Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2008, 10

Терновник

Перевод Игоря Меламеда

В 1798 году предста-вители так называе-мой “озерной шко-лы”, поэты Уи-льям Ворд-с-ворт и Сэмюэль Тейлор Коль-ридж издали кни-гу “ЛИРИЧЕСКИЕ БАЛЛАДЫ” (“LYRICAL BALLADS”), куда, помимо самих бал-лад, вошли и небольшие сти-хотво-рения. Этот сборник, которому был предпослан спе-циаль-ный манифест, стал пер-вым памят-ником анг-лий-ско-го и чуть ли не европей-ско-го роман-тиз-ма в целом. В него вошли двадцать три про-изведения (в переизданиях — гораз-до больше), четыре из которых при-над-лежат Коль-рид-жу, остальные — Ворд-с-вор-ту.

Стихи из “ЛБ” в после-дующих переизданиях существен-но отличались от пер-вых редак-ций. Русские перевод-чики XIX — XX веков перелагали, разумеется, каноничес-кие (“посмерт-ные”) тек-с-ты, и соб-ствен-но переводов из “ЛБ” было немно-го. На-сто-ящее исключение — мно-гократно переведен-ная “Баллада о Старом Мо-ряке” Коль-рид-жа. На-пом-ним, что переводы этой бал-лады Ни-колаем Гу-милевым и Виль-гельмом Ле-виком издав-на счи-тают-ся шедев-рами рус-ско-го перевод-чес-кого насле-дия.

По-эту Игорю Ме-ламеду показалось интерес-ным и важ-ным позна-комить оте-чествен-ного читателя как раз с пер-воначальной вер-сией кни-ги, про-сла-вив-шей ее авторов, поэтому он и осу-ществил пол-ный рус-ский перевод “Ли-ричес-ких бал-лад” с ори-гинала (кни-га-билингва готовит-ся к печати в издательстве “Время”). Публикуе-мая ниже “The Thorn” Уи-льяма Ворд-с-вор-та была в свое вре-мя переведена Ан-д-реем Сергее-вым и под назва-нием “Терн” опубликована в зна-менитой антологии “По-эзия анг-лий-ско-го роман-тиз-ма”. Пред-лагае-мый читателю новый перевод все-мир-но известной бал-лады осу-ществ-лен Игорем Ме-ламедом по редак-ции 1798 года.

 

I

Тернов-ник этот стар, да так,
Что и представить мудрено,
Как он в былое время цвел, —
Он поседел давно.
Он ростом с малое дитя,
Но все не гнется, ветхий куст.
Листвы лишен, шипов лишен,
Упорством цепких сучьев он
Живет, угрюм и пуст.
И, словно камень иль утес,
Он весь лишайником оброс.

II

Как камень иль утес, его
По самый верх покрыл лишай,
На нем повис тяжелый мох,
Как скорбный урожай.
Терновник захватили мхи,
И он, несчастный, ими сжат
Так тесно, что тебе ясна
Их цель, а цель у них одна:
Они его хотят
Сровнять с землею поскорей,
Похоронить навеки в ней.

 

III

На горном гребне, в вышине,
Где ураган, могуч и зол,
Со свистом режет облака
И рушится на дол, —
Вблизи тропы отыщешь ты
Терновник старый без труда,
И мутный карликовый пруд
Ты тотчас обнаружишь тут —
Всегда в нем есть вода.
Я пруд легко измерить смог:
Три фута вдоль, два — поперек.

 

IV

И за терновником седым,
Шагах примерно в четырех,
Перед тобой предстанет холм,
Одетый в яркий мох.
Все краски мира, все цвета,
Какие только любит взор,
Увидишь на клочке земли,
Как будто руки фей сплели
Божественный узор.
Тот холм в полфута высотой
Сияет дивной красотой.

 

V

Ах, как приятны глазу здесь
Оливковый и алый цвет!
Таких ветвей, колосьев, звезд
В природе больше нет.
Терновник в старости своей
Непривлекателен и сер,
А холм, который так хорош,
С могилою ребенка схож —
Столь мал его размер.
Но я прекраснее могил
Еще нигде не находил.

 

VI

Но если б ты на ветхий куст,
На чудный холм хотел взглянуть,
Будь осторожен: не всегда
Пуститься можешь в путь.
Там часто женщина одна,
Закутанная в алый плащ,
Сидит меж маленьким холмом,
С могилой схожим, и прудом,
И раздается плач,
И слышен громкий стон ее:
“О, горе горькое мое!”

 

VII

И в ясный день, и в час ночной
Спешит страдалица туда.
Ее там знают все ветра
И каждая звезда.
Там близ терновника одна
Сидит она на вышине,
Когда чиста небес лазурь,
При грохоте свирепых бурь,
В морозной тишине.
И слышен, слышен плач ее:
“О, горе горькое мое!”

 

VIII

“Но объясни, зачем она
И в ясный день, и в час ночной
Взбирается на мрачный пик, —
И в дождь, и в снег, и в зной?
Зачем у дряхлого куста
Сидит она на вышине,
Когда чиста небес лазурь,
При грохоте свирепых бурь,
В морозной тишине?
Чем вызван этот скорбный стон?
Зачем не утихает он?”

 

IX

Не знаю: истина темна
И не известна никому.
Но если хочешь ты пойти
К чудесному холму,
Что с детскою могилой схож,
И посмотреть на куст, на пруд —
Удостоверься прежде в том,
Что женщина вернулась в дом,
А не тоскует тут,
Где ни единый человек
К ней не приблизится вовек.

X

“Но почему она сюда
И в ясный день, и в час ночной,
При всяком ветре держит путь,
Под всякою звездой?”
Я все, что знаю, расскажу,
Но это будет тщетный труд,
Коль сам ты в горы не пойдешь
И тот терновник не найдешь
И карликовый пруд.
Ты там верней отыщешь след
Трагедии минувших лет.

 

XI

Пока же ты не побывал
На этой мрачной вышине,
Тебе готов я рассказать
Все, что известно мне.
Уж двадцать лет прошло с тех пор,
Как полюбила Марта Рэй,
Как сердце девичье пленил
Ее приятель Стивен Хилл
И стал ей всех милей,
Как Марта счастлива была
И веселилась и цвела.

 

XII

И был назначен свадьбы день,
Но для нее не наступил:
Дал клятву верности другой
Бездумный Стивен Хилл.
Пошел изменник под венец
С другой избранницей своей.
И говорят, что этим днем
Жестоким вспыхнуло огнем
Сознанье Марты Рэй.
И, словно испепелена,
От горя высохла она.

 

XIII

Прошло полгода, лес еще
Шумел зеленою листвой,
А Марту потянуло ввысь
На гребень роковой.
Все видели, что в ней дитя,
Но тьмой был мозг ее объят,
Хотя от нестерпимых мук
Разумным становился вдруг
Ее печальный взгляд.
А тот, кто мог бы стать отцом,
Уж лучше был бы мертвецом!

XIV

Здесь до сих пор ведется спор,
Как бы могла воспринимать
В себе движенья малыша
Помешанная мать.
Еще прошедшим Рождеством
Нас уверял один старик,
Что Марта, ощутив дитя,
Как бы очнулась, обретя
Рассудок в тот же миг,
И Бог покой ее берег,
Покуда приближался срок.

 

XV

И это все, что знаю я,
И ничего не скрыл, поверь.
Что стало с бедным малышом —
Загадка и теперь.
Да и родился он иль нет —
Сего не ведает никто,
И не узнать, живым ли он
Иль мертвым был на свет рожден,
Известно только то,
Что Марта чаще с тех времен
Взбирается на горный склон.

 

XVI

А той зимою по ночам
Обрушивался ветер с гор
И доносил на наш погост
Какой-то дикий хор.
Один расслышал в хоре том
Живых созданий голоса,
Другой ручался головой,
Что раздавался мертвых вой,
Но эти чудеса
И странный плач в тиши ночей
Не связывали с Мартой Рэй.

 

XVII

Наверх к терновнику спешит
И долго там сидит она,
Закутанная в алый плащ,
Страдания полна.
Я знать не знал о ней, когда
Впервые этих гор достиг.
Взглянуть с вершины на прибой
Я шел с подзорною трубой
И поднялся на пик.
Но буря грянула, и мгла
Мои глаза заволокла.

XVIII

Густой туман и сильный дождь
Мне тотчас преградили путь.
И ветер в десять раз мощней
Внезапно начал дуть.
Мой взгляд сквозь пелену дождя
Скалистый выступ отыскал,
Который мог меня укрыть,
И я во всю пустился прыть,
Но вместо мнимых скал
Увидел женщину во мгле:
Она сидела на земле.

 

XIX

Мне стало ясно все, едва
Я разглядел лицо ее.
Отворотясь, я услыхал:
“О, горе горькое мое!”
И я узнал, что там она
Сидит часами, а когда
Луна зальет небесный свод
И легкий ветер всколыхнет

Муть мрачного пруда —
В селенье слышен плач ее:
“О, горе горькое мое!”

 

XX

“Но что терновник ей, и пруд,
И этот легкий ветерок?
Зачем к цветущему холму
Ее приводит рок?”
Толкуют, будто на суку
Повешен ею был малыш
Или утоплен в том пруду,
Когда была она в бреду,
Но все согласны лишь
С тем, что лежит он под холмом,
Усеянным чудесным мхом.

 

XXI

И ходит слух, что красный мох
Как раз от крови детской ал,
Но обвинять в таком грехе
Я Марту бы не стал.
И если пристально смотреть
На дно пруда, то, говорят,
Тебе покажет озерцо
Ребенка бедного лицо,
Его недвижный взгляд.
И от тебя ребенок тот
Печальных глаз не отведет.

XXII

И были те, что поклялись
Изобличить в злодействе мать,
И только собрались они
Могилу раскопать —
К их изумленью, пестрый мох
Зашевелился, как живой,
И задрожала вдруг трава
Вокруг холма — твердит молва,
Но все в деревне той
Стоят, как прежде, на своем:
Дитя лежит под чудным мхом.

 

XXIII

И вижу я, как душат мхи
Терновник ветхий и седой,
И книзу клонят, и хотят
Сровнять его с землей.
И всякий раз, как Марта Рэй
Сидит на горной вышине,
И в ясный полдень, и в ночи,
Когда прекрасных звезд лучи
Сияют в тишине, —
Мне слышен, слышен плач ее:
“О, горе горькое мое!”

Версия для печати