”? Черт, вылетело из головы... Он машинально двинулся вслед за ними, но тут его остановил пузатый мужичок в клетчатой рубахе и в забавной шляпе с очень маленькими полями. Тебе чего? Джон замялся, и его было выставили прочь, хотя нет, эй, дружок, постой, а ты справишься со щеткой и тряпкой? Иди сюда, поговорим. Уже через неделю, вооружившись для маскировки полным ассортиментом современного уборщика, он из угла студии с замиранием сердца наблюдал за тем, как губастый голосил что-то в микрофон под нестройные гитарные риффы своего дикого дружка и еще одного, совсем уже очумелого, в то время как сверхспокойный басист цапал толстые струны, а барабанщик молотил по своим барабанам, отвернув от них лицо. Лицо не выражало ровным счетом ничего, кроме вялой заинтересованности задачей поддержания ритма. С этим барабанщик справлялся ни шатко ни валко, чуть припаздывая за кошачьими завываниями и речитативами вокалиста. С исполнительским мастерством у парней было не особенно, это Джон знал наверняка. К тому времени он уже освоил гитару и губную гармошку, мечась вечерами между пластинками Алексиса Корнера и “Ярдбёрдз”, не забывая, впрочем, и самую модную группу того года. Ту, которую.

Особенно его развлекало сочинение гитарньж риффов. Он крутил пластинки жучков, обезьянок, зверьков и накладывал сверху свои забористые незатейливые ходы; песенки, сладкие и горькие, подтягивались, обрастали мускулатурой, приобретали упругие формы, в них начиналась какая-то другая жизнь — бодрая, мужественная, обреченная на победу. Однажды, когда Джон сидел в студии и, отложив швабру, бренчал только что сочиненный четырехаккордный ход, его подловил губастый. Что я слышу! Это чье? Сам сочинил? Ну-ка, сыграй еще раз. Ага... Хочешь восемьдесят фунтов за это? Я покупаю! По двадцатке за каждый аккорд. Нет? А чего хочешь? Мою гитару? Ну бери. Итак, мы торжественно и законно взаимно отчуждаем права собственности в пользу друг друга: я — право собственности на эту гитару, ты — на этот гитарный ход. Отлично! Продано. Держи — на ней ты еще насочиняешь целую кучу всего. Постой-постой! Спрыснем сделку — на, глотни. Не пьешь? М-да... Ну ладно, вон Билл идет, сваливай. Через месяц Джон узнал свое “та-та та-та-та, та-тара-та-та та-та та-та-та” в песне, услышав которую девицы срывали с себя лифчики и, размахивая ими над встрепанными вшивыми домиками, визжали, сообщая городу и миру, что они никак, ну просто никак не могут получить удовлетворения. Ни от чего. Нет-нет-нет.

Лондон стал утомлять его — в общем-то, почти деревенского парнишку, который не успевал жить в ритме свингующей столицы. Да и местная музыка несколько надоела — одни новые герои методично утяжеляли заводной бит, в то время как другие наворачивали вокруг обычных квадратов липкие псевдосимфонические сопли. Джон Джонсон решил припасть к чужим корням. Он отправился в Америку, в Калифорнию. Здесь было тепло и свободно, вокруг ходили патлатые парни и девки, почти не отличавшиеся от сельской молодежи Уэльса. Разве что валлийцы не жрали кислоту, не кололи героин, не курили траву, не трахались при каждом удобном и неудобном случае и не читали бродягу Керуака. Как ни странно, суть этих людей не менялась ни от ЛСД, ни от бесконечного повторения слова “дхарма” — деревенские, и все тут. Джонсон поселился в коммуне хиппи, жил не тужил, бренчал на дареной гитаре, пока знакомый парень не притащил его в одну местную студию. Джону нравилась американская музыка, точнее — та ее часть, в которой были смешаны знакомые ему с детства ирландские баллады, настоящий черный блюз и чуть-чуть — совсем чуть-чуть! — кантри. В студии фирмы “Атлантик” он услышал людей, идеально отвечавших его новому вкусу. Нравы здесь были иные, нежели в Лондоне, маскироваться шваброй не пришлось, и высокий черноволосый красавец предложил Джонсону подыграть на гитаре в одной берущей за душу песенке. Джон уже освоил эту американскую технику плавающего, ноющего звука, по которому до сих пор безошибочно определяется альбом, записанный по ту сторону Атлантики. Вот он и почародействовал в этом гимне мнемонике. О чем думал во время записи двадцатилетний валлийский паренек, оказавшийся волею своей свободы за тысячи километров от родного Абериствита, от промозглых домов, провонявших фиш-энд-чипсом, от неласкового моря, от бесконечных гор за спиной и угадывающейся Ирландии перед глазами? Что вспоминал? Серые замки, которыми утыкана его родина? Авитаминозные лица одноклассников? Перекошенное апоплексией лицо отца в гробу? Так или иначе, вся эта тоска, вся эта нежность, вся эта сладкая боль ныла и пела в гитаре Джонсона. Певец хлопнул Джона по плечу и сказал приходить еще. Кстати, завтра собирались ехать в дом одного из музыкантов — сниматься на обложку альбома. Идет? Идет! На фотосессию он вырядился так, как пять лет назад ходили в Лондоне, — узкие брючки, кургузый сюртучок, белые ботинки. И конечно же Джонсон захватил с собой гитару — ему сказали, что можно, даже нужно. Пили, курили, веселились вовсю, его тут же прозвали лифтбоем и решили поставить за стулом, где уже сидел основательный усатый мужик. Но — без гитары. Пока он аккуратно прислонял ее с другой стороны дерева, фотограф уже отщелкал все снимки, а с лужайки возле дома потянулся запах барбекю. Брось ты это дело! Пошли! Джон столь же аккуратно уложил гитару в футляр и направился вслед за остальными. Мяса он тоже не ел. На следующий день Джона Джонсона разыскал какой-то земляк, обитающий в Сан-Франциско, и сообщил ему о смерти матери. Через две недели Джон стоял у свежей могилы на кладбище в Лафарне. Калифорнийское пончо не спасало от морского ветра, он дрожал от холода, смотрел на крышу церкви, построенной еще нормандцами, и вспоминал ту песню. Он чувствовал себя совершенно беспомощным. На обложке альбома, выпущенного “Атлантик” в том же году, имени Джона Джонсона нет. Никто не помнил, как звали того забавного британского паренька, который так стремительно исчез. Нет-нет, они поступили честно — даже дали объявление в газету, но никто не откликнулся.

А Джон Джонсон вернулся было в Лондон, но это был уже совсем другой город, нежели тот, в котором он, сидя в своей каморке, слушал “Ярбёрдз” и снимал партии Клэптона. Город был присыпан кокаином, развеселые люди в блестящих тряпках прожигали жизнь под заводную му-зычку, которую создавали такие же развеселые люди в таких же блестящих тряпках. Все блестело и переливалось. Над этим праздником царил рыжий полубог, объявивший себя пришельцем из космоса. По старой памяти Джон забрел в ту самую студию, где работал семь лет назад. Его узнали и потащили смотреть, как пришелец записывает очередной гимн. Песня была хороша, слов нет, но в ней не хватало устойчивости, звуки расползались, и их было уже не собрать для мощного забойного припева. В углу стояло несколько гитар, Джон взял одну, поставил ногу на стул звукооператора и принялся — как когда-то — подбирать жесткий рифф. Через несколько минут он понял, что здесь нужен не рифф, а полноценный проигрыш, но проигрыш этот должен быть не в середине песни, а в самом начале, в зачине, и только потом голос должен перехватывать мелодию. Джон попытался объяснить это продюсеру, тот выслушал его, пожал плечами, повернулся было к пульту, потом развернулся к Джону еще раз и попросил сыграть. Затем из-за стекла появился и сам полубог. Он действительно был похож на пришельца, даже глаза разного цвета и разной формы. После недолгого производственного совещания сошлись на том, что валлиец прав. Это был апофеоз. Джону Джонсону жали руки, его обнимали, потом повезли показывать жене пришельца, друзьям пришельца, девушкам и парням друзей пришельца; в одном из перевалочных пунктов этого звездного пути его буквально заставили припудрить нос звездной пылью. В ноздрях защипало, на глаза на миг навернулись слезы — только для того, чтобы после навести полную резкость, мир стал ясным, точным и очевидным, впереди была только слава и только деньги. Под утро Джонсон с сердечным приступом оказался в госпитале. Через неделю он выписался и уехал на родину, в Абериствит. Гитарист полубога нажо-ристо записал вступление к главному звезднопыльному гимну; с тех пор прошло тридцать с лишним лет, того гитариста нет в живых, пришелец уже не пришелец, а просто полубог, и на концертах он иногда поет ту самую песенку. Прослушав проигрыш, он хватает микрофон, принимает героическую позу, и за секунду до того, как открыть рот, полубог вдруг вспоминает того скромного валлийца, у которого — как жаль! — была аллергия на кокс.

Джон Джонсон экстерном закончил историческое отделение родного университета, защитил магистерскую диссертацию, где интерпретировал изыскания собственного отца, и вот уже тридцать лет, том за томом, издает документы местных средневековых правителей и англо-валлийских лордов. Сейчас Джонсон-младший остановился на эпохе после восстания Овайна Глендура. Все вышеизложенное он поведал сотрудникам исследовательского центра фотографии города Голуэй в июне 2006 года.

Винография: трава забвения.

Многовместимость и компактность CD,

не говоря уже о чудесах почти бесплотного айПода, вытесняют из памяти винил как вещь, винил как жанр, винил как меру времени. Сама лексическая замена “пластинки” винилом произошла лишь с появлением компакт-диска, когда понадобилось обозначить предмет, стремительно уходящий в область технической архаики. В химическом термине-обрубке уже совсем непонятного полихлорвинила (материал, из которого изготавливаются виниловые диски) вычитывалась, однако, вполне понятная, общая драма. Точнее, драм было две. Сначала объект винил вас в неследовании за прогрессом, а затем, старея с вами на пару, наоборот, — в отказе от собственного прошлого с его грузноватыми радостями.

Картошка со свининой. Торт, изнемогающий от сливок. Некалькуляция калорий. Обильнотелые дивчины с заявкой на скорую полноту — но как они смеялись и как отводили взгляд, не отводя рук! Круглопузость отцов — хозяев мира, полнота матерей, стыдливо забранная в кримплен, — гаранты покоя и нерушимости жизни. Пласты юношеской памяти. Пластинка. Пласт. Диск. Дисок. Дисочек. “Махнемся пластами”.

Пластинка была большой, ее конверт представлял самостоятельную ценность. Особенно ценились “раскладушки”. Из двухстворчатого альбома часто вырезалась середина, отдельная радость дискачей. Сколько таких трофеев хранится в частных собраниях поклонников “Кисе” из Луганска, цеппелини-стов из Малой Муховки... Конверт демонстрировал иную вселенную, под которую подстраивали ту, что имелась в наличии. Даже в “Белом альбоме”, чей снежный минимализм объявлял бой психоделическому разноцветью, был — знатоки помнят! — постер-вкладыш с сине-кислотным Ленноном во вздыбленных очках и желто-голубым Ринго-Рудольфо-Валентино. Выражение лиц и костюмы музыкантов, съемочный антураж становились знаками высшей реальности, требовали соответствия. Действительность, помеченная партийными лозунгами, перемечалась надписями “The Beatles” (“the” читать как “тхе”), “Led Zeppelin”, “Slade”, выведенными на парте или задней обложке школьной тетрадки, рядом с “Торжественной клятвой пионера”.

Общее время звучания пластинки равнялось 35—40 минутам. Любимым кассетным форматом поэтому были полуторачасовые пленки с двумя сорокапятиминутными сторонами. На одну сторону влезал целый диск; к нему делалась дописка. Нередко дописки были интереснее основного альбома. Потому что, даже если вы тихо ненавидели какие-нибудь “Дип пёрпл” или “Юрай хип”, иметь их записи полагалось, и баста. Но на дописке можно было позволить себе робкое проявление собственного вкуса. Действительно новое и любопытное появлялось сначала в качестве дописки.

Пластинка имела две стороны. Отслушав первую сторону, диск переставляли. Заграничные проигрыватели с автоматической перестановкой были сущей редкостью. Не помня названия песни или не умея его произнести на языке оригинала, можно было попросить поставить “третью на первой стороне” или долго нахваливать достоинства “предпоследней на второй”. Пластиночная двусторонность влияла на драматургию вечеринок и любовных свиданий. Разухабистый пляс прерывался паузой, заливавшейся стопкой водки. В случае же медляка пауза требовала смотрения в глаза партнерши, задумчиво поправлявшей юбку. О чем думали женщины в этот момент? О любви? О такси? О подруге, позвавшей на вечеринку и зажатой в угол кухни хозяином дома? Перерыв между двумя сторонами пуантиро-вал интимные рандеву, давал возможность разобраться в чувствах, ответить на главные вопросы, разрешения которых с замиранием ждали ангелы любви, семьи и детопроизводства: он — не он, стоит — не стоит, дать — не дать. “Ты, это, сторону перемени”. Или — противоположное, многообещающее: “Да ладно, потом переставишь”.

Винография: “Robinet Jeannot et fils”. Robinet source de vin. Sancerre, 2003.

Июль, розовое.

“Дежавю” записывался с июля по декабрь 1969-го и вышел в свет 11 марта 1970 года.

Как и первый альбом, “Кросби, Стиллс и Нэш”, его составили десять песен, по пять на каждой стороне. Альбом открывается стиллсовской “Carry On” (название песни хочется перевести гребенщиковским “Двигаться дальше”). Она посвящена фолк-певице Джуди Коллинс, воспетой Стиллсом в первой композиции на “Кросби, Стиллсе и Нэше”. К моменту записи “Дежавю” его роман с Коллинс закончился. В “Двигаться дальше” Стиллс заговаривает боль расставания, выкликает новую любовь — меняя ритмы и гитарные педали, насыщая песню короткими пружинистыми соло-вставками.

За “Carry On” следует “Teach Your Children” Нэша. “Учи своих детей” — лозунг тем более актуальный, что на дворе 1970 год. Контркультурная детвора борется по всем фронтам с устоявшейся скукой родительского бытия. Впрочем, смысл песни отнюдь не в том, чтобы навязывать молодому поколению мудрость старших; миротворец Нэш печется о понимании “отцами” “детей”, которым, в свою очередь, предлагается заняться воспитанием родителей. Задуманная как мелодичная поп-штучка массовика-затейника из “Холлиз”, “Учи своих детей” аранжируется Стиллсом в кантри-рок-стиле, звуча по тем временам вполне продвинуто.

“Almost Cut My Hair” (“Я едва не постригся”) продолжает благородную тему борьбы хаерастого пипла за свои права. В отличие от Нэша, Кросби — сама нервность. Полиция, паранойя, плач по собственным волосам, едва не остриженным в приступе страха... Взвинченный вокал Кросби, две лидер-гитары, Стиллса и Янга (в левой и правой колонках соответственно), нагоняют крепкого шороху, превращая “Я едва не постригся” в самую пафосную песню на “Дежавю”.

На фоне кросбианского раздрая “Беспомощный” звучит призывом бросить все и уехать в Бобруйск. То бишь в Омими. Сам Янг с 1968 года живет в Каньоне Топанга, в тридцати милях к западу от Голливуда, выражая таким образом свое решительное фи миру гламура. Романтической тоске по потерянному сельскому раю отведено ровно три с половиной минуты.

Энергично сыгранный “Вудсток” Джони Митчелл предлагает всем людям доброй воли спешно отправляться на знаменитое рок-соборище, где происходит причащение новым коллективным ценностям (отметим для точности, что к моменту выхода “Дежавю” Вудстокский фестиваль августа 1969-го был уже в прошлом). По иронии судьбы Митчелл до Вудстока не доехала — как и Янг не вернулся в Омими. Что в конечном счете не важно. Важно то, что столь непохожие друг на друга “Вудсток” и “Беспомощный”, каждый по-своему, точно выразили великую хипп-мечту, став главными вещами альбома. Сингл с ними занял одиннадцатое место в американском хит-параде. Сам же альбом стал золотым через две недели после выхода, лидируя в списке наиболее успешных долгоиграющих пластинок.

Конец первой стороны. Включенный свет. Пары танцоров переминаются с ноги на ногу, пока хозяин дома переставляет диск.

Винография: “Isa”. Vin de Pays des Cotes de Thongue, 2005. Август, по-прежнему розовое,

хотя на дворе похолодало.

В перерыве послушаем радио.

Только музыкальные радиостанции открывают нам наше музыкальное лицемерие и ханжество. Нет, не то, которое было в те годы, когда объявлялись перерывы для переворачивания дисков на вертаке; нет, нынешнее. Подойдем к мыльнице и покрутим шкалу настройки. Или ткнем компьютерным перстом в баннер какого-нибудь “AccuRadio”. Что за божественно незнакомая музыка польется оттуда! Ты небось и не знал, сколько в мире музыки? Признайся, не знал, так ведь? Теперь знаешь — ее очень много.

Даже не очень много, а бесконечно много. Вообразим: в мире есть около ста стран, в которых существует, в том или ином виде, поп-музыка. Каждый год в свет выходят тысячи, нет, десятки тысяч поп-альбомов. Еще примерно столько же стран, где существует так называемая рок-музыка. Чуть меньше альбомов, но все равно счет явно идет на десятки тысяч. Плюс некоммерческая индустрия — душеполезные этноконсервы, рукодельная электроника, а также заумь, выумь, придурь и смурь. Плюс джаз, то жирующий на рекламные заказы, то честно и скромно перебивающийся с гранта на грант. Всё вместе — сотни тысяч альбомов, не считая выложенных в Сеть мириад песен начинающих гениев. Не забыть бы еще и скромных любителей, пописывающих песенки якобы для себя, но уже положивших простодушный глаз на жюри районного конкурса народного творчества. Алло, вы ищете таланты? Их есть у меня!

В этой чудовищной музыкальной свалке наши претензии быть меломанами по крайней мере смешны. Над надменными знатоками и любителями держать руку на пульсе (если они только не терапевты) обхохочешься. Что они могут знать? На каком таком пульсе они держат свои жалкие пальчики, эти лилипуты, оказавшиеся в Бробдингнеге? Скорее они припадают тонкими бледными губенками к мощному звуковому потоку, да нет, что уж там, к поверхности океана, который оком не окинешь и ухом не ухватишь. На берегу этой страшной звуковой бесконечности мы делаем вид, что всё под контролем и что вон тот барашек набегающей волны явно прекраснее, чем вон тот, видите? ах, он уже исчез, да и бог с ним. Но на самом деле Бог не с ним, а с нами. Это Он хранит нас от шумовой гибели, от звукового обжорства и мелодического несварения; Он защищает наши уши и мозги от нашествия биллионов маленьких ноток, которые, как муравьи, могут заполонить черепные коробки и выгрызть там все до полной чистоты и блеска. Бог, давший нам разрешение на изобретение флейт, барабанов и синтезаторов, распорядился и по другой части. Только недалекие люди думают, что проигрыватели, айПоды, музыкальные радиостанции и Эм-ти-ви существуют для распространения, даже навязывания, музыки. Отнюдь. Бог организует ее в потоки, которые легко регулировать нажатием кнопки или щелчком ушлой мышки; мы получаем право и шанс не быть пожранными нотными насекомыми, так сказать, тянуть малагу из рюмки, а не быть утопленным в бочке с ней, как бедный герцог Кларенс. Так выпьем же за технический прогресс!

P. S. Совсем другое дело с так называемой классикой. Она, слава богу (а перед кем же еще рассыпаться в благодарностях?), ограничена в количестве; что же до качества, то не слишком большие перепады в его оценке есть следствие как раз ограниченности количества оцениваемого. Предположим: нам известна тысяча “классических” композиторов. Нехитрый подсчет покажет, что количество возможных манипуляций этими именами на предмет выстраивания иерархий ограниченно. Так что — при условии, что музыковеды ближайших веков не будут бить балду и околачивать груши, — скоро (“скоро” по меркам истории) такого рода манипуляции будут исчерпаны. И ведь все потому, что кто-то гениальный догадался заявить: “Классическая музыка кончилась”! То есть она хронологически ограничена примерно десятью веками, причем интенсивный рост количества творцов великой музыки приходится на последние четыре столетия. Подавляющее большинство их опусов, которые дожили до сегодняшнего дня, известны — вряд ли нас ждут многочисленные открытия. А это значит, что мы, слава тебе господи, обречены на приятную и безобидную игру вроде простейшей считалки: “Кто лучше: Бах или Бетховен?”, “Стравинский или Шостакович?”, “Вивальди или Гендель?”. Ответ прост: тот, о котором нынче снимают в Голливуде фильм с Николасом Кейджем в главной роли.

P. P. S. От перемены вышеприведенных цифр результаты наших скромных подсчетов никак не изменятся. От разрешения спора на тему “Сколько капель в море” существование самого моря под вопрос поставлено быть не может. Еще до начала любого научного исследования мы знаем, что именно хотим найти. Иначе как мы узнаем, что нашли?

Винография: вечером не исключен один-другой бокал рислинга из Жерносеков.

СТОРОНА “Б”

Собственно говоря, это и есть эффект дежавю.

Ибо “все были здесь раньше”. Открывая “сторону Б” песней, которая дала название альбому, группа, без сомнения, стремилась к тому, чтобы тень психоделических крыл равномерно ложилась на обе его стороны. “Deja vu” — центральная, организующая вещь пластинки. Волхвующий Кросби и подшаманивающие ему остальные члены экипажа создают замечательный образец сайкеделик-рока. Медленный полет. Ответы, опережающие вопросы. Гоголевская птица зависает над серединой Днепра. А зависнув, решает двигаться дальше — на Запад, превращаясь в птицу трансатлантическую, беря курс на Западное побережье. Пик трипа.

“Но при чем тут Гоголь с Днепром?” — спросит терпеливый читатель, добравшийся до середины книги. Объясним. Образ вольных водных просторов не случаен. “Дежавю” удивительно напоминает “Дельту”, созданную Кросби позднее: те же накаты волн, то же медленное, самовластное движение — реки, направляемой лишь собственным течением, судьбы, которую за тебя никто не переживет.

(Или ничего не будем объяснять, а предложим считать это так, оговоркой — ведь книги пишутся ради оговорок.)

И все было бы хорошо на альбоме, если бы не “Our House” (“Наш дом”) Нэша. “Наш дом” обладает одним-единственным достоинством: он идеально подходит для коллективного пения на уроках английского языка.

Наш дом — очень-очень-очень приятный дом
С двумя кошками во дворе.
Жизнь была так тяжела.
Теперь же все просто
Благодаря тебе.
И нашей ла-ла-ла-ла-ла...

Особенно прекрасно “1а-1а-1а”, которое даже у самых тупых учеников вызовет ощущение причастности к великому и могучему инглишу. Добросердечный слушатель порадуется, конечно же, за Нэша, воспевшего свою жизнь с Джони Митчелл в ее доме в Каньоне Лорел. Однако как с этим работать, не будучи руководителем языкового кружка? Невыносимый дух попсы, тренькающее фортепьяно, цукатный вокал. Не музыка, а музак, сказал бы блаженный старец Леннон. Особенно на фоне Стиллса, страдающего от несчастной любви к другой фолк-рок-звезде. Страдающего, но не сдающегося {ел. первую песню альбома). А если вспомнить о том, что, расставшись с Митчелл, Нэш уведет у Стиллса кантри-рок-певицу Риту Кулидж (еще одна любовно-производственная драма!), становится совсем тошно: и от очень-очень-очень приятного дома, и от двух кошек во дворе.

Поэтому похвалим “4 + 20”, тем более что песня того заслуживает. Четверка, сплюсованная с двадцаткой, дает в сумме именно столько лет, сколько исполнилось Стиллсу в 1969-м. Деньрожденческие размышления, приправленные юношеской меланхолией, уже встречались нам в творчестве участников квартета {ел. “Сахарную гору” Янга). Спетая в одиночку, под виртуозную акустическую гитару, “4 + 20” звучит завораживающе-интимно. По-настоящему, не по-нэшевски.

Про “Country Girl” (“Деревенская девушка”), вторую композицию Нила Янга и самую долгую на “Дежавю”, стоит как-нибудь потом поговорить особо. Она требует отдельного разбора, перекликаясь с “Беспомощным”, образуя с ним на альбоме единый янговский блок.

И наконец “Everybody I Love You” (“Я люблю вас всех”), плод совместных творческих усилий Янга и Стиллса. Довольно короткая (2 мин. 20 сек.) “Я люблю вас всех” вполне звучит себе детецветочным гимном — не мешая, но и не трогая. Бурная инструментовка, железная спевка, сольные “оу-еа” доверены Стиллсу. Добротно сделанная вещица поставлена в самый конец пластинки, дабы придать ей композиционную завершенность альбома с мессиджем.

Винография: старое доброе “Куртаки”.

Вот здесь, в этой точке книги,

разворачивающейся как слово-удав “разворачивающейся”, книги, разворачивающейся как она сама захочет, книги, ползущей туда, куда ей, зме-юке, заблагорассудится (уф, выговорил), книги, каждый следующий шаг (оставим серпентные серпантины аспидов подколодных и пришьем нашей куколке-речи тряпичные ножки) которой основан только на предыдущем, а предыдущий — на предпредыдущем, такая вот лестница, что растет из головы циркача, балансирующего на мяче, водруженном на курносом носу милой девушки в трико с блестками, которая с немым укором смотрит на клоуна, который из-за кулис кажет ей язык, лестница в пустоте, поддерживаемая только мастерством циркача, упругостью мячика и заносчивостью курносой девицы, — так вот, в этой точке книги, похожей тем самым на философствование безумного немцеполяка, чьи усы есть приквел горьковских усов, в этой точке нашей общей книги я хочу спросить своего дорогого соавтора, призвать его, так сказать, к ответу. Так скажи! Ведь ты же сам, дорогой соавтор, напомнил мне как-то мимоходом, мимоездом, мимолетом, мимоползом о том, что есть уже книга об одной песне, об одной балладе, и книга эта... Кому, как не мне, знать об этой книге, мне, заслуженному кельтиберу постсоветского пространства, нынче — Кухулину Богемии, Моравии то ж? Да, я знаю об этой книге. Знаю и хочу спросить тебя, мой дорогой соавтор: так что же мы делаем вид, что ее нет, ведем себя как какой-нибудь постсовпис (пара романов в “Новом мире”, шорт-лист Букера энного года, колумнист “Вечерки.Ру”), который делает вид, что двадцатого века не было, не было и той книги, о которой мы делаем вид, что ее не было, который прикидывается невинным Боборыкиным и лыком гонит свою боборыкинскую строку, мотает версты пыльной прозы безо всякого намека на верстовой столбик, мотает-мотает, а на ус себе не мотает ничего, хотя оным усом обзавелся заранее, усом почти горьковским. Такой вот усатый сиквел, забывший об уроках приквела. Так что же мы молчим, дорогой мой соавтор? Не пора ли размазывать скупую слезу по морщинистым мордасам, рвать волосы и испускать жалобные вопли — погулять с ветром? Написан, написан уже “Вертер”, верь мне, мой дорогой соавтор! Проснулся финн, уже играет, как герой Тома Финляндца, своей мощной мышцой и летит к нашему замыслу смерть, как писал И. П., смерть в халате белофинна! Эх, теперь такие фильмы не идут.

Вот именно, не идут, а мы затеяли эту шарманку, шаромыжники эдакие, без шарма и шаров, лыжники в халате проснувшегося белофинна, мы-то! шар! а мы ж? “Ники” — так зовут нашу собачку... Крутится ручка шарманки, свернутые в рулоны рулады извлекает специальная алмазная иголочка, покрутим ручку еще, заведем динамо-машину словечек и фразочек, фразочек-чек-чек-чук-чук-чук-чук-чук-чук-чук-ту-тууу-уууу!!!

Паровоз, выпуская аккуратный коричневый дым из толстой черной трубы, исчезает за склоном горы. Прости меня, дорогой соавтор. Продолжим ночное бдение над беспомощным телом усопшего. Протяни мне бутылку “Джеймсона”.

Винография: как уже было сказано, “Джеймсон”, из горла, в темноте,

как и положено заслуженному ирландцу.

Вот бутылка “Джеймсона Джойса”.

А вот перевод-переклад песни за распитием оной:

Тим Финнеган жил на самом углу
Справа налево немного вбок
В левой руке он имел кочергу
А в правой руке он держал скребок

Он был простой печник-штукатур
Любил он выпить не хуже всех
Любили его за ту простоту
А выпить так выпить ей-богу не грех

Пляши на поминках на трех половинках
Тряси половицы мети весь пол
Махай скамейкой прихлопни крышкой
Под стулом прыгай вали под стол!

Далее зри: Джеймс Джойс. Из Финнеганова Уэйка. Изоклал российскою азбукой Анри Волохонский12. Есть там и о беспомощности: “Как-то раз находясь меж наших дурней в безнадежно беспомощном опьяненьи сей рыбояд попробовал поднести к ноздрям мандрынову корку но икота вызванная вероятно первычкой к глоттальной паузе привела к тому что он с тех пор постопоянно цвел благоухая как цедра кедра как цитра у источника сидра на высях лимонных на горах ливанских. О! Эта низость превосходила все пределы возможного углубления! Ни любимая огненная вода ни первейший первач ни палящий глотку джин ни даже честное квасное пиво ее не одолевали. О милый нет!”

Не хочешь зреть — сиди себе слушай. “Джойс”. На сей компактной пластине тот же Генрих Бурлак, Бурлак-Волочильщик, читает под электропогудки стихиру на смерть и воскресение Тима Финнеганова, а под-гуживают ему волков и теодоров сыны. Помнишь небось, моравийский Кухулин, что не взяла Тимофея смерть? Приперлась, довольная, на поминки, ан нет — напились, запустили бутылкой в Мишку Малого, увернулся Мики Малони, сосудец спикировал во гроб. Окропило вйской покойничка. И восстал он из домовины, крича: “Меня, вашу так, и смерть не берет!”

Из дневника. 31 декабря 2001

Пью “Блэкпул”. Вполне достойное шотландское виски. Приятный кофейный привкус без разоблачающего послевкусия. Благородный столбняк без похмелья.

Слушаю Хендрикса. Неделю. Целую неделю. Звуковое каскадерство.

Куда он летит?

Слушал школьником на “Ригонде”. Слушаю сейчас. Вопрос один.

Куда?

Запыхавшийся марафонец — за полчаса до конца света. Вы не в курсе? Вы не получили “Любовное послание”?


12 “Мишин журнал”, 1999, № 58, стр. 295 — 303.


Уход басиста, его возвращение в прежнюю команду явно не связаны с творческими расхождениями или коммерческими проблемами. Из трех “экспериментаторов” у него единственного нормальные глаза. И со вкусом подобранные ботинки.

Просто не выдержал. Не выдержал скорости. (“Да ну вас с вашей психоделической Формулой-1!”)

Но куда, куда бежать от шагов своего божества?

В “Комнате, полной зеркал” он ускоряет сверхзвуковые запилы пением в унисон.

В “Дитя вуду” переходит на лягушачий квак.

Юный, как революция, барабанщик опережает события, боясь отстать.

Тщетно. Бег за чемпионом — в лучшем случае радость прийти вторым. Врезавшись в судью со взорвавшимся спидометром.

Оставшимся в живых — временный передых в “Красном доме”.

Но и здесь подстава.

Вместить в двадцать семь ветхозаветные семьдесят-восемьдесят, из которых многие — труд и болезнь.

Мы знаем дату нашей смерти. И скорость жизненных арпеджио подбираем под нее.

4 февраля 2002

Когда революция превратилась в классику? Битлы — в постшубертиан-цев? Горячие вмятины на асфальте от ботинок хулиганствующих подростков — в дорогу славы?

И стало видно далеко-далеко, во все концы света. Ясность замысла, отточенность жеста.

Последний Маккартни, непрекращающийся крик бегущего в пылающей одежде. “Дикой жизнью” следовало бы назвать этот, а не ранний. От чего он бежит? От смерти жены? От “сирства”? Слушать невозможно, но можно сопереживать. Пай-мальчик, противопоставлявшийся бунтарю в круглых очоч-ках, оказался самым чувствительным к торжественной кремации при жизни.

Последнего Джаггера слушать также нельзя. Но там нечему и сопереживать. Музыка для облысевших волосатых, борющихся с полнотой в гимнастическом зале. Фигура для рекламы биопродуктов.

Джонни Депп купил пальто Керуака. Биография Леннона вышла в “Жизни замечательных людей”.

Еще как уже. История настоящего. Настоящего времени совершенного вида.

26 июня 2002

“Underground. L'histoire”13 (Paris. “Actuel — Denoel”, 2001).

Собрание документов — есть ли это уже исторический труд? Подавляющее большинство материалов — фото и перепечатки статей 1960 — 1970-х годов. Краткие комментарии на полях не уравновешивают архивной громады. Единственный намек на концептуализацию в этом альбоме-книге — распределение по рубрикам:

“Андеграунд, откуда ты вышел?”;

“Фрики”;

“Революция для удовольствия”;

“Освободительные войны”;

“Утопия или смерть”;

“No Future”;14

“Андеграунд, откуда ты взялся вновь?”.


13 “Андерграунд. История”.

14 “Будущего нет” (англ.).


Странно, не вспоминается мне другое французское издание на эту тему — такого объема и так дружно отрецензированное левоинтеллигентской прессой. Междусобойчик, подарок своим, украшение стеклянного столика в гостиной?

Итога не получается. По-видимому, и не хочется. А кому интересно объявлять себя постаревшим? “Актюэль” перевоплотился в “Нову”, сор-боннские заводилы — в ювенильных политиков и философов, которым за шестьдесят.

В основе концепции лежит метафора. Но она все та же. В предисловии указаны три источника, три культурные ассоциации: “Записки из подполья” Достоевского, Французское Подполье-Сопротивление, Америка битников и их продолжателей (отсюда пиетет перед словом-американизмом).

Рассказы ветеранов лишены рефлексии, а та, что присуща давним статьям, принадлежит прошлому, не нам.

“Подполье” — погреб, гроб, могила, в котором хранится милый труп.

Переизобрести метафору!

В Сан-Франциско, пережидая в машине парад в китайском квартале,

глазея на безупречно голубое небо, на веселенькие такие китайские лавки и рестораны, из которых растут столь же веселенькие дома (некоторые из них, для вящей же развеселости, расписаны граффити), на смешной старомодный трамвайчик, тянущий свою лямку вверх по холму, я вспомнил точно такой же трамвайчик в старосветском захолустье, в островном Омими под названием Абериствит. На самом деле даже не вагончик, а фуникулер-чик, на котором ленивый турист или любопытный путешественник может подняться на гору и окинуть взглядом прекрасную панораму: справа мыс, обозначающий границу залива, над мысом летают истребители с местной авиабазы, слева и внизу — городок со своим полуразвалившимся замком, эдвардианским неоготическим колледжем, холмом, на котором прилепилось псевдоклассическое здание Национальной библиотеки, и дальше — стекло и бетон нового корпуса колледжа (а за ним еще одна стилизация — псевдотюдоровский корпус общаги, где я обитал двенадцать лет назад), а впереди — ах, впереди! — море, море, море, за которым угадывается невидимая Ирландия. Да, псевдо-сан-францисский трамвайчик вел на лучшую обзорную площадку на берегу залива Святого Георгия, этого внутреннего кельтского озера. А что было там, на горе? Заколоченные парковые павильоны, сломанные карусели. Сладко и горько было видеть их, родных братьев и сестер павильонов, качелей, каруселей, скамеек в Автозаводском парке города Горького. Нет, Автозаводского парка уже города Нижний Новгород — именно в первые десять лет по изникновению пешковского псевдонима там все пришло в столь неописуемо прекрасный упадок. В те годы я накрутил по парку сотни километров, неустанно гулял, пожирая глазами все новые и новые признаки разложения, я был взволнован и даже счастлив — вот она, новая Александрия! Вот она! Пора приниматься за “Автозаводский квартет”! Ничего, конечно, из этого не вышло, я вскоре уехал из тех мест, парк захламили киосками и кафе, истребили деревянный летний кинотеатр в сталинско-мавританском стиле, эту местную Альгамбру, увезли на свалку колесо обозрения, над аллеями и еще недовырубленными кустами акации повисла жирная шашлычная вонь, тополиную тишину осквернил разбитной ритмишко русской попсы. Все, конец. Автозаводский парк эпохи упадка сохранился здесь — за тысячи километров от Нижнего, над маленьким городком на берегу моря, и сюда можно дотащиться на забавном трамвайчике, точь-в-точь как в Сан-Франциско. Китайский парад все не кончался, я смотрел на потешные мундиры и красные фонарики и вспоминал сэлинджеровскую повесть, где кто-то из Глассов сидел вот так же в машине в тридцатиградусную жару и пережидал, когда пройдет парад, только не карнавальный, а настоящий. 1942 год. Парень мучился бронхитом (или плевритом?) и дохал так, что остальные в машине содрогались от ужаса. Не забыть бы — торс героя был обмотан пластырем, чтобы он не разлетелся в клочья от своего кашля. Но я, слава богу, не кашлял в Сан-Франциско, я был в порядке, да и компания моя была не в пример лучше. Так что я мог спокойно сидеть и вспоминать разные вещи. Вот и Абериствит вспомнил, и всю последнюю поездку в Уэльс, в нежно любимый большой островной Омими, заставленный горами и замками. И, перебирая в памяти свои валлийские перемещения, я вспомнил точное слово, обозначающее то, что влечет нас во всем этом, нет, что трогает нас — до слез, до дрожания голоса, до тайного всхлипа. Слово это — “убожество”.

Перескочив в Шрусбери с поезда, идущего из Кардиффа в Манчестер, на поезд, идущий не знаю откуда в Абериствит, я устроился в уголку, перехватил буфетчицу с полупустой коляской, набил рот треугольным сэндвичем и пивом, достал ручку, блокнот и записал следующее: “Вокзал в Кардиффе. Царство уродства, убожества, тоски. Очередная провинциальная дыра со всеми ее прелестями. Бомжи, наркоманы, какие-то уездные клерки, гимназисты и реалисты. Шепелявая речь, треники, следы вырождения повсюду. Выпученные глаза, откляченные губы, прически начала девяностых. Итак, первая тема этого путешествия, как и главная тема всех моих путешествий, — убожество. Убожество лиц, одежды, еды, обстановки, самой атмосферы. Убожество на границе ада, как в Норильске, убожество просто русское, как в Нижнем, бледное питерское убожество, убожество обожравшейся деньгами убогой Москвы. Вот тема современного путешественника. Европа, Россия — по большей части бедны и убоги. Что же до меня, то я наконец еду в последнем поезде и, по случаю, купив пива и сэндвичей, убого счастлив”.

С трудом докончив банку пива, я помешкал и добавил: “P. S. В продолжение темы убожества. Вкус пива близок к тому, чтобы назвать его └привкусом убожества". Не └пива вообще", а последнего глотка в кружке, бутылке, особенно в банке. И тут есть некоторая разница. Последний глоток британского пива имеет вкус сиротства, чешского — безнадеги. О русском не говорю, ибо здесь хватает первого глотка”.

Винография: валлийский “Brains”. В банках.

Тосковать в мажоре — не в этом ли заключается тайна “Беспомощного”?

Песня целиком построена на повторении: D — А — G — G. Янг использует основные аккорды мажорной тональности, но, спровоцировав у слушателя соответствующую реакцию, оставляет его в растерянности. Мало того что уху, выдрессированному тысячелетней традицией, было бы куда привычнее услышать здесь доминантовый аккорд после субдоминантового, ля мажор после соль мажора. Не довольствуясь этим, Янг отказывается вернуться на тонические круги своя и длит и длит ожидание, зависает между землей и небом, звездами и покинутыми домами. Тоника — доминанта — продленная субдоминанта, не разрешающаяся обратно в тонику...

Тосковать в мажоре — не описывая предмета своей тоски. В основе текста “Беспомощного” также лежит принцип обманутых ожиданий. Нам сообщают о том, что предметом тоски лирического героя (и ассоциирующегося с ним автора) является некий городок в Северном Онтарио. Именно туда мысленно переносится герой — с тем, чтобы припасть, так сказать, к живительному источнику воспоминаний о лучшей поре своей жизни. Доверчивый слушатель жаждет, естественно, подробностей. Пусть не оригинальных, скорее — обычньж для песни о счастливьж детстве и отрочестве в провинции. Главное же — подробностей земньж: ближайшая булочная, в которой пекли самый вкусный хлеб (одна слеза), проказы со школьными приятелями, какими-нибудь Джеком, Джеффом, Джоном и Джимом (две слезы), цвет волос соседской девчонки (первая любовь; три слезы, крупные) и т. д. Однако ничего подобного нам не предлагают. И описывают не землю, а вид на небо.

Синие-синие окна за звездами, кажущиеся лазами в мир иной и, без сомнения, лучший. Восходящая желтая луна, на фоне которой — летящая птичья стая. Большие птицы отбрасывают тени на глаза наблюдателей. Все выглядит таинственно и волшебно. Идеальный пейзаж для совершения какого-нибудь магического ритуала местными гарри поттерами. Но где, спрашивается, сам городок? Ныне на дверях его домов висят цепи с замками. Сей факт, однако, ясности не прибавляет.

“Беспомощный” — песня о потерянном рае, где-то там за звездами, над небом голубым. Полубывшем, полу- (на большее полу-) выдуманном. О жизни как ожидании, пронзительном и тоскливом. Жизни, которая никак не хочет разрешиться в тонику. О воспоминаниях-путешествиях и путешествиях-воспоминаниях: в Омими, Абериствит, Горький, Старую Купавну или морванский Авалон. Всегда неудачных, потому что даже если городок или парк былого обретаются вновь, они все равно, линяя на глазах, оказываются лишь копией утраченного подлинника.

Винография: “Dun Bheagan Loch”. Single Malt.

Первые упоминания о “предсказателях” появились в Сети еще в конце прошлого года.

Начало положили американцы-блоггеры, живущие в Ливане. Один из них, известный под именем Кедровый Дом, поведал, что санитар в больнице, где он работает, ражий и рыжий ирландец, глубоко верующий католик и пацифист, взял отпуск на пару дней и, по возвращении, наорал на заведующего отделением, сорвал с себя крестик, швырнул его в лицо кол-леги-друза, выбежал на улицу и навсегда растворился в бейрутской толпе. Больше его не видели. Кедровый Дом вспомнил, что ирландец говорил что-то о людях, которые собирались посвятить его в какие-то тайны, от чего жизнь его может решительно перемениться. “Этот парень всегда казался мне несчастным, просто беспомощным, — постфактум сообщает наш блог-гер. — Он очень любил Церковь, Папу, особенно того, покойного, но всегда завидовал кальвинистам с их предопределением. Кажется, он не знал, что ему делать с будущим, иначе какого черта он поперся в дурацкий Ливан помогать этим людям, которым вообще-то наплевать, помогают им или нет”. Далее Кедровый Дом седлает своего любимого конька и принимается за привычные наезды на Левант и левантийцев. Из чувства благопристойности и политкорректности мы не будем воспроизводить эти рассуждения. Другой ливанский американец, скрывающийся под псевдонимом Moby and His Dick, повествует об электронных письмах, которые он получал во время летней войны. Он принимал их за прорвавшийся сквозь нор-тоновские эскарпы и контрэскарпы спам, но, как-то, бросив взгляд на содержание одного такого послания, не обнаружил там ни виагры, ни специальных помп для накачки пениса. Да, там были предложения, но совсем иного свойства. Предлагалось совершенно бесплатно узнать свое будущее. Для этого следовало отправиться в... В этот самый момент израильская бомба ударила по соседнему зданию; стекла лицея, где служил наш Моби со своим ненакачанным диком, посыпались, заныла сирена, и персонал выгнали в убежище. Когда они поднялись оттуда на свет Божий, ни лицея, ни компьютера, ни послания о предсказании будущего не было. Больше американец подобных писем не получал.

На сайте британской газеты “Дейли курьер” сетевой обозреватель Питер Сильвер свел обе блоггерские истории вместе и сделал осторожное предположение (в осторожности которого отразились все четыре века эмпирицист-ской английской философии, филологии и историографии): ирландец-санитар стал жертвой как раз той самой секты, которая предложила Моби с диком узнать будущее. Сильвер попытался составить перечень мест в Ливане, куда можно было бы отправиться из Бейрута — с тем чтобы на поездку ушло не более двух дней. Затея получила некоторый резонанс в блоггерском мире, сотни людей присылали свои соображения по поводу возможньж маршрутов свихнувшегося ирландца. Кто-то вспомнил подобные истории, происходившие с ним несколько лет назад в еще мирном Ливане, а один блог-гер даже предположил, что в ливанских горах скрывается не кто иной, как Бин Ладен, вербующий себе сторонников столь затейливым образом. Зашевелились и бумажные издания. Интерес к этой истории проявила знаменитая немецкая издательская фирма, выпускающая серию путеводителей “Таинственный мир”. Немцы связались с Сильвером и предложили ему отправиться за их счет в Ливан и на месте во всем разобраться. Путевые заметки журналист обещал публиковать параллельно в блоге “Дейли курьер” и на сайте под названием “Судьба в Ливане”, который издательство специально создало для этой цели. По возвращении Сильвер должен был собрать отчеты в книгу и выпустить ее под маркой “Таинственного мира”. В Ливан журналист поехал с фотографом Александром Крахтом, автором нашумевшего в свое время фотоальбома “Круги германского ада” о жизни немецких денди минувшего десятилетия. Целый месяц Сильвер и Крахт объезжали монастыри, отдаленные деревеньки и заброшенные военные базы Ливана. Дважды они попадали в руки людей из “Хизбаллы”, но срабатывала предварительная договоренность с исламистами, и наших путешественников отпускали. На юге страны Сильвер и Крахт получили даже пропуск от стоящих там международных миротворцев... Все тщетно. И вот на обратном пути в Бейрут они заметили странного человека в зеленой куртке, который шел по горной дороге, размахивал руками и орал какую-то песню. Увидев затормозивший автомобиль, безумец бросился бежать, вскарабкался на гору и исчез. Остался лежать лишь брошенный им армейский рюкзак. Делать было нечего. Путешественники вышли из машины, Крахт вытащил фотоаппарат и принялся снимать окрестности, дорогу и рюкзак на обочине. После чего фотограф зло пнул этот трофей, который вывалил на гравий свое содержимое. Сильвер сел на корточки и равнодушно рассматривал вещи, сразу, впрочем, выдавшие происхождение их хозяина. Здесь были бумажные платки, маленький лэптоп, жвачка, бутылка воды, соленые крендельки в бумажном пакетике, потрепанная “Над пропастью во ржи”, еще какая-то ерунда, всегда сопровождающая молодого американца в его странствиях по свету в период между окончанием университета и устройством в солидную фирму. Встретить американца, одного, пешком, в горах Ливана было необычно. Сильвер перебрал вещи и обыскал рюкзак. Документов не было. В одном из кармашков он нашел аккуратно сложенную бумажку — распечатку электронного письма. Уже первого взгляда, брошенного на него, было достаточно — это было ТО САМОЕ ПИСЬМО.

Его полный текст мы никогда не узнаем, так как Сильвер с Крахтом решили не публиковать его до выхода книги. Запостить очередную запись в блоге журналист тоже не успел — в горном Ливане не найти Wi-Fi; так что в нашем распоряжении есть лишь свидетельство редактора “Daily Courier”, которому Сильвер тут же позвонил. Картина вырисовывается следующая. Примерно в двадцати километрах от места встречи с безумным американцем есть некая пещера, вход в которую замаскирован плакатом, предупреждающим, что эта местность заминирована. В этой самой пещере и происходит якобы предсказание будущего. Эти предсказания непонятным образом получают жрецы культа Предсказателя — пять человек из англоязычных стран, по очереди дежурящие в окрестностях пещеры и осуществляющие трансляцию профетической информации каждому желающему. Механика получения предсказания довольно странна. До пещеры следует добираться пешком от ближайшего городка, который находится километрах в тридцати пяти от нее. Идти нужно одному. По дороге ни с кем не разговаривать. В пещере следует найти некую вещь, какую — не сообщается, и просто “использовать ее по назначению”. В процессе этого использования ищущий обретает Знание о своем будущем и о жизни вообще. В завершение разговора Сильвер сообщил, что они с Крахтом возвращаются в стартовый городок, оставляют там машину и поодиночке начинают поход к этой пещере. Больше их никто никогда не видел.

Еще более странен эпилог этой истории. Британская газета и немецкое издательство обратились к своим правительствам с просьбой помочь найти своих сотрудников. Правительства надавили на командование ооновских миротворцев, расквартированных в Ливане, и перед неким международным подразделением была поставлена задача: обнаружить гиблую пещеру, прочесать местность вокруг нее в поисках Сильвера и Крахта (живьж или мертвых) и — если это не повредит местным жителям и экологической ситуации в округе — уничтожить источник безумия белых англоязычных людей. Военным было строжайше запрещено брать какие-либо вещи в пещере и еще более строго — использовать их по назначению. Этот, пожалуй, самый странный приказ в истории военного искусства был выполнен почти идеально. Найти пещеру, имея данные о противоминном плакате и пользуясь съемкой с орбитального спутника, было несложно. Ни Крахта, ни Сильвера, ни иных людей не обнаружено, ни живыми, ни мертвыми. Канадцы (а провести странную операцию было приказано отделению канадских миротворцев) взорвали пещеру, написав в рапорте, что ничего подозрительного обнаружено в ней не было. О том, что здесь когда-то побывали чужаки из так называемого “цивилизованного” мира, говорили лишь пустые бутылки из-под воды, бейсболка, забытая кем-то у входа в пещеру, да несколько флеш-карт, завалившихся под камни. Содержимое последних было проверено канадцами по возвращении на базу. Странное дело: на всех флешках было по одинаковому звуковому файлу с записью знаменитой песни Нила Янга “Helpless”. Особенно, говорят, потешался сержант Браун, уроженец Омими, Северное Онтарио.

Винография: English Breakfast tea.

Песен с названием “Helpless” записано много.

По нашим подсчетам, их наберется за сорок — не считая еще более многочисленных, где заветное словечко склоняется на всевозможные лады: “Helpless?”15, “Helpless Helpless”16 и прочих “So Helpless”17. Поэтому укажем лишь те, что Янг мог слышать до создания собственной песни, то есть по 1969 год включительно.

1940, оркестр Гленна Миллера.

Самый ранний из известньж нам “Беспомощньж”. Автор — миллеров-ский гитарист Джек Лэтроп, певец — Рэй Эберли.

  1. Джон Ли Хукер (“Helpless Blues”, “Беспомощный блюз”).
  2. Бинг Кросби (не путать с Дэвидом).

Вещицы Лэтропа и Кросби представляют собой элегантно-меланхолические образцы американской эстрады своего времени. Отрада меломана-винтажника! Слушая их, так и хочется заглянуть в зеркало, проверить на точность линию пробора и взбить платочек в нагрудном кармашке пиджака — с мыслью о любимой, естественно. Что до “Беспомощного блюза”, он относится к числу самьж ранних записей Хукера, однако звучит уже вполне по-хукеровски: скупо, нервно и завораживающе.


l5 “Беспомощный?”, песня американской рок-группы “Крэшдог” (1995).

16 “Беспомощный-беспомощный”, песня немецкой рок-группы “Камуфляж” (1988).

17 “Такой беспомощный”, песня голландской рок-группы “Брейнбокс” (1972).


1951, оркестр Лайонела Хэмптона.

Хэмптоновский слегка отстраненный вибрафон вторит здесь — с завидной изобретательностью — голосу Сонни Паркера, мастера вкусных блюзовых взрывов и замираний.

Наиболее популярные доянговские “Хелплессы” вышли тем не менее позднее.

1958, вокальная группа “Плэттерс”. Автор: Сэмуэл “Бак” Рэм.

1965, “Фо топе”, еще одна легендарная вокальная группа. Авторы пес
ни: композиторское трио Ламонт Дозиер, Брайан и Эдди Холланды.

1966. Песню Дозиера — Холландов выпустила в своем исполнении Ким
Уэстон.

1969. Джеки Уилсон вернул популярность песне Бака Рэма. Обратим внимание на год, основополагающий для собственно янговского хелплес-соведения: “Дежавю” записывался именно тогда.

И Рэм, и Дозиер — Холланды были известными поставщиками шлягеров. Поэтому неудивительно, что их “Беспомощные” сразу попадали в американские хит-парадные ведомости и быстро превращались в поп- (Рэм) и соул-стандарты (Дозиер — Холланды).

В поэтическом словаре участников “Кросби, Стиллс, Нэш и Янг” словечко helpless также встречается неоднократно. На “Кросби, Стиллсе и Нэше” имеется вполне куртуазная баллада “Helplessly Hoping” Стиллса. “Беспомощно надеющийся” герой-арлекин поджидает даму своего сердца на лестнице — надо полагать — средневекового замка. Где прохлаждается в это время дама — непонятно, но на то она и дама, чтобы своим таинственным отсутствием заставлять ожидающего ее мужчину сублимировать вульгарное моджо18 во что-то возвышенное, неописуемое, несказанное. Главное в таких ситуациях, как известно, — не раздражаться. Терпите — и воздастся! Даже самая организованная в профессиональной жизни женщина начинает хронически опаздывать на деловые стрелки, как только вы заказали ей первый коктейль во внерабочее время. Что уж тут говорить про романтическую героиню! Она просто по определению не может вовремя прибыть на галантное рандеву. Но оставим личное, наболевшее и вернемся к текстам. Куртуазные красивости Стиллса вполне отвечают духу двух других любовных баллад альбома, “Гвиневере” Кросби и “Даме острова”19 Нэша, отсылающих к кельтскому рыцарскому фольклору.

В 1971 году Стивен Стиллс включил в состав своего первого сольного альбома-эпонима песню “Мы не беспомощны”. Последняя на пластинке, она таким образом претендует на особую значимость, содержит обобщающее послание. Речь больше не идет обо “мне” или о “нем”, но о “нас”. И “мы” — отнюдь не беспомощны. “Мы” — это “дети Америки”, “дети Земли”, юношество шестидесятых, взявшееся за переделку мира. Спорит ли здесь Стиллс со своим согруппником? Очень похоже на то. Во всяком случае, стиллсовский пафос вселенского молодежного единения явно контра-


18 Само словцо отсутствует в песне Стиллса, но мы все-таки решились употребить его
здесь. Заимствованное из лексикона вуду, оно пользовалось большой популярностью в ту
эпоху — благодаря песне Мадди Уотерса “I Got My Mojo Workin” (1956), где моджо означает
мужскую сексуальную энергию или даже вполне конкретный мужской половой орган.

19 Все та же Гвиневера, жена короля Артура, именуемая в кельтском фольклоре “первой
дамой этого острова”, т. е. Британии.


стирует с мелкобуржуазными настроениями тов. Янга, запутавшегося в местечковом индивидуализме. А запутавшихся товарищей, как известно, следует поправлять.

Наконец, “Helpless Heart” (“Беспомощное сердце”) с сольного альбома Дэвида Кросби “Тысяча дорог” (1993). Милый, задумчивый песнец восстанавливает хелплессизм в своих лирических правах. Отметим для порядка, что автором песни является не сам Кросби, а ирландец Пол Брэди (1984).

Винография: писалось долго, выпито много. Укажем лишь самые последние поступления:

“Les Bremailles”. Touraine, 2005; “Domaine Brazilier. Coteaux du Vendomois”. 2005;

“Cuvee Vieilles vignes. Chenas”. Beaujolais, 2006.

Шалун Кит Ричарде признался в интервью “Нью мьюзикл экспресс”:

пять лет назад он вынюхал — вперемежку с кокаином — прах собственного отца. С сыновним тщанием измельчил родительский пепел, перемешал со сверкающим, как альпийские снега, порошком, выложил дорожку и... Что использовал он в качестве инструмента? Банальную банкноту? Специальную серебряную трубочку, которую, быть может, носит в потайном кармане джинсов вместе с заветным медиатором, подаренным Джоном Ли Хукером? “Хорошо пошла!” — вспомнил мемориальную понюшку морщинистый Кит. Папа Берт скончался в возрасте восьмидесяти четырех лет и был кремирован незадолго до достопамятного происшествия. “Прах к праху” — так пел Дэвид Боуи в те времена, когда Берти еще был полным бодрячком, а Бертин отпрыск не смахивал на мумию второстепенного египетского фараона.

Огненное погребение предоставляет массу удивительных возможностей — как для самого погребаемого, так и для его близких. Самая простая возможность: украсить домашний интерьер урной с дорогим прахом. Пепел — субстанция компактная и неприхотливая, сосуд для него может являть собой образец как добродетельной скромности, так и необузданного расточительства. Часто пепел развеивают над дорогим сердцу покойного местом: многие знаменитости, от Энгельса до Харрисона, так и распорядились. Еще лучше придумал писатель Хантер Томпсон: он завещал соорудить огромную пушку и выпалить его прахом в небо (продублировав некоторым образом способ, с помощью которого он отправился в мир, где нет страха, отвращения и Лас-Вегаса). Пушку соорудили при деятельном участии Джонни Деппа и прочих селебритиз, и теперь Хантер Томпсон присутствует в самом составе воздуха и почвы в нехилом радиусе вокруг собственного ранчо.

Впрочем, стрелять совсем не обязательно. Есть люди поскромнее изобретателя “гонзожурналистики”. Или нет, лучше так: на каждого центробежного покойника придется свой центростремительный. Пепел можно не только выпаливать и рассеивать, его можно концентрировать и прессовать. Скромный аристократический обычай — носить на пальце прах близкого человека. В тот самый день, когда в свет вышел “Нью мьюзикэл экспресс” с тарантиновской историей о понюшке с папашей Бертом, суд в Висбадене воспрепятствовал некоей девятнадцатилетней немке превратить пепел своего отца в алмаз. Судьи встали на сторону восьмидесятишестилетней матери покойного, которая считает более пристойным поместить урну с прахом в колумбарий. Это уже не Тарантино, это уже Вайда. В Швейцарии существует специальная фирма, которая специализируется на превращении кремированных останков в алмазы. Технические детали опустим, отметив лишь, что главную роль в процессе играют огонь и высокое давление. Операция недешевая: производство одного карата стоит около семнадцати с половиной тысяч долларов. Получившийся алмаз можно с благодарностью носить на пальце, в ухе, на груди, просто положить в бумажник или в специальный футлярчик, отделанный бархатом и серебром (когда-нибудь такие футлярчики займут видное место в музее XX — XXI веков — рядом с серебряной трубочкой Кита Ричардса). Что же до алмазов, то они — навсегда, как пела Ширли Бейси в одноименном фильме, вышедшем на экраны в год расцвета славы живых, не мумифицированных “Роллинг Сто-унз”. Кстати говоря, именно в “Алмазах навсегда” Бонда уложили в гроб и отправили в пещь огненную. Что его, притащившего из Европы в Штаты целую пригоршню поддельных камушков, спасло? Уже не упомнить.

Не меньшие перспективы открывают и процедуры, обратные кремации, — бальзамирование и мумифицирование. Оставим фараонов, которых со всеми удобствами (и предосторожностями!) обустраивали в недрах пирамид. Не упомянем мумий Ленина и Мао Цзэдуна. Обратимся к примеру страны, в которой родились и старик Кит, и его покойный отец Берт. В Лондонском университете, если повезет, можно полюбоваться на философа, основоположника “утилитаризма” Иеремию Бентама, умершего в 1832 году. Бентам завещал, чтобы его набальзамированное тело выставили на всеобщее обозрение в стенах учебного заведения, которое он сам и основал. В чем утилитарная важность такого рода распоряжения, сказать сложно; не исключено, что философ хотел на собственном примере продемонстрировать возможность посмертного воздаяния при тщательном соблюдении принципа небессмертия души. Или это просто типичная английская шуточка? Вряд ли. Вспомним, что в 1927 году на той стороне Ла-Манша скончался маркиз Морис д'Юрр д'Обэ, который завещал государству немалое состояние на следующих условиях: его тело следует набальзамировать и посадить в кресло, помещенное в специальный стеклянный шкаф, который должен быть установлен лицом к морю в открытом для посещений месте, около маяка и телеграфа. Оговаривалась также подсветка и охрана шкафа.

И все ж таки именно католики более склонны к театральным посмертным жестам. Сердце — вот что играет особую роль в их манипуляциях с мертвым телом. Cor ardens20. Ирландец Дэниэл О'Коннел, умирая в Риме, распорядился сердце свое похоронить в городе святого Петра, а тело — в стране святого Патрика. Французский эмигрант виконт Мирабо-Тонно скончался в 1792 году. Сердце его набальзамировали, положили в свинцовый ящичек, а ящичек привязали к знамени батальона, которым командовал виконт. Так и сражались с революционными антихристами — под сенью знамени и сердца. Увы, возвышенное шествует по миру в сопровождении самого что ни на есть низменного. В 1723 году во Франции умер весельчак регент герцог Орлеанский. Тело, как обычно, вскрыли, а сердце вынули, чтобы похоронить отдельно. Хирурги несколько увлеклись бальзамированием и не заметили, как датский дог регента утащил сердце своего хозяина и даже успел отъесть от него немалый кусок. Упокоение Берта в ноздрях непутевого сынка Кита мне почему-то нравится гораздо больше. Но и здесь нет окончательной ясности. Шалун быстро опомнился и стал уверять почтеннейшую публику, что он не он, кокаина уже много лет в нос не берет, а пеплом папаши удобрил некое мемориальное дерево. Соавторы настоящего сочинения продолжают с интересом наблюдать за развитием событий.

Винография: банка “Мёрфиз”.

Любопытство настоящего хелплессолога воистину не знает границ.

Что за морзянку отстучал пепел Берта в беспомощном сердце сына? Существует ли Ангел Беспомощности? Хелплессуют ли марсиане, и если да, то по каким дням недели? Вопросов не перечесть, поэтому остановимся на каком-нибудь одном. Например, на следующем: сколько имеется официальных авторских версий “Helpless”?


20 Горящее сердце (лат.).


Список концертных бутлегов “Беспомощного”, которыми в условно конфиденциальном порядке обмениваются обитатели Сети, весьма велик. И это — не считая видеороликов, вполне доступных сегодня на YouTube и подобных ему сайтах. Однажды команда каких-нибудь неутомимых янгове-дов составит полный каталог всех исполнений песни и — есть у нас интернет-мечта! — предоставит вниманию общественности возможность познакомиться с ними. Да простят нас борцы за соблюдение авторских прав. Интересно, ох как интересно было бы проследить эволюцию темпа, ритмики, голосовых интонаций, задействованных инструментов и т. д., вплоть до янговской позы у микрофона. А пока — займемся записями, избранными самим Нилом Молодым для всеобщего прослушивания.

О первой, основополагающей, записи 1970 года было сказано уже немало. За ней в хронологическом порядке следует та, что фигурирует на альбоме “Нил Янг. Концерт в Масси-холл 1971”.

Сейчас я снова в Канаде,
Путешествуя сквозь прошлое.

19 января 1971 года Янг дает два сольных акустических концерта в родном Торонто. Запись второго из них составит основу альбома, который выйдет тридцатью шестью годами позднее, в марте 2007-го. Старый почтенный Масси-холл, торонтская достопримечательность, принимавшая на своей сцене знаменитостей от Георга Пятого и его супруги королевы Марии до Чарли Паркера и Диззи Гиллеспи... Двадцатипятилетняя звезда рок-н-ролла, покинувшая родину пять лет назад, а теперь въезжающая туда на белом коне, конечно же, тронута. В ночь накануне концертов расчувствовавшийся Янг сочиняет лирическое обращение к соотечественникам, песню “Путешествие сквозь прошлое”, в которой, среди прочего, задается вопросом:

Когда зимние дожди льют
На мой новый дом,
Подумаете ли вы обо мне и поинтересуетесь ли, как я живу?

Продюсер Дэвид Бриггс, руководивший записью концерта, настаивал на выпуске “живой” пластинки по горячим следам, однако сам музыкант, увлеченный студийной работой над “Жатвой”, отложил дело в долгий (очень) ящик. Поклонникам Янга, наконец-то получившим доступ к сему звуковому сокровищу, остается утешаться философским “нет худа без добра”. Технический прогресс позволяет теперь не только прослушать концерт на первом из двух компакт-дисков альбома, но и посмотреть его видеоверсию на втором си-ди. Что до видеоверсии, то, судя по всему, выступление не было снято целиком. Зрительный ряд, сопровождающий многие из композиций, часто представляет собой не концертные кадры, а фотографии и футажи, сделанные на только что купленном Янгом ранчо.

Свой новый дом музыкант назовет “Сломанной стрелой”, подразумевая индейский ритуал заключения мира, в ходе которого ломалась пернатая стрела. Располагающееся на юге от Сан-Франциско, в округе Сан-Матео, ранчо занимает площадь в пятьдесят шесть гектаров. По словам одного из журналистов, “Сломанная стрела” является “чем-то вроде калифорнийского Ксанаду и, подобно └Речному ручью" Хантера С. Томпсона, позволяет Янгу безнаказанно выпускать на волю своих демонов...” По поводу выпускания демонов следует обращаться к собирателям курьезов из жизни рок-звезд — им найдется что рассказать о трудах и днях Янга на ранчо21.


21 Перескажем здесь лишь одну из историй. Недовольный тем, как звучат высокие частоты на альбоме “Comes a Time” (1978), Янг выкупил весь первый, двухсоттысячный, тираж альбома. Коробки с пластинками были спрятаны им на ранчо и для пущей уверенности в том, что диски никто не сможет прослушать, собственноручно прострелены из ружья. Забавно, что название альбома переводится как “Приходит время”.


На “Концерте в Масси-холл” Янг не сдерживает ностальгии. Выступление открывается песней “На пути домой”, и, пусть в ней нет конкретных географических отсылок, посыл ясен. В “Путешествии сквозь прошлое” особенно трогателен эпизод, где длинноволосый и небритый Янг с помятым лицом (то ли от запоя, то ли от творческих свершений, то ли от того и другого одновременно) показан в своем новом доме. Главный Беспомощный сидит за роялем в застиранном голубом балахоне, который украшает маленький канадский кленовый флажок.

На рояль заботливо поставлена керосиновая лампа, символ блаженной деревенскости. На пюпитре рояля — пара фотоснимков и листок с цитатой:

Бог уважает меня, когда я работаю, но любит меня, когда я пою.

Рабиндранат Тагор.

За “Путешествием сквозь прошлое” следует “Беспомощный”. Деревенские пейзажи “Сломанной стрелы”: тронутые нежарким солнцем холмы, силуэты деревьев, покосившиеся столбы изгороди, одинокий деревянный домишко... Тишь да гладь да хиппи-благодать. На пейзажные кадры накладывается изображение Янга, смотрящего вглубь себя (видимо, под впечатлением от перечитывания Рабиндраната Тагора). Далее: Янг со спины, замерший стоя, в еще одной медитативной позе. Чтобы создать иллюзию концерта, режиссер время от времени вставляет кадры с изображением сцены Масси-холл. Иллюзию, так как Янга на сцене нет. Возноситься душой под закадровое пение зрителю предлагается, созерцая рояль, две акустические гитары, магнитофон с вертящимися катушками. Магнитофон поставлен напротив микрофонов и создает вполне постмодернистский эффект механической копии, выполняющей функцию поющего оригинала.

Еще одно фото: Янг сменил одежду, теперь на нем грубая деревенская рубашка, синенькая в квадратик, но выражение лица по-прежнему — человека, полностью сосредоточенного на чем-то неземном. Смотрит он, однако, не в себя, а в пивную банку (вопрос к моему соавтору: не “Мёрфиз” ли это?). Далее: зимний пейзаж. Плакат на обочине дороги: “Добро пожаловать в Омими!” Автофургон с надписью “Телеграмма”. В кадр входят и удаляются два господина в шапках и прочей зимней одежде. Они синхронно размахивают руками и напоминают чиновников, несущих повестку. Ты в Отечестве, друг.

Но довольно иронизировать! Все это — от многочасового сидения не за роялем в деревне, а за измученным вирусами компьютером в большом городе. Для поднятия градуса процитируем отзыв одного из канадских блоггеров, написанный под впечатлением от “Концерта в Масси-холл”: “Мне также понравились фрагменты с Нилом на ранчо └Сломанная стрела". Именно так, по моему представлению, должен жить богатый канадец в Калифорнии — вы покупаете не особняк с бассейном, вы покупаете ЗЕМЛЮ. Классно было смотреть, как он сидит под деревом, играя на банджо... Нил заставляет меня тосковать по Канаде, не покидая страны! Думаю, что └Беспомощный" должен быть нашим национальным гимном”.

Ангинный тенор Янга, выносить который призван настоящий поклонник (ибо просто любить это невозможно), здесь совсем не раздражает. “Беспомощный” с “Концерта в Масси-холл” исполнен не в колбе студии, а перед взволнованным залом; свободный от наложенных инструментальных красивостей, он звучит голо и с петушиной искренностью.

Винография: “Morgon”. Domaine de l'Ouby, 2004.

Вряд ли это был “Мёрфиз”.

До самьж недавних времен в Америке господствовала местная пивная продукция (которая, кстати, уже тогда не исчерпывалась ужасным “Миллером” и лишенным опознавательных вкусовых качеств “Бадвайзером”22), и только в крупных городах пиволюбивые этнические меньшинства в специальных местах баловали себя родными “Гиннессом” или “Хайнекеном”. Прочим лагерам, элям, пиллзам, стаутам, биттерам, червезам и пивечкам путь был заказан. Впрочем, как раз не “заказан” в смысле “заказа” — конечно, заказать можно было, наверное, почти все и получить тоже. Но я как-то не представляю себе молодого Янга — патлы, ковбойка, джины, в углу стоит банджо, — мусолящего карандаш в попытке заказать пару ящиков чудного черно-коричневого напитка в далекой Ирландии (не самого известного из гибернских амброзии, меж тем). Вряд ли.


22 Не путать с чешским “Будвайзером”, который медленно, фабиански проигрывает легальное сражение американскому тезке. В этой схватке Голиаф, увы, пришибет бедного Давидушку.


Такой вот пивной изоляционизм и прискорбная нетерпимость, узость пивоваренного сознания характерны не только для Америки. Для Америки как раз они сейчас совсем не характерны. Вкушал я в кукурузных кущах Айовы и “Гиннесс” разливной, и местное темное пивко. Ничего себе. У стойки громоздились два неслабьж татуированных полисмена и потягивали, впрочем, “Бадвайзер”. Играл “Криденс”, напротив меня за столом сидел местный врач и рассказывал свою жизнь. Чтобы жизнь не подражала искусству столь подло-подхалимским способом, я подошел к музыкальному автомату и поставил песенку “Токинг Хэдз” про психического убийцу.

Заявлю во весь голос: пивной изоляционизм не свойственен уже Североамериканским Соединенным Штатам, чего, кстати, не скажешь о родине помянутых уже не раз “Мёрфиз” — об Ирландии. Здесь царят две вещи: католицизм и черный портер. Из последних главный — “Гиннесс”; он царствует, имея одесную — “Мёрфиз”, ошуюю — “Бимиш”. “По праву руку — ко-нопелюшка, по леву руку — анаша”, — как пел один доморощенный русский Янг. “Гиннесс” для ирландца — это Свифт, Джойс, Беккет, Кухулин, Парнелл, Коннолли и Де Валера в одном стакане. Группа с литературным названием “Дублинцы” распевает народную песню “Кружка портера” (имея в виду отнюдь не “Мёрфиз”). В пабике главная тема обсуждения — где “Гиннесс” нажористей: у Шона в “Лире” или у Патрика в “Трилистнике”. Как-то мы с приятелем молчаливо, по-джентльменски проводили время в дублинском пабе. Напротив нас уселся невменяемый от пиянства молодой абориген с двумя пинтами напитка на букву “Г”. Он был настолько пьян, что не мог толком поднять веки, не говоря уже о голове. Посидев так минут пять, он вдруг вскинул башку, одарил нас мутным взором, хлебнул из одной пинты, потом из другой и, наконец, неожиданно вежливо и воспитанно заметил: мол, “Гиннесс” сегодня удался. После чего уложил нечесаную головушку аккурат меж двумя стаканами и захрапел.

Самая большая достопримечательность Дублина — не собор, где деканом был гиппофил Свифт, не дом, где Леопольд Блум жарил почку, не почтамт, который за полтора года до ленинской триады захватили повстанцы, и даже не замок, где этих повстанцев расстреляли. Нет. Главная достопримечательность Дублина — завод, где варят “Гиннесс”. На заводе — музей, устроенный с какой-то гринуэевской маниакальной избыточностью и параноидальной нумерологией. Этаж гиннессовской башни отведен под великую рекламную историю излюбленного напитка патриков и шонов. Несколько этажей демонстрируют любознательному посетителю весь технологический цикл приготовления черного ирландского золота. Еще есть парочка этажей, где наглядно изложена история изобретения и коммерческого триумфа утолителя жажды истинного ирландца. На последнем уровне нас бесплатно причастят пинтой только что сваренного достояния Ирландской Республики. Здесь же можно отведать ирландское рагу и обозреть город с величавой гиннессовскои высоты. Желающие могут потом посетить завод, где гонят “Джеймсон”.

В этом черном как смоль море разливанном красный эль подает едва заметные сигналы бедствия. Что же до, собственно, пива, до лагера, например, то статистика говорит о неуклонном росте его потребления; глаза же говорят об обратном. На родине портерного гения Флэнна О'Брайена нынче почему-то принято воспевать полезность прозрачных легких пив, будто смена цвета и плотности способна превратить пьянчуг в добропорядочньж граждан. Махнув рукой на мужичков, которые после работы исправно заправляются в пабах густым и черным, радетели (но не родители!) возлагают надежды на молодежь. “Гиннесс” и “Мёрфиз” — напиток отцов, рассудили они, а для юных глоток и глаз мы изобретем что-нибудь молодежное. Осенью 2001 года в спальном районе Дублина я отправился в торговый центр за поганой пиццей навынос и чем-нибудь запить. В ликерке взгляд мой упал на бутылочку с темной этикеткой и надписью “Revolution”. Это был новый молодежный пивасик — светлый, прозрачный, с закосом под антиглобалиста. Пицца оказалась лучше — я смог осилить две трети круга, а вот половину революции пришлось вылить.

Надо ли рассказывать, что я делал в том промозглом ноябре в общежитии теологического факультета Тринити-колледжа; то есть, пожалуй, в самом ненавидимом населением Республики Ирландия месте? Да, я прожил неделю среди будущих протестантских попов — и это в самой католической стране Европы. Я провонял запахом фиш-энд-чипса и честной бедности. В соседней комнате обитал один парень, бывший королевский полицейский в Белфасте. Он рассказывал, что никто, ты понимаешь, никто, ни одна собака, кроме жены, не должна знать, что ты служишь в полиции. ИРАшники придут и убьют тебя. Никто, ты слышишь, парень, никто, кроме жены, не знал, что я служу в этой долбаной полиции. А женка моя форму стирала ночью и сушила ее в подвале, чтобы никто не видел. Мне все это вот где встало. Я послал их куда подальше и решил стать священником. Выучусь и вернусь домой. Я сидел, кивал головой, думал о своем, пузырьки пены лезли из бутылочек “Гиннесса”. Что же я там делал? Толком уже и не помню. Лекции какие-то читал. Когда мой бывший полисмен поднабрался, когда к нам присоединился совсем молодой парень со второго этажа, когда^голландский профессор, живший в восточном крыле, притащил пузырь “Йеневера”, когда к нам прибился еще кто-то на улице, когда мы все ввалились в местный паб — там уже играл главный гимн родному вселенскому убожеству: “Dirty Old Town”, “Старый грязный город”:

Целую свою девушку у заводской стены.
Старый грязный город.
Старый грязный город.

“Дети олд тааааааааааауууууууууууун ” — ныло в моей несчастной голо
ве, пока я извергал изо рта потоки бурой жидкости в треснувший унитаз с
веселеньким трилистником на ободке. Когда я вернулся в зал, кто-то уже
поставил другую песню той же божественно-алкоголической группы
“Погз”. “Потоки виски”. И я почувствовал себя беспомощным перед эти
ми потоками.

Винография: “Paddy” на два пальца. Со льдом и водой. И ни-ни!

1976 год стал в истории рока поворотным.

Следовало бы даже уточнить: ноябрь 1976-го. А чтобы окончательно снять сомнения в том, что история — вещь точная, расчисленная по дням, укажем две еще более конкретные даты: 25 и 26 ноября.

25-го, в День благодарения, в сан-францисском “Уинтэлэнд боллрум” отыграл свой “Последний вальс” “Бэнд”.

26-го “Секс пистолз” пальнули синглом “Anarchy in the UK”. Пальнули — в загнивший, как им казалось, мир, и прежде всего — в обуржуазившуюся и запопсевшую рок-тусню, шестидесятников, не способных более взять грязный, но верный аккорд. “Анархия в Соединенном Королевстве” положила начало планетарному триумфу панка и обозначила конец олдовой музыки.

В сей календарной последовательности присутствует немалый символический смысл. Это потом выяснится: концерт 25 ноября 1976 года, объявленный завершением гастрольной деятельности “Бэнда”, фактически обозначит уход гитариста Робби Робертсона, “первого среди равных” в группе (кто-то из критиков назовет позднейший “Бэнд” без Робертсона “└Гамлетом" без Принца датского”.) В следующее турне группа отправится в 1983-м, а новый альбом выпустит лишь через семнадцать лет после знаменитого сан-францисского выступления. Это потом, в 1986-м, покончит жизнь самоубийством пианист Ричард Мануэль, решив, что “Бэнд” превратился в собственную тень. Это потом, в 1993-м, в автобиографии барабанщик Ле-вон Хелм обвинит Робертсона в неоправданных претензиях на роль лидера, претензиях, едва ли не стоивших “Бэнду” распада. На следующий год Хелм демонстративно не примет участия в церемонии введения группы в “Зал рок-н-рояльной славы”.

Это потом. А пока... Зовите нас просто “The Band”. Часто ассоциирующийся с Бобом Диланом, с которым коллектив плотно сотрудничал в 1960 — 1970-х годах, он был основан четырьмя канадцами. Впоследствии к квартету присоединится арканзасец Марк Лавон (отсюда “Левон”) Хелм. Простые провинциальные ребята, живущие гурьбой и гуртом в “Большом розовом” доме в Вудстоке (их первая пластинка так и будет называться: “Музыка из Большого розового дома”, 1968). Дружащие со всеми. Любимые всеми. Проповедующие возврат к американским музыкальным корням, будь то кантри, блюз, каджун или блю грасс. Все эти годы “Бэнд” успешно создавал положительную автомифологию, позиционируя себя как рок-команду, воплощающую в своем жизнетворчестве коллективистские идеи шестидесятых.

“Последний вальс” вышел в 1978 году в виде тройного альбома и — фильма, снятого Мартином Скорцезе. В многочисленных разговорах, которые Робертсон ведет с режиссером на протяжении картины, постоянно присутствует тема конца дороги. Дороги, ставшей жизненной школой, но которая более не таит сюрпризов для путешественников, обещая им только усталость. Дороги, откуда не вернулись многие. Следует мартиролог: Хэнк Уильяме, Бадди Холи, Отис Реддинг, Джими Хендрикс, Дженис Джоплин... Чтобы отметить завершение шестнадцатилетнего пути, группа решила собрать на свой прощальный концерт музыкантов-друзей. И не просто друзей, а тех, чье влияние на музыку целого поколения было решающим. “Мы хотели, чтобы это был не просто концерт. Мы хотели, чтобы это было празднованием”. — “Празднованием конца или начала?” — допытывается у собеседника Скорцезе. “Началом начала конца начала”, — грустно хохмит в ответ Робертсон.

В число приглашенных отметить “начало начала конца начала” вошел Нил Янг. Пишущие о его выступлении в “Последнем вальсе” обычно считают своим долгом указать, что, монтируя фильм, режиссеру пришлось вычищать на пленке накокаиненную янговскую ноздрю. (Сам музыкант дипломатично заметил впоследствии, что отнюдь не гордится этим обстоятельством.) Янг появляется в фильме одним из первых выступающих гостей — после Ронни Хоукинса (с которым “Бэнд”, а в самом начале шестидесятых — еще “Хоукс”, начинал свою деятельность), битниковского поэта Майкла Макклюра и неотразимого Доктора Джона (беретка, темные очки, пушистая борода, розовый галстук-бабочка). Поблагодарив Робертсона за честь выйти на сцену и получив в ответ дружески-ободряющее: “Фигня. Ты что, смеешься?” — Янг продолжает свой благодарственный спич в микрофон. Пара гитарных и губногармошечных аккордов. Робертсон театрально приставляет ладонь к уху, чтобы, распознав песню, сообщить ее название музыкантам. “Они врубились, Робби”, — заговорщицки произносит Янг. А затем — следует “Беспомощный”.

Эпизод с “Беспомощным 1976” исполнен звонкой красоты и — отсмотренный ретроспективно — печали. Все еще в порядке, в полном порядке: молодые радушные лица, веселые голоса. Мир делится на своих и чужих. Свои выиграли и наслаждаются победой. Они составляют единый гигантский бэнд, оттягивающийся и резвящийся напропалую. Чужакам остается лишь постараться не отставать от событий. Янг — при длинных волосах и баках. Голубая футболка, серовато-зеленый куртец, похожий на военный (странная любовь пацифистов к милитэри-стайл...). У Янга отдельный микрофон, но в соборном экстазе припева он жадно припадает к тому, в который поют Робертсон и басист Рик Данко. Где-то за кулисами, в темноте, снятая в профиль, напоминающая древнеегипетского сфинкса, ему вторит Джони Митчелл.

Оставим их здесь и теперь. Никогда не спрашивайте счастливых людей, который час. Тем более если их час уже пробил.

Винография: “Domaine Jacky Preys”. Cuvee Royale. Touraine, 2004.

И наш час пробил тоже

во всех возможных смыслах, тайных и явных. Пробил (и не раз!) наш час как олдовых нефоров — длинные патлы, умильные рожи, нежные девушки за спиной, песнячки под гитару, “Где та молодая шпана, что сотрет нас с лица земли? Ее нет-нет-неееет...”, святой Д. Леннон и блаженная Й. Оно и прочая и прочая. Во веки веков. Не вышло ни века, ни веков. Все тогда же и кончилось — в семьдесят шестом году; заметим, что для нас это все кончилось, не начавшись. Там, за омытым нашими слюнями железным занавесом, сквернословили панки, уже наяривало “hot stuff”23 черное диско, уже задумывали свои невообразимые чубы “новые романтики”, Роберт Смит почитывал “Постороннего”, а Лори Андерсон поигрывала на скры-почке, бормоча короткие заклинания. Там — все шло своим чередом, “лето любви” обратилось триумфом порно, трах-перетрах под велкам ту зе хотел оф Калифорния, сач э лонли плейс, дас ист фантастиш! Тетка Тэтчер принялась казать кузькину мать, Барта сбила машина, Леннона застрелил какой-то мудак, потом пришел СПИД и слизнул белым языком всех остальных с их дурацкими песнями, прическами, куртками с бахромой и верой в Кришну-элэсдишну. Там — наступили новые времена: коротких песен, коротких гитарных проигрышей, коротких волос, коротких мыслей об удовольствии и длинных кокаиновых дорожек. А мы всё доигрывали чужие мертвые игры и песни, пока наконец и нам не пришел конец — вместе со страной, в которой жили. Так вот, сей час пробил для нас дважды. Потом еще и еще раз; потеряв чужое, стали терять свое — города, друзей, книги, годы. И вот, осев черт знает где, в чужих странах, в чужих городах, среди чужих драм, среди просто чужих, сами себе чужие, беспомощные без надежды на помощь, истеричные и циничные, как поздний Георгий Иванов (“...никто нам не поможет // И не надо помогать!”), взялись сочинять книжку о последнем, что осталось у нас, — о памяти. Нет, конечно, у нас ведь еще есть язык! Дезинфицированный, свободный от региональных и экзистенциальных бактерий, усиленный тщательно продуманными заимст-


23 “Горячие вещи”, — так пела незабвенная Донна Саммер. Как тут не вспомнить бунинское: “Целую ручки и прочие штучки”.


вованиями, окрепший в вавилонской лингвистической толкотне, поседевший в засаде на единственное нужное слово... Живой ли? Вот вопрос... В этой новой (и для нас — последней) жизни язык — вещь достаточная сама по себе, но вовсе не необходимая.

Так вот, теперь бьет час и для нашей книги. Баам-баам-баам. Осталась пара ударов, и — тишина. Ни тебе аванса, ни пивной. Ни пряного ланге-докского “Сира”, ни черного, как викторианский деготь, “Гиннесса”. Постблагодать с вежливыми для печени напитками и вежливыми для костенеющих мозгов воспоминаниями. А я вот вчера выпил чудный кофе в “Каабе”... В состоянии все крепчающей вежливости, ни горяч, ни холоден, один из соавторов этого сочинения приближается к долгожданной жизни без вредных привычек: без памяти и ее последствий. Ведь нет ничего, так говорил Будда. И не врал. Ничего нет. Ничегошеньки. Повторюсь: ни аванса, ни пивной. Сеанс йогического воспоминания завершается. Вспомнив — сделал прошлое небывшим. Не было никакого Омими, никакого Автозавода, никаких жалких свершений и страданий советского юного Вертера. Да и меня никакого нет. Комбинация скандх, и только. НИ-ЧЕ-ГО. Вот из этого не-своего не-собственного не-существования я передаю пламенный привет читателю (буде Господь, которого, видимо, нет, пошлет их не-мне и не-моему соавтору) и растворяюсь в весеннем вечернем воскресном воздухе (ве-ве-во-во), растворяюсь, как Чеширский кот, оставляя на пару мгновений улыбку сдержанной радости и скромного удовлетворения неосуществившимися трудами, прикладываю к губам уже невидимую руку, посылаю уже невидимый миру воздушный поцелуй, и вот уже не видно зубов, уже ничего почти не видно, только кончики губ, две веселые точечки задержались на мгновенье на белом листе, наконец и они исчезли. Но никакого Кирилла Рафаиловича не было.

Винография: вода.

Задержим Чеширского кота.

Еще только без пяти десять... К тому же “Беспомощный” с концертни-ка “Neil Young Unplugged” звучит негромко. “Вырубившийся Нил Янг”, “Нил Янг в отключке” — переводчику-шутнику есть из чего выбирать. Альбом был записан 7 февраля 1993-го и вышел 8 июня того же года. Он сделан на основе передачи из цикла “MTV Unplugged”; имеется и кино-версия концерта. “Unplugged” означает “внестудийный” или, буквально, “отключенный”, “вырубленный”. Проект под этим названием был запущен в 1989 году; его звездным периодом стала первая половина 1990-х. Всемирно известная ныне и не имеющая своего отделения разве что на Луне, а тогда еще молодая американская телекомпания, специализирующаяся на музыкальных видеоклипах, взялась за организацию концертов известных “электрических” рок-исполнителей. С обязательным условием: обходиться исключительно акустическими инструментами. Отдадим должное чутью авторов идеи. Любителям погадать на эпохальной гуще есть над чем задуматься — достаточно вспомнить восторги, с которыми были встречены “анплагед”-альбомы Пола Маккартни (1991) или Эрика Клэптона (1992). И не только они. Проект был обречен на успех.

Считать ли этот успех реакцией на техно, отказавшееся от живого, оригинального звука в пользу микса и сэмплинга? Видеть ли в нем триумф экологии, в том числе экологии звуковой? Или — очередную попытку музыкального бизнеса приручить священные рок-чудовища, сделать их участниками безобидной семейной передачи с посиделками у телевизора и неонового камелька? А может быть, дело просто-напросто в усталости шестидесятников-ских ушей? Многолетняя любовь к рок-н-роллу, как известно, не проходит для здоровья бесследно. В октябре 1992-го Янг выпустил “Луну жатвы”, альбом, сопоставимый с “Внестудийным Нилом Янгом” по своему если не исключительно, то преобладающе акустическому звучанию. Выходу “Луны жатвы” предшествовало заявление музыканта о том, что он больше не будет играть громких вещей. Электрические буйства довели Янга до гиперакузии, ветеранской болезни рокеров, — патологической обостренности слуха, сопровождающейся искаженным восприятием слышимого24.

Возраст. Проклятое слово, которое, начиная с определенного возраста (да что ж это такое!), то и дело срывается с языка в качестве объяснения всего и вся. Возраст. В сопроводительном тексте к альбому 1993 года раздел посвящений занимает две строки. Вначале — лаконичное: “Для Пеги”, где под “Пеги” имеется в виду любимая супруга. Затем еще одна строчка: “└Беспомощный" — папе, Астрид, Бобу, Ирландской стороне и Расси”. Ас-трид Янг — сестра Нила по отцу, рок-певица, подпевавшая ему на альбоме; Боб — родной брат; Расси — мать. Что до “Ирландской стороны”, скорее всего, имеется в виду родня по материнской линии: прадед Нила был эмигрантом-ирландцем (отметим заодно, что имя “Нил” — ирландского происхождения).

Возраст. Читай: состояние задумчивости, из которого вдруг отчего-то не хочется выходить. Самодостаточность как принцип жизни, где “само” подразумевает расширенное “я” — расширенное до известных и вполне определенных границ: “я” плюс свои, посланные судьбой, с которой не поспоришь. Да и возможен ли такой спор? Можно ли спорить со снегом за окном поутру? С расстроенным видом матери, недовольство которой ты воспринимаешь на свой счет, хотя оно — следствие ночного разговора с отцом? Наконец, спорить с собственным именем и фамилией? Это называется: семья. Все счастливые семьи несчастливы, каждая несчастливая семья — несчастлива по-своему. Разница между первыми и второй заключается лишь в степени задумчивости сидящих вместе за завтраком. А затем, всю оставшуюся жизнь, ты пытаешься уверить себя в том, что ничего такого не было. Не было. А был снег за окном, варенье, намазанное на хлеб, дружные гласные и одна, нерешительная, согласная в названии городка, где ты впервые осознал себя как личность. Omemee. Amen. ОМ. Аминь несчастливым семьям. Мать умерла в 1990-м, накануне своего семидесятитрехлетия, так и не простив мужу ухода из семьи. Отец, который на старости лет напишет книгу “Нил и я” (1997), дабы продемонстрировать свою заинтересованность в судьбе сына, а заодно — напомнить о себе как писателе. Все в порядке. Всё в полном-полном порядке. Надо только сосредоточиться и забыть.

Забыть значит простить? Но прощение подразумевает память, память о лучшем — бывшем или мыслимом как идеал. Выделив семейным посвящением “Helpless” из четырнадцати песен, составивших альбом, не дал ли тем самым Янг ключей к пониманию своего тогдашнего состояния? По сравнению с тремя предыдущими, авторская версия “Беспомощного” 1993 года исполнена человеком, сосредоточенным на себе. Пять минут сорок восемь секунд — это много, это нехитовый формат. Сорокасемилетнему герою рок-н-ролла уже некому и нечего доказывать, некого и не в чем уверять.

Знаковый инструмент для “Беспомощного”, гитара здесь отсутствует. Ее заменяет фортепиано, выводящее песню за пределы привычного рок-саунда. Из прошлого осталась губная гармошка, напоминающая о янгов-ских фолк-корнях — как и появившийся впервые аккордеон (Ниле Лоф-грен). Кроме того, имеются две дамы на подпевке: уже упомянутая Астрид Янг (та, что слева, в темных очках, с двумя золотыми крестами, готично украшающими бюст) и Николетта Ларсон. Эпоха тантрических диалогов с Джони Митчелл осталась в прошлом. Все, что позволено бэк-вокалу, — это


24 В 1994 году зарок был нарушен. На альбоме “Покоится с ангелами”, записанном с “Сумасшедшей лошадью”, громких электрических вещей вполне хватает.

припопсованный однословный рефрен. Нереализованная женская энергия вкладывается в бедропокачивания — с тяжеловесной грацией кобыл, обмахивающих хвостом круп. Виновник музторжества сидит за фортепиано в профиль — бородатый, отрешенный, напоминающий инопланетянина. Созданию научно-фантастического амбьянса способствует сценография: зависшие в голубом сумраке структуры, смысл которых наверняка ясен устроителям концерта, но отнюдь не зрителю, взирающему с дивана на экран. Монотонные клавишные трехзвучия иногда разнообразятся музыкально-шкатулочными переливами в правой руке. Пританцовывающий аккордеонист ловит импульс, перехватывая его, отправляя далее, в космос. Блажен тот, кто въехал. Тем, кому не вернули запрошенную юность, остается лишь нажать на кнопку “стоп” пульта и прослушать — в тысячный раз! — четвертую песню на “Дежавю”.

Винография: “Гиннесс”, сиракузское, две таблетки “Алкозельцера”,

приготовленные на утро.

Звучное сумасшествие кончается

за два часа до полуночи (варвары — не мы!), а затем, окольцевав голову нимбом проверенных “Сони”, придаешь собственному психозу все признаки аутичности. Только первые минут десять слышишь само музпроиз-ведение, после чего решительно удаляешься в размягченную рефлексию, сквозь которую прорываются лишь разные словечки, треньк-бреньки гитары, пробежки палочек по барабанам. Опять и опять крутишь песенку; последний аккорд замирает в печальном воздухе комнаты, чтобы быть прошляпленным тобой, тем тобой, который все ждал, ждал, ждал, да забыл. Пустота в ушах, невыносимая пустота, ничего не остается, кроме как подняться и поковылять к вертаку, целясь в нужный номер трэка в трэк-листе. Успеть бы ретироваться и улечься в изнеможении на диван^ предоставив ветерку из форточки овевать изможденное неожиданной майской жарой тело. “Почему бы не потыкать пальцем в удаленный девайс? — спросит читатель. — Зачем каждый раз вставать?” Увы, дорогой читатель, а как иначе сделать менее печальным внезапный обрыв печальной песни? Или более печальным? Драматичным? Да куда уж печальнее...

И все-таки — ныряя в любимую песню, в глубине души надеешься выплыть. Входя в собственное отражение, уповаешь на неполное совпадение оригинала и копии.

Есть городок в Северном Онтарио

Винография: “Нектар богов”. Елисейские поля. Урожай 2007 года.

Версия для печати