Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2008, 3

Повесть о детстве

1

Ностальгия по детству? Ну, или не ностальгия. А такое светлое, поднимающееся от самого живота до шеи чувство, словно я — воздушный шарик, который наполняют гелием. Легкость аналогичная. Взлетаешь, полная ощущения, и летишь ровно два метра: до потолка. А дальше — ни-ни. Дальше невозможно. По биологическим причинам.

И вот я, полная детства, парю в легчайшем воздухе, бьюсь о потолок.

Совершенно пасторальные тона: пройтись в конце лета, когда скоро сентябрь, по направлению к школе, где училась с шестого по одиннадцатый (целая жизнь: с десяти до шестнадцати), вместе с тем, кого любишь.

Дети до шестнадцати и дети после шестнадцати.

Территория школы и близлежащая местность, включая харьковский лес, — говорящая жизнь: столько замечательной ерунды можно узнать, прислушавшись к какому-нибудь квадратному сантиметру.

— Здесь я пять долларов нашла, в девятом классе, это огромные деньги были, правда огромные. Купила сигарет, шоколадок разных — себе и друзьям, много шоколадок друзьям, точно. Ты меня слушаешь? Тебе неинтересно, прости... Да? Точно интересно? Ну, слушай, а тут что было...

— А это — легендарный подъезд, ага, внутри я вино впервые попробовала, тоже в девятом классе. Было нас человек пять, наверное, купили бутылку какого-то дешевого портвейна и распили из горла на всех. Меня убило наповал. Под руки тащили, еле шла, колготы на коленках порвала. В другом подъезде отходила. Потом домой, — это я часа через три, наверное, отошла. Возле дома — мама: ищет уже, волнуется. Видит меня — и — в первый раз в жизни — ударила, со всего размаха, да прямо в нос, со словами: “Ты это где, сучка, напилась?” Нос разбила, кровь пошла.

— Всегда была мечта — окончить школу (господи, как же хотелось окончить школу), и вот одна из фантазий, связанных с этой мечтой, была такой: прийти во двор и прямо там, во дворе, перед дверью, закурить — и чихать на всех учителей! Говорю это, стоя сейчас во дворе школы, ну и что, и толку, стою и курю, и что... А так хотелось.

— По этой лестнице каждый день ходили, рюкзак у меня был такой, кожаный, важные ходили, думали, что большие, такие важные, каждое утро, каждый день по этой лестнице… А этой дорогой каждый день домой. Возле мусорки, когда я в шестом классе училась, эксгибиционист прижился. Событие было огромного масштаба. Все толпами ходили мимо специально, только чтобы его увидеть. Но так ни разу и не. Может, не было его вовсе, а девочка, которая слух пустила, придумала все, а может, он только один раз там промышлял.

— А тут было какое-то закрытое кафе — ни вывески, ничего. Как-то случайно мы его обнаружили. Повадились ходить туда одно время — это уже в одиннадцатом классе было. С Л. мы на гитарах играли самодеятельным дуэтом и вот как-то раз зашли в это кафе с гитарами, что-то сыграли мужикам-хозяевам, а они нас пригласили музыкальным сопровождением работать. Мы в восторге совершенном пришли домой и маме рассказали, что будем в кафе петь. Мама выяснила, в каком именно кафе, и пошла туда. Мужики все отрицали, говорили, будто никто нас никуда не звал. А потом мама объяснила нам, что это “кафе” — с сауной и чтобы мы туда больше никогда не ходили. Где-то читала диалог Львовского и Горалик, примерно такой: “Хочу сходить в сауну. — Зачем эти стыдливые эвфемизмы? Ты так и скажи, что хочешь сходить в бордель”. Как-то так.

— Смотри-ка, уже каштаны появились. Как давно? Ничего не замечаю.

— Так хотелось тогда какой-то эфемерной свободы, а то время оказалось единственным, когда свобода — не эфемерная, а вполне реальная — действительно была.

Дошли до остановки в разговорах о детстве и купили в мини-маркете кучу всякой необязательной мелочи: какие-то мини-сникерсы, несколько маленьких йогуртов, еще что-то мелкое. Сетовали на то, что денег нет, а мы купили разное ненужное. Однако решили, что если и это перестанем себе позволять, то вообще... Вообще. Утешившись, жевали сникерсы.

Зашла к родителям и забрала большой пакет, полный школьных записок. В нашем классе был очень популярен эпистолярный жанр. Мы переписывались на уроках каждый день. Сохранилось многое, но далеко не все.

Мама сказала: “Благодари, что я эту гадость не выбросила”.

Мама считает, что многие страницы истории моего подросткового возраста нужно уничтожить.

Я считаю, что рукописи не горят.

Это будет повесть о позднем детстве.

 

2

Игорь Клех в повести о своем детстве выделил отдельную главу для оправдания темы. Мне кажется очень неудачным слово “оправдание”. Перед кем он оправдывался и за что? За избитость тематики, что ли? Но все темы одинаково избиты. Это постмодерн четко постулировал, и ничего с тех пор не изменилось: о чем бы ты ни написал — это по сути своей уже избыто. Хотя бы как-то обойти повторение можно посредством отражения уникальности своего личного опыта в определенный момент истории, а оправдать текст (если допустить, что он нуждается в оправдании) — жанром нон-фикшн: давая художественную жизнь произошедшим событиям, литературное бытие ушедшему, фиксируя настоящую жизнь. Принимая за аксиому утверждение, что жизнь имеет смысл, и приравнивая текст к жизни, мы на основании двух предпосылок без труда получаем другую аксиому: текст имеет смысл.

Это называется обоснование, а не оправдание.

 

3

Класс 9 “а”, лингвистический

Был у нас такой Л. П., блондинистый проблемный мальчик, с которым мы отчего-то сошлись.

Мальчик этот на уроке географии обычной булавкой проткнул себе кожу в области корня большого пальца, на переходе к ладони, проткнул основательно — вместе с жиром и прочим, булавку застегнул и потом всем показывал.

Мы с ним вместе прогуливали уроки и шлялись по крышам, курили сигареты и разговаривали. Учителя, как выяснилось позже, были уверены в том, что у нас секс. Хотя не было ни намека.

Это — 1995 — 1996 годы, время национальной валюты по имени “купон”.

В январе мы спонтанно поехали на день рождения к девочке из нашего класса, Т. Б. Я зашла домой и взяла ей в подарок мой любимый альбом “Queen” “The Works” на магнитофонной кассете. Мы приехали к ней, это был, кажется, частный сектор в районе поселка Жуковского, я выпила чего-то вместе со всеми, совсем чуть-чуть выпила, и была совершенно трезва. Но подарок отдать стеснялась, поэтому начала притворяться пьяной: валялась на кровати раскинув руки и говорила, что я — очень пьяна, слова произносила смазанно, чтобы казалось, будто у меня заплетается язык. Все для того, чтобы подарить кассету “под пьяную лавочку” и защититься от возможной реакции (какой?) своим будто бы пьяным состоянием, как-то отмазаться тем, что “я пьяная, что с меня возьмешь”.

Т. Б. была одной из моих мимолетных школьных влюбленностей. Это теперь такое слово приходит на ум, а тогда вовсе не приходило: чувства названными не были и существовали вне понятий, в чистом виде.

В начале девятого класса к нам перевелся из другой школы умный мальчик С. П., который очень долго, месяца два, ежедневно провожал меня домой и реально носил мой рюкзак, как в кино, честное слово. Я ходила на день рождения к нему, мы с ним ходили на день рождения к моему лучшему другу. В троллейбусе вечером он держал меня за руку, признавался в любви и спрашивал, не неприятно ли мне это слышать. Я точно помню, что отвечала: “Нет, не неприятно”. Мне было, в общем, интересно, но ничего совершенно я к нему не испытывала, кроме дружеских эмоций. Однажды он пообещал доказать, что любит меня, и по пути домой, в детском садике, мы приняли решение поцеловаться (это был первый в жизни такой поцелуй что у меня, что у него). Я сказала ему, что согласна сделать это при условии моего неучастия в процессе. Он не понял, я объяснила, что не буду делать это языком, пусть это делает только он. Так мы и целовались: я согнув язык во рту и отведя его назад — и он, водивший языком у меня в пустой ротовой полости. Меня тошнило.

На следующий день я сказала ему, что хотела бы остаться друзьями. Он перестал со мной общаться.

Где-то в этот период времени появились Л. П. и Я.

А до возникновения умного мальчика С. П., в самом начале нового учебного года, в столовой, я слушала репетицию школьной группы и не могла оторвать взгляд от электрогитар, приходя в полный восторг от гула, который производили эти советские электронные дрова. Недавно на блошином рынке я увидела такую гитару — марку ее не помню, она большая и громоздкая, звучит ужасно, продавалась за пятьдесят гривен. Я не купила, гитара мне теперь не нужна — одно из главных детских мечтаний исполнилось: в прошлом году мне подарил электрогитару “Samick” старый знакомый, директор первого музыкального магазина в Харькове.

В этот магазин в 1995-м мы ходили вместе с участниками школьной группы. Мы говорили, что наша школа собирается приобрести гитары и синтезатор, а нас прислали для того, чтобы их опробовать и выбрать что-то для покупки. Играли часами. Играли плохо. Очевидно, в магазине работали хорошие люди.

На странный праздник — День лицея, который школа отмечала девятнадцатого октября, наша группа исполнила две песни: “Однажды” “Браво” и “Замыкая круг”. Песню “Однажды” пел ломающимся голосом мальчик А., “Замыкая круг” мы пели в два голоса. Мы были совершенно счастливы. Год или два назад я нашла видеокассету с записью нашего выступления, смотрела ее с тем, кого люблю, и хохотала. Играли мы совершенно ужасно, но умилительно.

Зимой 1995-го у меня появилась привычка после уроков сидеть в подъезде, всегда одном и том же, и писать стихи в тетрадку. Я была мучима (сначала опечаталась и написала “мычима” — это вполне соответствует, такое слово следует изобрести), — так вот, была мычима пубертатным кризом — меня раздражали родители, я много думала о необходимости свободы, о дружбе как таковой, а позже — о любви. Я начинала оценивать — банальными категориями — мир, в котором приходилось жить.

Я совершенно ничего о нем не знала. Мир для меня ограничивался куском Павлова Поля и несколькими точками на карте — школой, музыкальной школой, домами “англичанина” и “француженки” — моих репетиторов по языкам. Все эти объекты располагались на небольших расстояниях, которые можно было преодолеть пешком. Я практически никуда не выезжала из своих нескольких сотен квадратных метров. Была еще дача, но это совсем другой, летний мир. И были книги. Вся доступная русская литература.

Доступная литература — это библиотека моих родителей, полная совершенно разрешенной в советское время классической русской литературы девятнадцатого века и некоторой части литературы века двадцатого, легализованной во время перестройки, — Булгаков, Набоков, Цветаева, например. Большинство книг было прочитано к двенадцатилетнему возрасту. Чтение времени девятого класса вспомнить не могу. Кажется, именно тогда случилась “Лолита”. Больше ничего не помню. О том, что где-то существует интересная современная русская литература, никто не знал.

Читали какие-то журналы, за пределами которых — тьма. Во всяком случае, так было в кругу правильной советской интеллигенции. Мои родители — университетские преподаватели математики и физики.

И вот я, их дочь с расцветшей подростковой реакцией оппозиции, сидела на лестнице в чужом подъезде и писала кособокие стихи о дружбе и одиночестве.

Кажется, привычка сидеть в подъезде передалась от Я. Она вращалась в сявотской компании района и научила меня понимать слово “лавэ”: спросила, знаю ли я, что это такое, я ответила, что, видимо, от слова “love”, значит, любовь? Оказалось — деньги. В этот момент мы шли мимо салона игровых автоматов. Она была умной, но учителя ее не любили, поскольку из неблагополучной семьи, а у нас тут, видите ли, лицей. Учителя, впрочем, вообще мало кого любили и являлись в большинстве своем климактерическими тетками и полусумасшедшими мужиками.

Одно время украинскую литературу у нас вел, похоже, действительно сумасшедший учитель. Он быстро стал объектом насмешек для всего класса. Его целенаправленно доводили. Накануне уроков сговаривались и устраивали акции: кто-то сидел во время занятия под зонтиком, кто-то, когда его вызывали, надевал бандану и читал стихотворение в стиле “а-ля рэп”, кто-то — как я — запускал на кафедру бумажные самолетики. Я никогда не видела человека, который был бы настолько не на своем месте. Однажды он пришел в свитере наизнанку. Он ненавидел нас всех. Меня сумасшедший украинец невзлюбил особенно сильно и по этой причине намеренно подставлял в диктантах ошибки. Однажды он выдал мне такой проверенный диктант для ознакомления — с двадцатью ошибками, где в словах сначала синими чернилами были исправлены буквы — с правильного написания на неправильное, а потом красным — вновь исправлены на правильное. Л. П. находился в аналогичной ситуации. Мы разорвали листочки с диктантами на мелкие кусочки, а учитель внезапно потребовал, чтобы класс сдал проверенные работы. Л. П. и я сделали небольшие коробочки из бумаги, в которые насыпали наши диктантные ошметки, и в таком виде отдали их учителю. Он всегда одинаково удивлялся нашим выходкам, впадал в какой-то ступор, комментировал происходящее одним словом — так, при появлении у доски самолетика он протяжно произносил: “О-о, ко-ра-бе-лик”.

Был еще сумасшедший географ, который все время странно таращил глаза и стучал — очень сильно — своей огромной, почти в человеческий рост, указкой по столу того ученика, который нарушал дисциплину.

Была старая и стервозная учительница по истории и правоведению. Изначально она являлась преподавателем вуза и, видимо, поэтому пыталась требовать знаний от учеников. Основная масса учителей относилась к знаниям философски. В классе были свои двоечники и троечники, хорошисты и отличники — от знаний их статус никак не менялся. Ни учебник по истории, ни по праву в девятом классе я ни разу не открыла, на уроках сидела за последней партой и совершенно ничего не слушала. Поэтому мозг мой был стерилен. А учительница однажды устроила письменную четвертную контрольную по билетам. Около двадцати минут я смотрела на вопросы, ответить на которые не могла никак в принципе, окончательно расстроилась — и моя реакция оппозиции взяла карандаш в левую руку (для конспирации) и написала на обратной стороне билета: “Пописайте в тарелочку”. После этого я сдала билет и пустой лист контрольной работы, попросилась выйти из класса и на урок не вернулась.

С Я. мы говорили о книгах, о разных ценностях, обо всем на свете. Мы дружили на лестницах подъездов до тех пор, пока компанией не попробовали вино — именно после этого случая мама разбила мне нос. На следующий день мама пошла к директору школы и рассказала, что мы пьянствовали. Хотя я не говорила ей, с кем именно была, она догадалась — все знала о моей жизни. Школьная компания, включая Я., решила, что я всех заложила — так мне и сказали. Я разрыдалась при учительнице русской литературы и убежала из школы, а она кричала мне вслед что-то пафосное вроде: “Борись с этим миром, Настя!”

Я. попыталась наладить со мной отношения в мае, когда я уже потеряла к ней всякий интерес.

Среди моих интересов в девятом классе — примерно в то время, когда С. П. носил мой рюкзак, была И. О. — высокая симпатичная девушка, двумя годами старше. Ей на тот момент было пятнадцать, мне — тринадцать (я была младше всех на год, поскольку пошла в школу в шесть лет, а она — старше всех на год по той же причине, но наоборот). Как-то во время обеда на кухне я сказала родителям, что так невероятно хочу, чтобы и мне было пятнадцать, а папа ответил: “А я как хочу, Настя, ты бы знала”. Папе, когда я родилась, было сорок три, а маме — сорок. И. О. сидела на уроках прямо передо мной, и я колола ее спину кончиками американских карандашиков, дергала за волосы, указательными пальцами тыкала в бока, пугая тем самым и щекоча. По мне бегали мурашки, если наши рукава слегка соприкасались. У чувств не было названия, я говорила ей “люблю”, не понимая, о чем веду речь: все девочки-подружки в нашем классе говорили друг другу, что любят. Она рассказывала, будто уже встречалась с пятью мальчиками, а я врала, что у меня их было одиннадцать, чтобы держать марку. Однажды мы сидели в школьной столовой после уроков — не знаю, отчего мы задержались, кажется, на то была какая-то трагическая причина, — сидели на сцене, скрытые занавесом, на двух рядом стоящих стульях. Наши руки лежали на смежном подлокотнике и соприкасались, меня заливало мурашечным теплом. Я постоянно говорила о ней дома, посвящала стихи, дарила американские карандаши и чернильные ручки — тогда такого разнообразия канцелярии, как сейчас, не было, и эти подарки считались особенными.

После вынужденного разрыва с Я., Л. П. и компанией прекратились прогулы уроков, я оканчивала музыкальную школу, ходила на подготовку к экзаменам и на экзамены.

На экзамене по сольфеджио нужно было сдавать “ансамбль” — вместе с кем-то сыграть какую-нибудь вещь. Втроем со скрипачкой и пианисткой (я тоже была пианисткой, но в ансамбле играла на гитаре) мы исполняли “Yesterday”1. Скрипка лидировала.

В аттестате за девятый класс четыре тройки: по истории, правоведению, украинскому языку и литературе.

 

4

Судебное заседание. Стихи в подъезде. 1995 год

Действующие лица:

Судья — большая; во всем права.

Секретарь судебного заседания — маленькая; во всем права.

Истец — двадцатипятилетний; ни в чем не прав.

Ответчик — тринадцатилетний; ни в чем не прав.

Свидетели.

Третье лицо.

Официант в белом фраке.

Судебное заседание начинается в 12.00.

Секретарь судебного заседания. Встать, суд идет!

Все встают. Входит Судья.

Судья. Прошу садиться.

Все садятся.

Согласно правилам судопроизводства, судебное заседание ведется на государственном языке. Истец и ответчик, в каком государстве вы живете?

Истец и Ответчик (хором). Вопрос не входит в нашу компетенцию.

Судья (обращаясь к Секретарю судебного заседания). Так и запишите: дезориентированы в месте. Что скажет Третье лицо?

Третье лицо. На усмотрение суда.

Судья. Определяется государство Истца и Ответчика. It may take a few minutes…2

В зале суда тревожная пауза.

Аn unknown error has happened during this operation3.

Присутствующие в зале суда огорченно вздыхают.

На каком языке написаны так называемые стихи?

Истец и Ответчик (хором). На русском.

Судья. Судопроизводство будет вестись на русском языке.

Присутствующие в зале суда облегченно вздыхают. Кое-где слышится возмущенное топа-

ние сапогами.

Суд устанавливает личности участников процесса. Истец, Ответчик, назовите себя.

Истец. Афанасьева Анастасия Валерьевна, 1982 г. р., проживаю по некоторому адресу, врач, при себе имею паспорт.

Ответчик. Афанасьева Настя, 1982 г. р., проживаю с мамой и папой, ученица 9 “а” класса, при себе имею свидетельство о рождении.

Судья. Личности установлены. Истец, какое право вы имеете так обращаться со временем? Льюис Кэрролл завещал нам полное уважение к нему. Последствия неуважения известны. Объяснитесь перед судом.

Третье лицо. Возражаю, господин Судья. Истец ни при чем, равно как и Ответчик. Время самостоятельно решает...

Истец. Господин Судья, дело в том, что с Ответчиком предыдущей ночью мы играли в кости. Что бы ни происходило, у него выпадала выигрышная сумма точек. Мы заговорили о стихах. Разговор перешел в ссору. В пылу гнева я ударил Ответчика ножом. У нас открылись одинаковые раны, которые тут же затянулись. Я объяснял ему, что совершенно недопустимо так марать бумагу, как это делал он, сидя на подъездной лестнице, когда дома его ждали, волнуясь, родители. Им нравилось, когда Ответчик писал песенки о Гималаях, а не графоманил об осенних листьях и самоубийстве. Я сказал ему: то, что ты делал, — преступление против языка. Ответчик не соглашался и смотрел на меня как на врага. Он посчитал, что я отношусь к нему предвзято и намеренно оскорбляю, поскольку он выиграл у меня все партии в кости. Он говорил мне, что я — не больше чем его мечта.

Ответчик. Сегодня я посчитал, что в 2000 году мне исполнится восемнадцать лет. Истец старше моих самых смелых мечтаний. Я его совсем не знаю.

Истец. Теперь 2007 год.

Ответчик. Откуда ты знаешь?

Истец. Такие даты мы указываем в актах экспертиз.

Ответчик. Я в классных работах пишу 1995.

Истец. Чертенок.

Ответчик. Я тебя не знаю.

Судья. Тишина в зале суда! Секретарь, так и запишите: дезориентированы во времени. Истец, в тексте вашего искового заявления указано: “Я обращаюсь в Верховный Суд с целью тотального примирения с Ответчиком и доказательства ему, что стихи его являются преступлением против языка, а также с целью выиграть хотя бы одну партию, доказав ему абсолютное превосходство моего сегодняшнего творчества над его графоманскими детскими опытами”. Истец, вы хотите сыграть с ответчиком партию в кости в зале суда?

Истец. Хочу.

Судья. Мнение ответчика.

Ответчик. Я устал.

Судья. Третье лицо?

Третье лицо. На усмотрение суда.

Судья. Принести кости в зал суда!

Появляется Официант в белом фраке, с подносом, на котором лежат игральные кости.

Кости поданы.

Истец берет игральные кости. Официант в белом фраке уходит.

Истец (бросает кости). Я хочу продемонстрировать суду один из текстов, написанных в подъезде Ответчиком в 1995 году. Прошу внимания.

Пауза.

(Громко и четко.)

Только легкий стук дождя
И шум осенних листьев
Сумеют удержать тебя
От самоубийства.

В зале раздается человеческий гул.

Уважаемый суд и участники процесса! Поэзия — высшая форма словесного искусства. Никакое прозаическое произведение не может вместить в себя такое количество смыслов, как одно небольшое истинное стихотворение. Поэзия на протяжении своего существования отражает в себе все новые и новые смыслы, которые возникают с развитием языка, истории, да просто Мира, в конце концов, в то же время поэзия создает свои собственные смыслы. Такое приращение их, смыслов, невозможно вне совершенствования и эволюции формы — развития поэтического языка. Поэт оттого и называется поэтом, что он развивает язык как никто до него, привнося свои, совершенно индивидуальные, только ему, поэту, свойственные особенности. В стихотворении о самоубийстве нет ничего. Оно недостойно даже называться стихотворением. Дождь, осенние листья, странное слово “самоубийство”, о котором Ответчик, насколько мне достоподлинно известно, никогда всерьез не помышлял, — это набор голых штампов, безликих слов, выдернутых из пространства языка и ритмически организованных. Такая форма обусловливает совершенно голый и грубый смысл этого... этих... слов. И драматический тон вызван только лишь тем, что Ответчик, по его мнению, создавал стихотворение. Я прошу суд приговорить Ответчика к стыду за указанные строки.

Судья. Мнение Ответчика.

Ответчик. Это мой стих, просто мой стих, вот и все. У меня есть тетрадь, мне нравится, когда в ней появляются слова. Я думаю и пишу. Иногда я хочу написать что-то красивое и тогда пишу не то, что думаю. Я никому не показываю свои стихи и ничего от них не хочу. Я отказываюсь стыдиться.

Судья. Кто-нибудь из Свидетелей хочет высказаться?

Свидетель Т. Я хочу, с вашего позволения. Однажды я лежал дома на диване и думал о том, чтобы покончить с собой. Мне было очень плохо, умерла моя маленькая болонка. Я взял лезвие и тазик с теплой водой. Опустил в него руку и занес над запястьем свою смерть. Вдруг пошел дождь. Он стучал по листьям и тротуарам, собирался в шумные потоки и стекал по асфальтовым дорогам. Вместе с новыми реками уплывали опавшие осенние листья. Я вышел на балкон и зачарованно смотрел на внезапное чудо природы. Вода в тазике остыла, лезвие я уронил с балкона, и оно унеслось вместе с водой. Как видите, я жив и здравствую, я токарь-фрезеровщик. Я читал стихи обоих: Истца и Ответчика. Истец ничего такого не написал, отчего я заплакал бы. А от стихотворения Ответчика я рыдал, испытывая чувство узнавания. Я написал ему маленькую рифмованную благодарность (разворачивает тетрадный листок и читает вслух).

Тебе спасибо, дорогой,
Навсегда я твой.
Давай пойдем туда с тобой,
Где звучит прибой…

Судья (прерывает Свидетеля Т.). Спасибо, свидетель Т., но процесс не касается вашего творчества, вы можете поговорить с Ответчиком в приватном порядке по окончании заседания, если время вам это позволит. Есть другие мнения?

Свидетель В. Я считаю стихотворение Ответчика графоманским говном и полностью присоединяюсь к мнению Истца. Свидетель Т. такой же графоман, а подобное, как известно, тянется к подобному...

Судья. Свидетель В., в зале суда нецензурно не выражаться! Это может быть расценено как неуважение к суду.

Свидетель В. А никто у нас суды не уважает!

Судья. В заседании объявляется перерыв для составления протокола административного правонарушения в отношении свидетеля В. за неуважение к суду.

Кости падают. Ответчик снова выигрывает.

Перерыв.

На столе Судьи лежат тетрадные листы в клеточку. Все они датированы 1995 годом. Сквозняк роняет листы на пол один за другим, текстом в потолок. Свидетели подходят по оче-

реди и читают стихи.

Свидетель М.

Что лучше — жить и улыбаться,
Но не имея ни гроша,
Или за деньгами гоняться,
Миллионами дыша?

Дрожать всю ночь над сундуками
Иль спать спокойно, видя сны,
Все делать ловкими руками
Иль просто жить трудом слуги?

Работать, в кровь стирая мысли,
Но быть счастливым тем трудом
Иль проводить все дни без смысла,
Гордиться толстым животом?

Свидетель Я.

Я хочу, чтоб оковы и цепи
Превратились в горные реки,
Я жажду свободы, я жажду свободы,
Я жажду природы, свободной природы…

Свидетель К.

Юнец спросил у старика:

“Прав я или нет?
Счастливая течет река,
Прекрасен жизни свет!”
Старик ответил, морща нос:
“Река иссохнет, друг;
И свет, тот, что тебя принес,
Потом погаснет вдруг”.

Свидетель-старик. Старость (задумывается). В тринадцать лет о старости? Впрочем, о старости только в старости не странно, а в остальном — хоть в тринадцать, хоть в сорок пять...

Когда я стану маленькой старушкой
И кровь моя остынет навсегда,
Не будет больше ни прекрасной дружбы,
Любви не будет больше никогда.

Лицо исчезнет, и исчезнут руки,
Я буду жизнь тихо доживать.
И, зная, что чем дальше — больше муки,
Кричать я буду: “Мне не нужно умирать!”

Бессмысленным все станет, безнадежным,
И от беспомощности зло узнаю я.
Все будет мрачно. И лишь только книги
Сумеют в тот момент спасти меня.

Третье лицо во время перерыва сидит неподвижно.

Истец и Ответчик молча играют в кости. Ответчик, как всегда, выигрывает.

Входит Секретарь судебного заседания.

Секретарь судебного заседания. Встать, суд идет!

Все встают. Входит Судья.

Судья. Заседание продолжается. Прошу всех садиться.

Все садятся.

Прошу высказаться Ответчика.

Ответчик. Мир большой, его сложно вынести. Я много думаю о свободе. Я думаю, школа — это несвобода. Я думаю, писать стихи — свобода. Когда я вырасту, у меня будет много другой свободы.

Истец. Ответчик, писать стихи — это единственная свобода, другой у тебя никогда не будет.

Ответчик. А приходить домой когда хочешь? А курить во дворе школы и не прятаться? Самому решать, куда потратить деньги? А ездить на дачу когда хочешь? Жить отдельно от мамы с папой?

Истец плачет.

Судья. Истец, не вносите сентиментальность в процессуальный дух, это моветон.

Ответчик бросает кости.

Истец. Дело в том, что я безумно влюблен в Ответчика. Из-за этого я ударил его ножом. Из-за этого я стыжусь его. А он, Ответчик, действительно ничего не знает обо мне. Я обречен на невзаимность и ничего, совершенно ничего не могу с этим поделать. Я хочу доказать ему, что я — рассудительнее, вижу мир полнее, играю социальную роль, пишу стихи, которые даже сравнить нельзя с его... Ну, об этом мы уже говорили. Я невозможно значительнее его и не понимаю, отчего же, отчего он постоянно выигрывает? Отчего он счастливее, отчего он не считает часы в днях, почему он может спокойно сказать себе: это завтра, каким образом он счастлив, просто написав плохой стишок, отчего он играет на гитаре и не думает о том, что занимается ерундой... Я только одного ему не могу простить: отношения к родителям. Почему отец его так невозможно раздражал? Он же любил его. Почему он отталкивал мать?

Судья. Кто-нибудь хочет высказаться?

Свидетель Щ. Тринадцать лет — ранний пубертатный возраст. Для каждого подростка характерны определенные типы реакций. В данном случае мы столкнулись с реакцией оппозиции, которая предполагает отрицательное отношение к лицам, имеющим над подростком власть, коими и являются родители...

Ответчик. Я думаю, что родители — это несвобода.

Истец. Ты идиот.

Ответчик. Я тебя не знаю.

Истец. Ты будешь невероятно жалеть, казнить себя перед сном, плакать, думая о том, что твоя мать когда-нибудь умрет, а ты — ты делал ее несчастной.

Ответчик. Я устал, я тебя не знаю.

Судья. Прекратите диалог! Мы должны прийти к консенсусу, участники процесса устали и мечтают выпить чаю.

Истец. Все, что у тебя есть сейчас, — это банальные штампы, которые ты употребляешь в своих так называемых стихах. Ты, войдя в подростковый возраст, стал думать штампами, где ты этого набрался? В детстве ты был значительно свободнее в мыслях. Ты пройдешь через это и подумаешь, что обязан был переварить существующие стандарты, чтобы прийти к себе. Но ты сейчас считаешь, будто мыслишь безумно оригинально, ты сейчас, дурак такой, счастлив в своих мыслях, а я, понимаешь, я умнее тебя во сто крат, и я — несчастен, вырываю по волоску собственные брови, потому что не способен на то, на что способен ты. Ты разделяешь мир на два цвета, не различая оттенков, у тебя генетический дефект, возрастной порок зрения. Ты мыслишь громадными категориями, ни черта не понимаешь в свободе, которой так жаждешь, ты ее только интуитивно чуешь, как собака. Тебе мама постоянно говорит, что мир — это не белое и черное, а серое в основном. И ты приходишь к тому, что мама, видимо, глупа, и ничуть не задумываешься о том, что глуп, вероятно, ты. Несмотря на это, ты настолько умен, что меня от твоих мозгов тошнит. Все, что ты переживаешь, — подлинно: ты подлинно страдаешь, не имея для того реальных причин, ты подлинно счастлив, имея для этого все, ты читаешь так, как я никогда уже не смогу читать — отдаваясь книге полностью, не желая ее окончания, уходя в нее, проживая ее. Ты живешь во мне, хотя давно умер вместе со своим миром девяностых, нет тебя, твои рюкзаки и куртки давно сгнили на городских свалках, а компьютер “Спектрум” стал музейным раритетом. Но ты живешь во мне и требуешь свободы и любви к себе, и я люблю, но стыжусь тебя и виню себя в том, что ты был именно таким, а не каким-то другим. Я хочу, чтобы ты дал мне силы примириться с тобой, и хочу, чтобы ты тоже полюбил меня.

Ответчик. Я тебя не знаю.

Истец в отчаянии роняет кости. Ответчик снова выигрывает.

Судья. Мнение Третьего лица?

Третье лицо. Я — всего лишь наблюдатель и не имею никакого права вмешиваться. У меня нет чувств и эмоций — только голое зрение и мысль. Моя мысль созерцательна, я не выношу никаких суждений. В мое тело встроены часы, и я бью в гонг, когда приходит время. Время приходит не с моей подачи.

Судья. Свидетели?

Свидетель-старик. Истец и Ответчик должны прекратить играть друг с другом.

Свидетель К. Кажется, что все забыли о стихах. Тут некоторые читали в перерыве...

Судья. Ах да, процесс-то о стихах. Истец? Ответчик?

Истец. То, что я сейчас пишу, из него выросло... Я больше не вижу смысла в иске.

Судья. Вы хотите сказать, что отзываете исковое заявление?

Истец. Совершенно верно.

Судья. Судебное заседание заканчивается без принятия решения в связи с тем, что Истец отозвал исковое заявление. Есть ли возражения в зале? Ответчик?

Ответчик. По дороге домой я дважды описался. Я стесняюсь ходить в школьный туалет, там нет перегородок, все видно. На улице было холодно, я зашел в домашний подъезд и описался, чуть-чуть не дойдя до своего третьего этажа. С меня текло, мама смотрела — открыла дверь, воскликнула: “С тебя течет!” Истец — только мечта, фантазия моя. Я считаю смешным суд с фантазией и хочу, чтобы меня оставили в покое. Я устал.

Истец. По дороге домой мы дважды обмочились. Он говорит об этом, чтобы его пожалели. Ему за это не стыдно, а мне — да. Почему я должен отвечать за все его просчеты? Он выиграл все партии в кости. Он выиграл суд, потому что я отступил и сдался. А он бы мог еще целую вечность стоять тут, со своей косичкой-бубликом, в голубой курточке, с красным рюкзачком, и твердить: “Я его не знаю, я его не знаю, я его не знаю”. Его не волнует время. Он совершенно свободен. Он — моя абсолютная, самая трагическая, бесконечная любовь.

Судья. Это уже переходит всякие рамки. Стилистика хромает. Пафос избыточен. Истец, такой прощальной речью вы хотите окончить главу судебного заседания? Окститесь.

Истец. Это — моя реплика, просто моя реплика, вот и все!

Ответчик. Я его не знаю.

Судья (бросает кости). Судебное заседание окончено.

Занавес.

5

Тишина

За лето можно вырасти на двадцать сантиметров, если быть мальчиком. Я не мальчик, но вырасти должна была и выросла: на двадцать дней первой любви.

Д. приехал из Ростова на дачу в Харьковскую область к родственникам. Я знала Д. намного раньше: когда ему было одиннадцать, а мне — десять, мы носились по дачным окрестностям с водяными пистолетами. Заборы в то время еще построить не успели, поэтому для беготни перед нами открывался целый мир. Повсюду на участках располагались водопроводные трубы с краниками, из которых можно было заряжать оружие. Как-то случайно мы оказались у одного и того же краника, когда я внезапно выбежала из-за угла, и завопили от неожиданности и азарта.

При нашей следующей встрече мы оба состарились на четыре года и уже не бегали, а прогуливались.

Я первой призналась Д. в любви, стоя на повороте дороги возле белого кирпичного туалета. Участком владел нападающий местной футбольной команды, и у него был забор. Мы сидели на заборе, и Д. невероятно долго говорил мне что-то невыносимо важное о себе, а после сказал, что магически сотрет из памяти все услышанное мной. И я ничего не помню из этого разговора, кроме того, что он признался в любви в ответ.

В день моего приезда и встречи с Д. мы проговорили всю ночь, а утром, как только рассвело, ушли и позже сидели на берегу водохранилища, а он продолжал рассказывать о белой магии, которую практиковал. “Энергию, — говорил он, — можно видеть. Посмотри вот так и вот так... Видишь эти падающие точки? Ты можешь вобрать их в себя, если попросишь мир об этом”. И я смотрела на миллиарды мерцающих в воздухе точек.

Мне очень нравилось обниматься и ходить взявшись за руки, а целоваться — нет. За двадцать дней мы поцеловались одиннадцать раз.

На даче Д. отдыхал с младшей сестрой, при которой мы однажды, лежа на траве, обнимались. Бабушке она сказала, что на берегу мы занимались любовью. Родственники стали бояться, что мы друг друга трахнем, и желали прекратить это безобразие, то есть нас.

Мы и не помышляли о сексе. Ежедневная рыбалка, окунь, обниматься.

Д. оставался еще на день, и еще на день, и еще, пока родственники не купили билет до Ростова без его ведома. Об отъезде и он, и я узнали в утро того же дня. Не помню, что мы делали в последний день. Вероятно, гуляли. Поцеловались в тамбуре дачного дома. Я смотрела на отъезжающую машину из окна второго этажа, меня тошнило. После — холодный душ в одежде, и не разобрать — где слезы, а где вода.

Он обещал приехать в августе, я ждала его каждый день, но он не появился. Осенью мы несколько раз созванивались и говорили о его приезде, потом звонки прекратились. Каким-то магическим образом невозможно было с моей стороны пробиться через “восьмерку” — каждый раз слышались короткие гудки. Я писала ему несколько писем, последнее, кажется, зимой. Ответа не было.

Нарушу хронологию повести ради окончания сюжета: будучи студенткой четвертого курса, я получила письмо от Д., в котором он рассказал, что по возвращении в Ростов собирался ехать ко мне в конце августа, но его не пустила мать; а в сентябре, когда мы перестали созваниваться, его мать передала ему якобы мои слова, что все это не имело для меня никакого значения и я в Харькове замечательно развлекаюсь, даже не вспоминая о нем... Я верил в это, а теперь хочу, чтобы ты сама подтвердила. И если это правда, то прости меня за это письмо, а если нет... то пусть это останется на совести тех людей, которые растоптали впервые распустившийся цветок. Я женат уже два года. В моем сердце есть уголок, который навсегда останется только твоим. Я не получал от тебя ни одного письма и теперь хочу знать, писала ли ты мне, или же письма просто не доходили до моих рук…

Тыгыдым-тыгыдым, это вовсе не трогательный русский сериал, нет! Это не сентиментальный женский роман, это, знаете ли, правда жизни.

Я ответила. Что все неправда, что я выплакала все глаза, что я ему писала, а письма от него спрятали и прочее, и прочее. Ответа не было. Я написала все еще раз, но с меньшим пылом, поскольку он был растрачен на первое письмо. Ответа по-прежнему не было.

А зимой 2002 года у меня появился модем, вместе с ним — домашний Интернет. Регулярно я искала в сети Д. Д., пересматривала тысячи ссылок с его именем, но они были не о нем, потому что он — однофамилец одного известного поэта.

Через год или чуть больше я его нашла.

Д. Д. теперь есть в контакт-листе моей аськи. Мы разговаривали всего раза три или четыре, половина слов ушла на закрытие гештальта. Он сказал мне, что, оказывается, очень даже представлял меня без одежды, но страшно боялся, и если бы вдруг что-то зашло дальше простых объятий и поцелуев, то он ничего не смог бы. Я сказала, что ни о чем таком не думала тогда, я была все-таки младше на год.

Зато его родственники развели нас по разным городам, поскольку считали, что мы трахаемся и — не дай бог — сделаем ранних детей.

После его отъезда с дачи мы не виделись никогда.

P. S. Эта глава называется “Тишина”, потому что в ней автор, находясь в тишине, рассказывает о чем-то очень сентиментальном для того, чтобы собраться с силами и снова прыгнуть в шум повести о детстве — в шум десятого класса, начавшегося после лета первой любви. В тишине нам необходимо понять, что ребенок за несколько месяцев существенно вырос. Он уже способен на серьезные чувства, а не на тыкание американскими карандашиками.

 

6

Класс 10 “а”, лингвистический

Действующие лица:

Первый.

Второй.

Пятеро в белых халатах.

Зеркало.

Третье лицо.

Темная сцена. В центре — белый стол. На столе — пепельница, полная окурков. За столом сидят трое. Первый очень живой, ярко освещен, в полосатой футболке цвета хаки, синих джинсах и черных ботинках, его брови в беспорядке, наполовину стерты. В правой руке — сигарета, на столе перед ним — ноутбук. Левой рукой он периодически потирает брови. Второй — немного в полумраке, в белом трико. Он совершенно ясный, но иногда подводит. С ним нельзя спорить, но Первый спорит. Третий — Третье лицо. Его не вид-

но, но о его присутствии известно обоим.

Первый. Я не могу так написать, это мемуаристика, терпеть этот жанр не могу. Меня раздражают люди, которые читают мемуары, а те, кто их пишет, — приводят в бешенство. Ну, кроме Лидии Гинзбург.

Второй. Я показываю то, что есть, никуда от этого не денешься. Ты подсел к ней за парту, парта была четвертой в первом ряду, Л. сидела одна. Ты подошел и спросил: “Можно к тебе?” Потому что ты каждый год пересаживался за новую парту. Было так.

Первый. Ну да, я каждый год менял… Как это сказала А. С.? Что-то менял. Декорации? Да ну, нет. Сцену? А. С. сказала как-то очень удачно.

Второй. А. С. сказала: “Мне нравится, что Настя каждый год меняет сценарий”.

Первый. Нет, она вовсе не так сказала. Вот все-таки ты коварный, все у тебя какие-то наложения: то хронологию перепутаешь, то персонажей, то картинка из другого года проникнет или слово не то...

Второй. Откуда ты знаешь? У тебя же нет ничего, кроме меня. То, как факт сохранился во мне, является по его прошествии — объективностью.

Первый. Я просто чувствую, что с тобой что-то не так. Однако мне нужно писать. (Что-то набирает на компьютере.)

Второй. Итак, ты подсел к ней за парту. Общение началось с приколов, вы много шутили и смеялись, завели специальный зеленый блокнотик для того, чтобы записывать в него смешное. Ты писал первые две строчки забавного стишка — она следующие две, или наоборот. Вы довольно много так исписали, пока общение не перешло на уровень откровенности. Вы вместе уходили из школы после уроков: ты уже ничего не прогуливал, ты совсем не был похож на себя в девятом классе. Вы выходили вместе, ты курил, вы стояли или сидели и разговаривали. В один из таких дней ты подумал о том, что вот уже можно заводить откровенный разговор. Позже вы стояли около подъезда, опершись на железные поручни, и она рассказывала тебе о себе сокровенное. С тех пор вы постоянно делились сокровенным.

Первый. Я чувствую, что ты все говоришь правильно. Но ответь, чем мы сейчас занимаемся? Пишем повесть? Или же решаем психологические задачи?

Третье лицо. Вы не вправе думать об этом.

Первый и Второй смущенно замолкают. Слышен щелчок зажигалки. Первый глубоко затя-

гивается. Где-то за сценой периодически слышен шум проезжающих автомобилей.

Первый. Ты живой?

Второй. Я есть.

Первый. И я. Невероятно страшно каждый раз, когда он что-то произносит. Впрочем, оттого, что он постоянно слушает, не менее страшно. Или не страшно...

Второй. Раньше было страшно.

Первый. Да, раньше. В этом ты, кажется, прав. А теперь что же? Как называется это чувство? У меня есть указательный палец на руке... Точно, это как чувствовать, что у меня есть указательный палец на руке. Да, это как знать о собственном пальце.

Второй. Это новое. Я запоминаю.

Первый. Да ну, новое? Хорошо... Это как… (Обжигается сигаретой.) Черт возьми!

Второй. Ты раньше обжигался так всего пару раз.

Первый. Ты во всем виноват.

Второй. Ты меня любишь.

Первый. Ненавижу тебя. Три года жизни можно вместить в одну небольшую повесть — в этом только твоя вина. Я хочу, чтобы ты не позволял мне терять вечера, дни, месяцы, где они, скажи мне?

Второй. Внутри. Ты сам ничего не хочешь о них знать.

Первый. Когда я писал главу о девятом классе и стал смотреть внутрь, то ты действительно показал мне что-то такое, о чем я думал, что не знал.

Второй. Ты всегда грешил на меня.

Первый. Мне страшно, так страшно смотреть внутрь... Я боюсь того, что остается за пределами повести. Знаешь, я чувствую, будто вода смыкается надо мной. (Роняет пепел на пол.) Вот же блин!

Второй. Такое ты часто делаешь. Осенью десятого класса ты уронил пепел на черные джинсы, и она отряхивала его, рукой по штанинам, а ты — замирал от счастья и хотел ронять его, и ронять, и ронять еще. Вы ходили в оперный театр на представление, которое не сохранилось. Вы стояли на одном из этажей в конце коридора, возле окна, и внизу был виден освещенный город. Вы стояли друг напротив друга в совершенной тишине, существовал только ее голос, ее разговор. Ты замирал. Тебя заливало. Ты все понял, но не мог назвать.

Первый пишет.

Она говорила тебе, что это — прекрасная, чистая дружба и что так невероятно прекрасно — любить единственного друга. Ты был недотрогой в черном свитере и черных джинсах, ты тогда любил все черное, хотел быть похожим на этих мрачных друзей “Битлз” из Гамбурга, а может быть, не хотел — просто носил только черное. К тебе нельзя было прикасаться, ты прятался в себя, как улитка, в то же время — выползал навстречу ей, как червяк — ливню. И она первая обнимала тебя. А ты, как в поцелуе с С. П., не отвечал. Руки твои висели вдоль тела, как плети, сердце колотилось с бешеной скоростью, ты закрывал глаза и летал в миллиардах сверкающих точек. И она говорила тебе, что совершенно нормально для друзей — делиться теплом друг с другом физически, а не только духовно, что это нормально — sharing feelings4. А ты построил для нее постамент и соорудил красивейшего идола. Вы гасили свет, включали медленную американскую музыку — что было тогда? “Don’t You Cry” “Guns’n’Roses”5. И ты в темноте поклонялся ей, пока она обнимала тебя, а руки твои висели как плети, ты жадно вдыхал ее запах. И вы говорили друг другу: мы — друзья, такой дружбы еще не существовало в мире. Вы много говорили о том, что такое друг, как это, когда есть человек, к которому можно прийти. Ты жил встречами с ней. Ты, прирожденная сова, просыпался в семь утра и, оттого что был полон эмоций, совершенно не хотел спать, торопился в школу и судил прошедший день по тому, как вы сегодня были с ней.

Первый делает паузу. Прикуривает. Затягивается. Выдыхает. Встает из-за стола и начинает

прохаживаться по сцене. За ним следует свет.

Первый. Это — повесть, написанная в форме пьесы, с элементами дневниковых записей в жанре нон-фикшн и вставками тишины. Я слышу жизнь, она самостоятельно выбирает для себя словесную форму. Чего больше в ней? Пьесы, дневника или тишины? Неужели повесть полностью отражает меня? Неужели я такой? Почему я решил вспомнить о себе именно теперь, когда мне двадцать пять? Хватит ли мне сил для того, чтобы наконец принять себя?

Внезапно на сцене появляются Пятеро в белых халатах. Они вносят огромное зеркало. Устанавливают его на сцене. Двое располагаются слева от зеркала, двое — справа,

один — сзади. Первый подходит к зеркалу.

Здесь столько людей, господи, столько людей! Кто они мне? Почему я не вижу их лиц? Почему я думаю о них по вечерам? Почему они молчат? Почему вы молчите?!

Пятеро в белых халатах стоят неподвижно.

(Смотря в зеркало.) Во что я превратил свои брови? (Приближается к зеркалу.) Не фонтан. Интересно, люди думают, что я их брею? Или знают, что вырываю? Эй, люди! Есть вам дело до моих бровей?

Пятеро в белых халатах стоят неподвижно.

(Продолжает смотреть в зеркало, разворачивается чуть боком.) Живот полноват. Жирный, жирный живот. (Создает руками складку живота, прижимает части складки друг к другу.) На жопу похоже. (Лезет пальцем в пупок. Нюхает.) Немытая жопа. (Смотрит на Пятерых в белых халатах).

Пятеро в белых халатах стоят неподвижно.

(Продолжает смотреть в зеркало.) Шесть утра — подъем. Семь десять — метро. Семь тридцать пять — трамвай. Семь пятьдесят — кабинет. Восемь утра — планерка. Экспертизы амбулаторные, стационарные… (Стучит в зеркало.) Эй, у тебя глаза горят! Ты бежишь, не успеваешь оглянуться, задуматься, остановиться, вдохнуть. Что ты делаешь со своей памятью? Что ты о себе помнишь? Что ты о себе знаешь? Как тебя зовут? Куда ты летишь? Вдохни, ну, дыши, родной, дыши, дорогой...

Пятеро в белых халатах кладут зеркало на пол. После чего стоят неподвижно. Первый склоняется над зеркалом и начинает проводить отражению искусственное дыхание и наружный массаж сердца. С искусственным дыханием все получается, а с массажем сердца —

нет.

В любом случае прикасаешься к своим рукам.

Пауза.

Просто на сердце тоже надо подышать. (Дышит на зеркало. Зеркало запотевает.)

Сердце без воздуха замерзает. Вот так бежишь куда-то, каждый день бежишь, делаешь что-то, массу суетных дел, и в потоке их — ни одного лишнего вдоха, и все вроде бы получается, а сердце-то что? (Садится возле зеркала по-турецки. Смотрит вниз на отражение.) Понимаешь, родной, мы с тобой обязательно изменимся, если доживем до утра. Мне бы только тебя догнать. Ты бежишь так быстро, что научился чувствовать смысл фразы, которую часто в детстве повторяла мама, она цитировала какого-то своего сотрудника: “Не успеешь оглянуться — зима-лето, зима-лето...” Теперь я смотрю на тебя, дышу на тебя и говорю: “Здравствуй!” А ты смотришь на меня своими горящими глазами и прячешься так, как от Л.: так твои руки висели вдоль тела, как плети, но она же тебя вытянула, и я смогу, обязательно, я тебя спасу, и мы будем вместе с тобой дышать. Ты неплохой на самом деле, просто очень маленький, тебя нужно иногда держать в ладошках, чтобы ты знал — быть маленьким не так уж и плохо. Как же глаза у тебя горят! (Затягивается и закрывает глаза. О чем-то думает. Дышит.)

В это время Пятеро в белых халатах уносят зеркало. Первый докуривает и поднимается

с пола. Медленно возвращается к столу. Смотрит на Второго.

Второй. Я все запомнил.

Первый. Давай допишем главу. Говори как есть.

Второй. Ты настолько помешался на моментах объятий, что готов был ради них на любые сумасшедшие выходки. Нам хотелось бы думать, что выходки были тебе неприятны, но это не так: ты наслаждался. Надел маску и стал играть. Начал управлять человеком для того, чтобы добиться своего. Она тоже управляла тобой: ты перенимал от нее мысли, которых не хотел. О смысле жизни, например, и о самоубийстве. Ты никогда не хотел покончить с собой, но был рад рассуждать об этом с ней, если она тебя за это обнимет. Она заразила этими мыслями многих одноклассниц. Дома маме ты кричал ее слова: “Вы серость, все ничтожества, толпа!” Ты сидел дома за столом и острой иглой циркуля рисовал на левом запястье линию пореза: ты точно знал, зачем это делаешь. Завтра ты придешь в школу и покажешь ей это. Прямо на уроке. Она еле-еле сдержится, а спустя какое-то время будет плакать в туалете. После школы вы вместе пойдете куда-то, где она будет обнимать тебя, любить и уговаривать пожить еще немного ради вашей чистой дружбы. Ты писал ей записки накануне вечером — готовил их, будто домашние задания, огромные монологи о внутренних страданиях. Однажды ты написал, что считаешь себя полным дерьмом, а она — это было, кажется, весной — говорила, что это не так. И кажется, тогда ты в первый раз сказал вслух, что любишь ее.

Первый. Мне кажется, что мы и раньше объяснялись в любви. Впрочем, я не уверен, скорее не объяснялись. Объяснялись в дружбе — это точно.

Второй. На какой-то дискотеке — кто знает, какой это был школьный праздник и когда он был, вероятно, осенью или зимой — ты стоял возле стены и не отрываясь следил за тем, как она танцует, а сам никогда не танцевал. Перед сном ты бредил ее телом. Впрочем, это случилось уже в одиннадцатом классе, а не в десятом, не будем забегать вперед. Впервые вы прямо заговорили о том, что происходит, в мае десятого класса. Ты написал ей в записке: “It seems to me, that I feel sexual passion, when you hold me tight”6. Ты мог написать это только по-английски: ты защищался этим языком, для тебя он был равносилен молчанию. Вы сидели у нее в комнате, слушали “Юнону и Авось” и смотрели друг на друга долгое время неотрывно, кажется, ты что-то ей рассказывал до этого о магии, которой тебя учил Д. Кажется, вы пытались погрузиться в души друг друга с помощью магии. После этого вы стали переписываться, прямо там, сидя друг напротив друга. И она сказала тебе, что тоже чувствует это. Больше ничего не было. Ты писал свои записки, рисовал порезы на руках только для того, чтобы она тебя обняла. Причина этого отвратительна и мелка: ты просто боялся обнять ее первым. Ты не мог переступить через свой страх, свое стеснение. Тебя бесило, когда она обнималась с другими девочками на переменах — эти девчачьи никчемные объятия, которые не несли в себе ничего на самом деле и которые ты воспринимал как измену, потому что для тебя объятия с ней были равносильны сексу. А ты не мог смотреть, как она на переменах трахается со всеми. И ты умирал, и ругал ее, и честно писал о своей ревности, а она продолжала делать то же самое, потому что — ты с ней был мальчиком, о котором она думала, что ты девочка, а она с тобой была девочкой и думала о себе как о девочке. С другой стороны, все могло быть не так, и она, возможно, специально заставляла тебя ревновать, как большая женщина, которой нравится держать объект на привязи. Ты трясся весь от ее игрищ и ничего не мог с собой поделать. Сразу после окончания десятого класса, в начале летних каникул она должна была уезжать к бабушке в Тулу. Перед сном ты считал сначала месяцы, потом недели, а потом дни — сколько тебе еще осталось быть счастливым и когда ты умрешь от тоски. И она считала и писала об этом песни и стихи. Но все-таки уехала. А летом на даче ты был очень одинок и сжег все ее тетрадки со стихами, почему — мы с тобой не помним. Мы помним только, что были очень злыми на нее. Ах да, кажется, ты не получил ни одного ее письма и решил, что она забыла тебя. А она их писала, но почта — потеряла.

Первый. Я записал.

Второй. Напиши еще о том, как ты мог во всеуслышание говорить о любви к ней, всем одноклассницам и одноклассникам мог говорить. И как мальчик С. П. стал ухаживать за ней, а ты писал ему, что любишь его, для того чтобы он прекратил свои притязания на твой идол. Л. ты говорил, что ревнуешь, но она не понимала, кого именно, а потом ты ей все-таки рассказал, но она опять не поняла, а когда она поняла, мы не помним. И напиши еще, что она носила джинсы, которые ты называл красными и над которыми смеялся, потому что признавал только черный цвет. А еще расскажи о том, что вас сблизило: музыка это была, “Битлз”. Вы вдвоем разучивали их песни, играли дуэтом на гитарах и пели в два голоса. А еще расскажи о том, как она в то время, когда перестала играть с тобой, стала тебя раздражать: ты ходил к ней в гости через день на зимних каникулах, и она тянулась к тебе, совсем не причиняя боли, а ты устал от этого и не мог ее видеть, тебя трясло от раздражения, вы ссорились по любому поводу. А когда она чуть охладела и ослабила привязь, ты потянулся к ней, и раздражение ушло.

Первый. Я написал.

Второй. Есть еще записки.

Первый. О них не сейчас. Для записок просится совсем другая форма. (Затягивается. Убирает руки с ноутбука. Смотрит на часы.) Без двадцати минут девять. Яблок в этом году так много, как никогда.

Второй. Ты яблоки фотографировал и композицию составлял из веток и листьев...

Третье лицо. Шестая глава окончена.

Занавес.

 

7

Я вернулась от родителей с пакетом, полным школьных записок.

Я вышла из подъезда, мы встретились в кафе возле кинотеатра, совершили ритуал с твоими знакомыми — привет-привет, пока, ну все, мы пошли, и вот — дома нас встречают кошка и диван, который почти никогда не сложен.

Он сложен сейчас, потому что я должна была мыть полы, но смогла только подмести. Остальное время — часа два, а может быть, больше — я просто хожу по квартире и думаю о чем-то, и мне почему-то больно.

А в тот вечер было очень легко. Мы вывалили на диван все записки и читали их вместе, жевали маленькие сникерсы, пили чай. Преимущественно смеясь.

Тебя развеселили мои детские песенки — совсем детские, написанные в десятилетнем возрасте.

Она читает мои детские песни, смеясь.

Мы поехали оттуда, чтоб спросить: откуда?

Есть там Колумба привиденье, у него плохое поведенье. Он носит бутылки виски, едою заполненные миски. Он пугает маленьких детей словами: “Воробья убей”.

Она полюбила его, лицо его расцвело. Сказала мне: “Ты мне не нужен, готовь себе сам каждый ужин!”

Я никогда (2 р.) не буду лгать, когда стихи начну писать. Вам напишу я про любовь и про несчастье, про то, что в сердце у меня и у тебя.

Мы не знаем, куда нам податься, нам приюта нигде не дают. Мы одиноки, нам негде остаться, нам и квартиру не продают. Уже седеет моя голова, а мы всего лишь на улице пыльной, вот такая уж наша судьба, как я вижу, не жить нам в квартире!

Я комментирую: “Вот все-таки подростковый возраст — это такое неправильное что-то. Чем полнится голова подростка? Всякой, прости, хренью. Среди записок очень много подростковых стихов, но их просто скучно читать, а детские — не скучно, вот тебе, например, весело, и мне — весело. А подростковый трэш о смысле бытия... Зачем с человеком происходит такое?”

Она отвечает: “Ты сама сказала: это необходимо для того, чтобы прийти к себе”.

Я говорю: “В детстве мы и так у себя есть... Получается, что потом мы от себя уходим и снова возвращаемся”.

Перебираем школьные бумажки.

— О, а вот это — мое письмо Л. Она уехала к бабушке на летние каникулы после десятого класса.

5.06.1997. “Hi” действительно стало традицией, поэтому — hi. Я держусь. Днем — полная апатия, вечером — жуткая боль, но я решила, что гадость эту выдержу. Жизнь — как по расписанию. Проснулась, встала, походила, почитала, поела — и спать. И так every day7. Я не пью больше вообще, а думала, что тоннами это beer8 поглощать буду. Все наоборот. Я представить себе не могу, во что я превращусь за это время, когда каждый день силы уходят в никуда, а новых теперь взять неоткуда. Так как же я могу “turn off your mind, relax and float down stream”?9 Ты сама знаешь, что никак. Мне ужасно, безумно тебя не хватает, я будто части себя лишилась. У меня никак не выйдет тебе ничего прикольного написать, потому что мне совсем не прикольно. “Разбита, как прозрачная сетка стекла” — так я писала?

P. S. Никогда не зарекайся. Время и расстояние — жуткие штуки, они одним махом все уничтожают, поэтому храни your love10 изо всех сил, чтобы был еще подобный год. Я буду делать то же, и сейчас я люблю тебя даже сильнее, чем когда мы вместе.

P. P. S. Твоя мама мне сказала, чтобы я называла тебя исключительно Е. Н., что ж, теперь ты так и будешь называться.

 

8

Записки на уроках. 1996 — 1997

Действующие лица:

Бумага.

Я. — мои четырнадцати- и пятнадцатилетние слова.

Л. — четырнадцати- и пятнадцатилетние слова Л.

Д. — пятнадцатилетние слова Д., соседки по парте Л.

Записка

Я. Ты мне не можешь сказать, отчего так пусто?

Л. Потому что нет ничего. Все — иллюзии. Только почему-то очень болезненные иллюзии, хотя и боль — иллюзия... Вот и все.

Я. А почему мне кажется каждый раз, когда я с тобой прощаюсь, что я больше никогда тебя не увижу?

Л. Это у тебя спросить нужно. Кстати, тебе не кажется, что ты перегибаешь палку? Это вообще всего касается.

Я. Я хочу сдохнуть. И не думаю о том, перегибаю я палку или нет. И в чем конкретно?

Л. Если забывать, то так, чтобы уже не вспомнить; если любить, то с ума сходить по любому поводу; если страдать, то так, чтобы резать вены... А насчет сдохнуть — этого все хотят, только мало у кого получается.

Я. Так в этом палку перегибаю? Ты же знаешь, что такая я есть, и ничего с этим не поделаешь. Сама же в крайности впадаешь иногда, а у меня вся жизнь — крайность. Как говорит мама, я — “фатальный человек”. Разве это плохо — перегибать палку, тем более если иначе не можешь?

Л. Ужасно, я скоро в психбольницу попаду с твоей “фатальностью”. P. S. Если ты не прекратишь этот идиотизм со своей тупой ревностью, я с тобой поссорюсь, и надолго. Это просто свинское недоверие человеку! Это бред!!!

Записка

Я. In what situations do you need gentless and warmth?11

Л. Sometimes. When I need it, I hold you tight12.

Я. Ну, тогда это совсем не иногда.

Л. Что не “иногда”?

Я. Ну, ты писала в субботу, что иногда нуждаешься в нежности и т. п. А я прокомментировала. P. S. А мне все-таки это очень тяжело — to hold you tight13. Какой-то комплекс, тормоз. Хотя бывает, что это — единственное, чего я хочу в данный момент. Все-таки я дура.

Л. Точно.

Записка

Я. The day before yesterday, when you were holding me tight and asking to calm down, my pain flew away…14 На некоторое время. Но почему я должна переносить боль на твои плечи? Не тяжело ли это тебе? Может быть, это слишком? Может быть, мне стоит оставить ее внутри себя?

Л. Don’t tell nonsense! It’s ordinary for friends to share their pain with each other. It’s impossible to be another way15. P. S. Кстати, ты читала у Вересаева о Достоевском? Там есть прекрасные слова о любви. Мне бы не хотелось пересказывать, ты должна сама прочесть. Может быть, тогда ты перестанешь кричать, что ты “merde”16?

Я. ОК, предположим, что я не дерьмо. Как же я тогда могла специально причинять тебе боль?

Л. Короче, у этого Вересаева классно написано, что любовь по Достоевскому — это причинение страданий любимому существу; что без этого не может даже быть любви: чем больше, чем сильнее страдания, тем сильнее любовь. И это правда; почти везде у Достоевского встречается такая любовь, а ведь он был психологом?

Записка

Л. Svolotch.

Я. I like, when you call me so!17

Л. Cтранная. То тебе нравится, когда я тебя бью, то когда называю сволочью. Это ненормально.

Я. Нормально. Я чувствую себя немного униженной, и это кайф. Кайф (в своем роде) быть слегка униженной человеком, по которому с ума сходишь. Поэтому называй меня svolotch.

Записка

Я. Ты вчера в записке написала, что отдачи не видишь. Какая именно отдача тебе нужна?

Л. Меня добивает, что я вишу(сю) у тебя на шее, а ты сидишь в позе мыслителя!

Я. Что мне надо делать? Какая отдача? Ты мне точно объясни, потому что мне это внове и я просто не представляю, как себя вести!

Л. Не задавай silly questions18.

Я. Ну, ответь, я абсолютно честно тебя спрашиваю... Ты имеешь в виду, что я не должна сидеть в позе мыслителя, а наоборот, то есть просто отвечать тебе тем же? Если не это, то не знаю, что предположить.

Л. Блин, а что еще можно предположить?

Я. Блин, ты можешь написать: да или нет?

Л. Не морочь мне голову.

Я. Давай пиши. Только мне все-таки кажется, что это ненормально. Я не должна ничего чувствовать, но я чувствую. Isn’t it unnormal?19

Л. Людям, каждому человеку необходимы взаимоотношения не только на моральном уровне, но и на физическом: это абсолютно нормально. Необходимо чувствовать тепло не только духовное, но и физическое: матери и ребенку, мужчине и женщине, друзьям, наконец. Это естественная необходимость для всех существ.

Записка

Д. Л. мне говорила, что она никогда не встречалась с мальчиком.

Я. Мне она говорила другое.

Д. Она не умеет целоваться.

Я. Откуда ты знаешь?

Д. Л. любит кого-то, кого я не знаю. Мне бы хотелось, чтобы она мне рассказала о нем. Возможно, он умный.

Я. Она кого-то любит? Ты в этом уверена?

Д. Нет, но как бы она могла жить без любви?

Я. Это очень тяжело, она мне об этом много говорила, она несчастна, потому что никого не любит. Я тоже никого не люблю.

Д. Да, но вы можете найти кого-то?

Я. Совсем не обязательно любить какого-то парня, без этого можно и обойтись, главное — хотя бы кого-то любить, другой любовью, но любить. Я эту потребность удовлетворяю. Мне есть кого любить. И я довольна, что могу любить. Вот.

Д. Жизнь все-таки тупая! Сейчас, чтобы поступить, надо платить бог знает сколько денег! Работу трудно найти! А ты собираешься замуж? Хочешь?

Я. Если полюблю, выйду. А из-за денег — нет.

Д. Даже если он тебя будет любить и у него будет куча денег?

Я. Никогда не пожертвую своим счастьем.

Д. Счастьем? Ты думаешь, что, живя одна, ты будешь счастлива?

Я. С кем-то, кого буду любить!

Д. А если этого кого-то ты не встретишь?

Я. Ну что ж, я никогда не влюблюсь, что ли?

Д. Ты влюбишься, а он, может, будет с другой!

Я. Если бы да кабы... Зачем об этом думать сейчас? Я ни в чем не испытываю нужды... А так… Во мне полно любви, но не такой, как к парню. Другой.

Д. А Л.? Может, она в кого-то влюблена?

Я. Не знаю.

Записка

Я. Посмотри: неба нет вообще. Что-то такое вместо него пустое и безликое.

Л. Это как наша жизнь: ты заметила, что все время почти небо серое или его совсем нет? Так же, как природа забыла о том, что бывает голубое небо, мы забыли, что в жизни бывает счастье, в общем: как много значит в жизни красота, но где она? Она ушла, исчезла… Как солнце, согревающее нас, блеснет — и вновь утонет в серой бездне...

Я. Опять в серой бездне! Ты что, тоже хандришь?

Л. Я и не переставала. А что, может быть по-другому?

Я. Конечно может. Я в основном не хандрю, а на все плюю. Даже то, что у меня сейчас, хандрой вряд ли назовешь — все внутри раздавлено и сломано.

Л. Don’t you cry…20

Я. Я не плачу. Меня нет, так же как и неба нет. Вместо меня — одна большая пустота. Я не чувствую ничего. Однако у тебя есть замечательная способность придавать мне силы — я бы не смогла тут сидеть и прикалываться, если бы ты со мной не пошла вчера. Мне не по себе, что я изливаю это на тебя. Мне вчера хотелось упасть тебе на плечо и зарыдать. Но я решила, что это уже совсем ненормально и слишком.

Л. You are strange, because you make me open my soul, but you just never do it by yourself21.

Я. I want to open my soul, but something stops me just when I see you22.

Записка

Л. Я наконец поняла, что нам всем нужно: свобода. И не свобода в смерти, потому что ты действительно не знаешь, что там, но настоящая, реальная свобода. Я думала сегодня, что была бы счастлива путешествовать автостопом с друзьями, гитарами, жить как хочется, жечь костры в лесу, возле реки, и быть свободной, свободной, как природа вообще! Просто представь себе: иметь все, что ты хочешь, все, что тебе нужно, — и всегда свобода!

Я. Все правильно. Но свободу ты не сможешь получить — всегда что-то тормозит: родители, потом — семья и т. д. Но мы можем сделать кое-что, чтобы получить ее. Просто давай делать то, что хочется, — это сработает. Давай скажем всем: fuck off23! Это — маленькая свобода; но ты никогда не получишь то, о чем ты писала.

Л. Еще один год терпения — и ты сможешь делать все, что хочешь. Ты не будешь жить с родителями, все будет в твоих руках. Сейчас это только мечта, но позже она станет реальностью.

Я. I will fuck this day of orator, because I wanna do all I want. Isn’t it wrong?24

Л. Я уже написала: один год терпения. Все-таки он (Христос) был прав: ты проиграешь, если не примешь все, что уготовано тебе жизнью. Так что… прими это.

Я. To wait a whole year, yeah? Do you think of what you say? I don’t know even, if I’d be alive in a week, and you’re talking about a year!25

Занавес.

 

9

Класс 11 “а”, выпускной

Действующие лица:

А. А. — двадцатипятилетняя.

А. А. — шестнадцатилетняя в кино.

Невидимые голоса-комментаторы.

Кино 1997 — 1998 годов из ноутбука.

Огромная комната. Возле дальней стены стоит диван. Перед ним — пустое пространство,

линолеум. А. А. сидит на диване одна.

А. А. Летом после десятого класса мы на даче стали играть в свободу. Точнее, думаю, в свободу играла я, а все остальные — просто веселились. Мы гуляли по ночам с гитарой, покупали вино, самогон, пиво, орали Чижа, “ДДТ” и “Чайф”, напивались через день, а иногда — каждый день. Так началась большая беда: замаскировавшись вожделенной свободой, на самом же деле являясь дьяволом, тюрьмой, палачом. Я не умела выпить — только напиваться и, делая это, чувствовала себя свободной, взрослой, сильной, крутой.

А. А. достает ноутбук. Включает его. Заходит в папку: “my videos” — 11 а”. Открывает файл

“1sept.avi”. Изображение проецируется на стену.

Кино. Первое сентября. Небо серое, температура низкая. А. А. в черной куртке из кожзаменителя идет в школу. Она выглядит нервно.

А. А. Она выглядит нервно, поскольку страшно волнуется. Она мечтает о встрече с Л., но невероятно стесняется, уходит в себя. Она чего-то боится. Эмоций? Не знаю, она просто ужасно боится встречи. Но и ужасно хочет ее, этой встречи.

Кино. А. А. подходит к школе. Построение: линейка во дворе. Ученики стоят буквой “П”. Л. опаздывает. Л. появляется. Она выглядит очень хорошо. У нее зеленая куртка из кожзаменителя и макияж. Светлые волосы на косой пробор. Счастливый взгляд. Она подходит к А. А. и здоровается. А. А. опускает глаза, протягивает руку. Приветствует. И заговаривает с С. П., который стоит рядом. Игнорирует Л.

А. А. А. А. чуть не провалилась сквозь землю, она не смогла. Она не пережила эту встречу, она убежала, она трус и шут, А. А. — шут!

Невидимые голоса-комментаторы. А. А. — шут, шут, шут!

Кино. В классе. Они стоят возле парты и стараются не смотреть друг на друга. Л. грустна, А. А. мрачна. Л. предлагает пойти в “Тайфун” с компанией поесть мороженого и отметить первое сентября. А. А. говорит, что не может, так как опаздывает на бухаловку. Но Л. если хочет, может пойти с ними. Л. отказывается.

А. А. Она страшная дура, эта А. А., она натворила страшное!

Невидимые голоса-комментаторы. А. А. натворила страшное, страшное, страшное!

Кино. А. А. пьяная в жопу. Блюет на скамейке недалеко от школы. Вокруг ходят какие-то люди. А. А. постепенно трезвеет. В школе она говорит вахтеру, что чем-то отравилась. Кажется, за А. А. приходит мама. Л., вероятно, в “Тайфуне”.

Невидимые голоса-комментаторы. Такова встреча А. А., которая девочка будто мальчик, и Л., которая, несомненно, девочка, после долгой летней разлуки.

Воспроизведение файла заканчивается. А. А. ищет другой файл.

А. А. Тогда я говорила о том, что у меня новая и независимая личность. Крутая личность. Я выдержала три дня и написала ей записку. Кажется, я писала о любви. Или нет? Не знаю. В последующие месяцы — до марта — она играла со мной в кошки-мышки или люди-собачки: то приближала к себе, то отталкивала. Первые два месяца — только отталкивала, а я — я пыталась вернуть ее изо всех своих ограниченных сил. Школа меня волновать перестала. Уроками я не занималась: уделяла внимание только алгебре, геометрии, русскому языку и литературе, остальные предметы летели мимо, как пули шальные. Я все время носила плеер и эту черную кожаную куртку. Не помню, были ли пьянки. Наверное, были: я пребывала в образе. Крутого, мрачного и независимого подростка. Я была смешна.

Невидимые голоса-комментаторы. А. А. — шут, шут, шут!

А. А. находит файл “denrozhd_nov.avi”, запускает его, изображение проецируется на стену.

Кино. А. А. и ее мама подбирают подарки для Л. Это — книга, мягкая игрушка и красивый сувенир. А. А., М., Н., Д. идут на день рождения к Л. Она отмечает его дома. Все приходят, дарят подарки. А. А. ждет. Все стоят небольшим кружком. А. А. тоже, смущаясь, дарит подарки. Л. комментирует: “Так много всего!” Н., М., Д. кричат: “Поцелуй ее, поцелуй!” А. А. краснеет. Краснеет. Стоит. Смотрит вниз, потом вокруг. Целует Л. в щеку. Все кричат и аплодируют.

А. А. Было начало ноября.

Кино. А. А. постепенно напивается и на кухне зачем-то рассказывает подруге родителей Л. о том, что летом переспала с С., а тот ее бросил.

А. А. История про С. была полностью придумана, чтобы оправдать холодность встречи после летней разлуки. Я говорила, будто пришла в школу и очень переживала, не могла ничего, потому что он меня трахнул и бросил. Его не было. Я была девственна, как чистый лист. Но история сработала, и Л. подпустила меня к себе, до этого не делала ни шага навстречу.

Кино. А. А напивается, и все решают, что ей следует остаться ночевать у Л. Они спят на одном диване: Л. и А. А. Л. робко обнимает А. А. сзади. А. А. лежит на боку. Она не спит, но притворяется спящей.

А. А. А. А. мгновенно протрезвела. Она еле дышит, потому что боится упустить хотя бы секунду этой ночи.

Кино. А. А. обнимает Л. сзади. Обе делают вид, будто спят.

А. А. А. А. обняла Л., притворяясь спящей, иначе никогда не решилась бы. А потом, притворяясь сонной, она поцеловала Л. в шею — легко-легко.

Кино. Обе молчат. Л. стала дышать чаще.

А. А. Мы пролежали так до утра, обнимая друг друга и притворяясь спящими.

Воспроизведение файла заканчивается. А. А. находит другой файл. Запускает его:

“march_MAN.avi”.

А. А. Мы писали работы по русской литературе для конкурса среди учеников выпускных классов с пафосным названием “Малая академия наук”. Я писала работу по Цветаевой, а Л. — по Достоевскому. В какой-то момент — кажется, поздней осенью или зимой? скорее зимой — на школьной дискотеке я поняла, что хочу большего, чем просто объятия. Я стояла возле стены и наблюдала за танцующей Л. Смотрела на ее пластику, на ее летающие волосы. Перед сном она стояла у меня перед глазами, и я возбужденно вертелась на кровати. В январе мне исполнилось шестнадцать. Кажется, зимой я начала ее уговаривать поцеловаться. Она возражала, что это все испортит: у нас — чистая дружба, поцелуй опошлит ее. Она убеждала меня, что это аморально. Я говорила, что любовь не может быть аморальной.

Кино. Л. и А. А. слушают объявление результатов конкурса. Преподаватель говорит, что Л. заняла первое место, А. А. — второе. Они долго не могли выбрать — работы, по их мнению, равнозначны. Но А. А. поступает в медицинский, а Л. собирается идти в гуманитарную сферу. Поэтому места разделили так. А. А. вскрикивает: “Ура! Я хотела, чтобы было именно так”.

Кино. А. А. и Л. сидят на скамейке возле станции метро “Госпром”. Л. обнимает А. А.

А. А. По-настоящему Л. простила меня только в марте после конкурса. Она сказала какую-то глупость вроде “я не знала, что ты способна на такие жертвы”, она обнимала меня, я стеснялась и была совершенно счастлива.

Воспроизведение файла заканчивается. А. А. ищет следующий файл. “N_v_lesu.avi”.

Н. была моей одноклассницей, более взрослая, чем все мы, — старше, кажется, на полтора года. Она постоянно встречалась с мальчиком. Она знала все то, о чем мы только начали мечтать. В переписке мы пришли к тому, что хотели бы попробовать поцеловаться, выпили пива и поцеловались в лесу, недалеко от школы. Она была худой, с очень большой грудью. Я потрогала ее очень нерешительно. На правой ее груди был засос. Странно, файл не запускается.

В руках у А. А. появляется маленькая книга стихов “Бедные белые люди”.

Это — моя первая книга, изданная в 2005 году. Большинство стихов в ней написаны в 2004 году. Мы будем читать одно стихотворение вслух.

Невидимые голоса-комментаторы.

Август. Тонкие рожки троллейбуса, падая,
раздражают бороду с коричневым дипломатом.
Дама делает мелкие шажки
к выходу.
Манная каша сбегает. Л. сбегает. Лето сбегает.
Целый год мы ходили взявшись за руки.
Я выдумывал невероятные истории, чтобы добиться ее объятий.
Я не знал, что обнимать можно просто так.
Она знала. Мы отличались, потому что
просто с ней я был немножечко мальчиком, а она была девочкой,
думающей, что я девочка.
У меня до сих пор хранятся сотни школьных записок,
добрая половина которых — мои монологи:
то я писал, что размышляю о самоубийстве,
то назывался Ставрогиным, мечтающим укусить за нос
самого себя.
Когда директор вручал мне золотую медаль, он подмигнул.
Я был уверен в его невысказанных мыслях:
“Мы даем эту медаль тебе за твои больные фантазии,

рожденные ради момента утешения,
когда ты надевал собственную подругу, как платье,
которое никогда не носил, —
видимо, бессознательно компенсируя
и это желание, кроме безусловно главного”.
Я тогда покраснел, как замечания по поведению в моем дневнике,
но достойно кивнул и принял заслуженную награду.
Я — награжденный солдат белый, солдат черный.
Мы впервые поцеловались в мае, через полтора года после знакомства.
Я лежал посреди леса на прелых листьях и
рассыпбался на миллионы частей, из которых составлен мой пазл,
я собирался снова, я открыл для себя родинку на ее спине и прочие
местности, неизвестные географам,
порт моего Гамбурга заработал, я отчалил, я совершенно отчаялся.
Когда мы уходили оттуда, нас окликнул сзади подгнивший матрос —
он подглядывал за нами и теперь предлагал
повторить все то же, “дам десять долларов”.
“Мы не продаемся”, — ответил стойкий белый солдатик.
Я вспоминал это в августе, после того, как июльское солнце
растопило олово моего тела, и я больше не мог стоять.
С меня сняли мое — как я думал — единственное платье, я плакал,

как взрослый мужчина,

потом — с меня сняли второе платье, о котором я вовсе не знал, и я плакал,

как девочка,

но потом с меня сняли третье — и я стоял абсолютно голый
возле ее общежития, мне хотелось стыдиться — но мою наготу
не замечали:
ни персонаж с коричневым дипломатом, ни дама, ни Л.
Представляешь? Я принес себя в жертву, а этого никто не увидел.
Тогда мне открылось, что Жанна д’Aрк была счастливой женщиной.
Солдат черный в белой куртке из кожзаменителя
поздним летним вечером
лежит, дрожа, под общежитием в 602-м микрорайоне.
Вахтер говорит, что таких в строй не берут. Но я осаждаю противника,
и он поддается.
Я проникаю на кухню, вижу ее, она в ужасе — родители же проснутся,
мое олово переламывается пополам, и я падаю перед ней на колени:
“Не уезжай. Останься ради меня, ради моей жертвы. Я что-то сделаю.
Помнишь, я говорил тебе, что никогда не воспользуюсь косметикой, — так

вот,

сейчас я готов нарисовать большие черные стрелки,
перевести их назад, чтобы тыква стала каретой,
нарисовать свои губы алым, чтобы мой поцелуй оставлял след
и более не казался вымыслом,
напудриться до боевой раскраски и быть кислотным пугалом
в твоем огороде, все, что угодно, потому что
я не могу без тебя вот таким совершенно голым.
Экзюпери говорил —
мы в ответственности за тех, кого мы раздели
”.
А она терпеть не могла летчиков, а тем более летчиков-писателей.
Потому в тот вечер маленький мальчик стоял на берегу и наблюдал,
как в Гамбургском порту
посреди полного штиля
тонули все корабли.

А. А. Мы поцеловались в мае через полтора года после знакомства. На выпускном вечере мы целовались в физкультурной раздевалке. На общем концерте мы спели две песни: “Mon mиc а moi” Patricia Kaas26 и “She loves you” “Beatles”27. Вскоре после выпускного мы — ее родители, Л. и я — уехали в Алушту, где провели десять потрясающих дней: достойная кульминация школьного романа продолжительностью около двух лет. С начала мая каждый день после школы мы целовались в лесу. В июле на море мы целовались в постели по ночам, а через несколько дней она решилась стать совершенно моей. Дом располагался на высоком холме. Окно нашей комнаты выходило на восток. Из окна видны были крымские горы. Утром она стояла абсолютно голая перед окном, и ее силуэт освещало восходящее солнце.

 

10

Эпилог

Что происходит с подростком? Связано ли это с пробуждением сексуальности? Почему моя повесть о позднем детстве превратилась в историю школьной любви?

Мы помним, что возле персонажа Ренаты Литвиновой была найдена папка с протоколами, на одной стороне которых был задан вопрос о смысле жизни, а другая сторона была исписана одним словом-ответом: любовь.

Я склоняю голову перед всеми, кто воспел любовь как единственный смысл, ибо я пришла к тому же.

Общаясь со своей школьной памятью на протяжении трех недель, я поняла, что наиболее яркие, живые, эмоциональные воспоминания — это память любви. Дни без любви канули в небытие.

Вспомним вторую главу: принимая за аксиому утверждение о том, что жизнь имеет смысл, и приравнивая текст к жизни, мы на основании двух предпосылок без труда получаем другую аксиому: текст имеет смысл.

Если мы допускаем, что жизнь имеет смысл исключительно в любви, то и текст имеет смысл в любви. Противореча законам формальной логики, мы, расширяя утверждение, получаем: жизньтекст (искусство)любовь.

 

1 “Вчера” (англ.). Песня “Битлз”.

2 На это может потребоваться несколько минут (англ.).

3 Во время данного процесса произошла непонятная ошибка (англ.).

4 Делиться чувствами (англ.).

5 “Не плачь” (англ.) Лирическая песня американской рок-группы “Ганз-н-Роузес”.

6 Мне кажется, когда ты меня обнимаешь, я испытываю сексуальное волнение (англ.).

7 Каждый день (англ.).

8 Пиво (англ.).

9 Отключить разум, расслабиться и плыть по течению (англ.). Цитируется песня “Битлз”.

10 Твою любовь (англ.).

11 В каких ситуациях тебе нужны нежность и тепло? (англ.)

12 Иногда. Когда мне это нужно, я тебя обнимаю (англ.).

13 Обнимать тебя (англ.).

14 Позавчера, когда ты обнимала меня и успокаивала, боль улетела… (англ.)

15 Не говори ерунды! Для друзей нормально разделять боль друг друга. Иначе невозможно (англ.).

16 Дерьмо (франц.).

17 Мне нравится, когда ты так меня называешь! (англ.)

18 Глупых вопросов (англ.).

19 Разве это не ненормально? (англ.)

20 Не плачь… (англ.)

21 Ты странная, потому что заставляешь меня открывать душу, а сама никогда этого не делаешь (англ.).

22 Я хочу открыть свою душу, но что-то останавливает меня, как только я тебя вижу (англ.).

23 На месте этого знаменитого английского выражения может быть любая русская инвективная лексика, примерно соответствующая смыслу “подите вон”. Переводить это выражение как “отвалите” или каким-либо другим способом кажется автору неправомерным сужением смыслового поля.

24 Я скажу “подите вон” дню оратора, потому что хочу делать все, что мне хочется. Это неправильно? (англ.)

25 Ждать целый год, да? Ты думаешь, что говоришь? Я не знаю даже, буду ли жива через неделю, а ты говоришь о годе! (англ.)

26 “Мой мужчина” Патрисии Каас (франц.).

27 “Она любит тебя” “Битлз” (англ.).

Версия для печати