Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2008, 2

Краевая задача

стихи

Губайловский Владимир Алексеевич — поэт, прозаик, критик, эссеист. Родился в 1960 году. Выпускник мехмата МГУ. Живет в Москве.

Ялта

Горы — городу противовес,
как герою молчание хора.
И сосет древесину небес
червоточина фуникулера.

 

*     *

  *

Он умрет от цирроза,
очень рано умрет.
Это — грустная проза,
если доктор не врет.
Он загнется от рака,
рака толстой кишки.
Эким боком, однако,
нам выходят стишки.

 

*     *

  *

Две девочки на фотоснимке.
Машины катятся по Минке
от Кубинки куда-то вдаль,
а жизни почему-то жаль.
Ведь в ней когда-то было что-то,
с чем расставаться неохота.
Припомнить только тяжело,
а время, в общем, истекло.

 

*     *

  *

Я уже не справляюсь с самим собой,
посылаю, как бабушка на разбой
посылала пирата. К чертям собачьим
уходи. Поиграй на зубах, на губе.
Путь из пункта А и до пункта Б
переобозначим.

Ощущенье вибрации тонких стен
или кровоток по развилкам вен
омерзительны, словно приступ астмы.
Задохнувшийся тяжким кашлем пророк
что-то невразумительное предрек
в граммофонный раструб.

Дальше будет хуже. Ты уж поверь.
В темноту террасы открыта дверь,
накурили, пустили холод.
Мучили фортепьяно, играли в преф,
засыпали вповалку, перегорев.
Ты тоже был молод.

Полно, был ли? так ли? когда и где?
Больно били капли вода по воде,
переезд заходился трелью…
Размягчается мозг, как горячий воск,
но физически страшно напиться в лоск,
страшно черного, как земля, похмелья.

Попытка есть пытка. Так повелось.
Пегий пепел полуседых волос.
Сколько месяцев ты не стригся?
Не помню, наверно, довольно давно.
За окном пространство-время черно,
как волна на Стиксе.

 

*     *

  *

А все-таки надежда теплится
на бытование глагола:
звук, замкнутый в строфе, колеблется,
в гортани тает -оро-, -оло-,
пока язык, живущий в колоколе,
раскачивается ударно,
и все, что зелено ли, молодо ли,
гуляет парками попарно,
и сталкиваются созвучия
с решеньем краевой задачи,
внезапным резонансом мучая —
и чуть не плача.

 

*     *

  *

Я всегда легко уходил от живых.
Я махнул рукой: “Что за дело до них?
Я все заново переиграю”.
Но потом наставал непрошеный миг,
и они возвращались ко мне, умирая.

 

Мое поколенье

Мише Бутову.

Мы пришли непоправимо рано.
Или поздно. Но не ко двору.
Воробьевы горы. Панорама
на промозглом мартовском ветру.

Жизнь крошилась, била и рябила.
Снег лежал как грязные бинты.
Если это было, это было
тем, что помню я и помнишь ты.

Помнишь молодые эти лица?
Замыслов туберкулезный чад.
Дорогие нам самоубийцы
рядом оглушительно молчат.

Столько горя в этой укоризне,
что слова текут в небытие.
Второпях отброшенные жизни —
страшное сокровище мое.

Хорошо свободное паденье,
жаль, недолго. В сторону реки
вырожденье наше — возрожденье
трудно поднимается с руки.

Может быть, еще не все в отстое?
Может статься, именно сейчас
наше солнце, мартовское, злое,
к жизни разворачивает нас.

Версия для печати