Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2008, 4

Честный улов

стихи

Капустина Вероника Леонидовна родилась в Таллине, окончила факультет иностранных языков ЛГПИ им. Герцена. Поэт, прозаик, переводчик. В “Новом мире” (2007, № 9) был опубликован ее рассказ “Живите долго”. Автор трех лирических сборников. Живет в Ораниенбауме.

*     *

 *

Мы меньше того, что известно о нас
из сплетен, обмолвок и фото.
Включая на кухне под чайником газ,
имея лицо идиота,
как всякий, кто мелочь искал в кошельке,
чихал, улыбался под душем,
ты — вот он, ты весь как синица в руке,
как беглая рыба на суше.
За то, что вот это, такое лицо —
тем более странно и чудно,
и в памяти держат, в конце-то концов,
и любят тебя беспробудно.

 

*     *

 *

— Хорошо ли я выгляжу?

— Да очень нехорошо!
Затянуло тебя. Унынье. Тупик. Воронка.
И такое уже творится с твоей душой,
Что тебе не доверишь не то что детей — котенка.

— Да, ты прав, ты прав, и не говори!
Но я, собственно, ведь про шапочку, не про душу.
Идет ли мне этот шлем а-ля Ромен Гари?
Не слишком ли длинные, как ты думаешь, уши?

— Твой Ромен Гари вернул Творцу свой билет.
Твой ребенок читает Григория Чхартишвили —
О самоубийстве. Возьми вон тот берет.
Респектабельный, сдержанный, в строгом стиле…
И еще, послушай…

— Не надо, не говори!

— Нет, послушай все же…


— Берет какой-то угрюмый.

— Нет, я все же скажу: твой летчик Ромен Гари
Не витал в облаках в нашем возрасте, не парил.
Одевался в Лондоне. Строгие шил костюмы.

— В нашем или в твоем? Беретик невыносим.
А вот в шлеме меня не возьмет ни одна простуда.
Сколько я налетала бы в нем часов и зим!
Посмотри, он же прочный, и стбоит… Пойдем отсюда.

 

*     *

 *

Думаю много нежного и смешного.
Станет неловко — просто глаза закрою.
Просто закрою глаза и думаю снова.
Надо позволить жужжать золотому рою.

Надо позволить мыслям связать нам руки,
Склеить нам губы, всякой лишить опоры.
И от доски до доски, от тоски до скуки
Снова читать протоколы последней ссоры:

Как оно все расстроилось, развалилось,
Как получилось жестоко и некрасиво,
Как мы не знаем друг друга — скажи на милость!
Ведь до сих пор не знаем — скажи спасибо!

Кто нас увидит — ведь я же глаза закрыла.
Кто нас пойдет искать в эту темень злую!
Можно смотреть и смотреть сериал разрыва,
Часто сбиваясь на хронику поцелуя.

 

*     *

 *

Дорогой кто угодно, за Ваше письмо
От 9 ноября — большое спасибо.
Да, болею, но это пройдет само.
Все хорошо, а точнее, невыносимо.

Дорогой кто-нибудь, все эти мои слова —
Пустая порода, хлам, но стерпит почта.
По крайней мере понятно, что я жива
И кое-что помню, во всяком случае вот что:

Когда говорят, что мы совершаем круг
Общий для всех, обычный, — то это враки.
Каждый из нас дает свой отдельный крюк,
И нам позавидуют бешеные собаки.

“Все проходит, и раньше всего любовь.
Два года — и все, начинай сначала”.
Чтобы больше не слышать подобных слов,
О любви я попросту замолчала.

Перешла на “приятно было узнать”,
“очень рада”, “удачи”, “пиши”, “посылаю”, “вышли”.
Сама отдала все то, что можно отнять,
И сохраняю только такие мысли,

К которым не подобрать ни ключа, ни слов.
Во всяком случае, как правило, не находим.
Да здравствует почта — честный, простой улов:
О здоровье, работе, конечно же, о погоде.

 

*     *

 *

Зрачок, обведенный печальной лиловой каймой,
неправильно видит весь мир, но красив до того,
что ты, повернувшись спиной и уехав домой,
тайком продолжаешь не видеть, так помнить его.

Пока мы размеренно, медленно сходим с ума,
пока мы от времени молча темнеем лицом,
от мрака такие глаза защищает кайма,
все важное тонким своим окружая кольцом.

Когда проживаешь подробно последнюю треть,
становится мир, полыхающий ярко вокруг,
соринкой в глазу. И она так мешает смотреть.
И цвет раздражает. И взгляд прожигает, и звук.

И шепот мешает, и вздохи и всхлипы любви,
и шорох грохочет, как будто кирпичный завод.
Мы сами мешаем чему-то такому в крови,
что больше нас всех, но без нас никогда не живет.

 

*     *

 *

Красиво, да: и листья под ногами,
и дым, и даль, и ели вдалеке,
и если все расстанутся врагами
и побредут по свету налегке,
и ночь так неожиданно проворно
свое наденет черное пальто,
и одиночество окажется просторно
и так великолепно, что никто
не станет продолжаться ни в потомках,
ни в разговоре дольше трех минут…
то хоть меня, пускай меня в потемках
у перехода за руку возьмут.

Версия для печати