Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2008, 10

Танцуют все!

рассказ

Холмогорова Елена Сергеевна родилась в 1952 году в Москве. По образованию историк. Рассказы и повести публиковались в журналах “Дружба народов”, “Континент”, “Нева”. Автор книг прозы “Трио для квартета” (М., 2004) и “Признаки жизни” (М., 2006). Живет в Москве. В “Новом мире” печатается впервые.

 

Да не ломайте же! Пускай у них руки отсохнут!

Лида вздрогнула, хотя глуховатый шум давно доносился с соседнего участка номер десять. Все ясно: кричит, скорее всего, вдова, а расторопные дальние родственницы, которых она не видела лет пятнадцать, наверняка с чьих-то похорон, или практичные сослуживицы покойного варварски, с живым хрустом корежат сочные, неподатливые стебли гвоздик, не боятся исколоть руки о шипы подвявших за долгую панихиду роз. Особенно если отпевали в церкви: почему-то цветы не любят ладана. Или если усопший был начальником и казенные речи над гробом затянулись, заставив поникнуть томящиеся без воды цветочные головки. Она много раз слышала, что оборотистые кладбищенские служки собирают цветы со свежих могил и по дешевке сбывают бабулям, торгующим венками у ворот, для повторной продажи. А что, хмыкнула она, экологично. Читала в каком-то журнале, что на гнилом, помешавшемся на этой самой экологии и благотворительности Западе родные покойного часто просят не приносить на похороны цветов, а перевести деньги в фонд голодающих Эфиопии, детей Зимбабве или еще куда-нибудь в этом роде. Впрочем, с искусственными цветами на могиле она примирилась. Ей даже стало казаться, что так гармоничнее: живое — живым, а мертвым главное — внимание. Нет, внимание главное и для живых. Во всяком случае, в старости.

Да, именно так: “В старости главное — внимание”, — каждый раз повторяла бабушка, когда они с мамой разгружали на кухонном столе коричневую хозяйственную сумку, с которой маленькая Лида мечтала когда-нибудь одна пойти в булочную за калачами.

Хоронить бабушку ее не взяли — оставили с соседкой. А когда через полгода внезапно умер папа, она заныла, что поедет со всеми, и ей никто не перечил, видно, было не до того. Как ни странно, похороны обернулись развлечением: все ее жалели, хвалили и гладили по голове, для остального она и впрямь была мала.

Поездки к папе по выходным вскоре стали привычной прогулкой.
А трамвай с его легким колокольчиком Лида долго считала специальным кладбищенским транспортом. Никуда на трамвае они больше не ездили: везде на метро или троллейбусе.

На кладбище Лиду настигла первая любовь. Неподалеку от них мальчик в синей куртке с серебряными пуговицами старательно помогал маме чинить покосившуюся скамейку. Они часто встречались и однажды даже столкнулись у водопроводного крана. Он вежливо пропустил ее: “Пожалуйста”. Вода пролилась мимо банки, он улыбнулся: “Не торопись”. Лиде так хотелось познакомиться, пригласить его есть мороженое, но она не понимала как, а маму просить стеснялась. Мама знала многих соседей в лицо, они кивали друг другу, но никогда не заговаривали. Приведя в порядок свою могилу, они неторопливо шли по аллее, останавливаясь у интересных памятников.

Лида всегда застревала у белых мраморных ангелов. Они склоняли головы над плитами и прикрывали их крыльями от дождей и снегов. Фамилии на этих плитах по большей части были иностранные, иногда написанные изломанными буквами, которые даже мама разбирала с трудом и называла готическим шрифтом. В сложном начертании непонятных букв Лиде чудилось что-то таинственное, особенно манили прописные: они то карабкались на верхнюю строку, то цеплялись за нижний ряд. Мама объясняла ей, что когда-то на этом кладбище хоронили иностранцев, а потом уже все смешалось, но по традиции его до сих пор называют Немецким. Около конторы и сейчас стоит и вроде бы даже действует лютеранский храм, куда Лида, впрочем, ни разу так и не заглянула. Даже странно: оказываясь за границей, она без тени смущения заходила в соборы и мечети, но там она была любопытствующей туристкой, а здесь — своей. Этот храм был как спальня в чужой квартире, куда гости не открывают дверь без спросу.

На обратном пути они всегда заезжали в “Детский мир”, мама покупала ей какую-нибудь мелочь, а главное — в любую погоду — они ели мороженое, которое приносили в лотках, висящих на животе, толстые тети.
Нигде больше такого вкусного не продавали.

Каждой весной бывало настоящим приключением втыкать в землю хилый росточек или сыпать семена, из которых потом вырастали настоящие цветы. Они приезжали поливать их из банки, спрятанной за высокой плитой, куда заглядывать было жутковато. Однажды она украдкой закопала две конфеты — бабушке и папе. Мама обнаружила их, когда маленькой специальной тяпкой рыхлила землю, чтобы посадить астры, — лето кончалось, а они цветут до октября. И вот тогда они впервые заговорили о смерти.

— Ты думаешь, что бабушка и папа твои конфеты съедят?

— Как же съедят, ведь они мертвые?

— А зачем тогда зарыла?

— А что, мне не жалко.

— Ну, тогда хорошо. Вот мы приезжаем сюда, сажаем цветы, они этого не знают, но мы показываем, что их помним.

— Кому показываем?

— Да сами себе, своей совести.

— А им больно лежать, мертвым?

— Нет, Лидочка, не больно, они ничего не чувствуют.

— Значит, лучше быть мертвым, чем больным?

— Больной может выздороветь, а мертвый только в сказках оживает.

— А почему ученые не придумают живую воду?

— Работают, но пока не получается.

— Неужели это труднее, чем спутник запустить?

— Человеческий организм очень сложно устроен.

— А кто так устроил, почему нельзя было проще?

От ответа мама явно хотела уйти:

— Ты уже большая, идешь во второй класс, скоро вы все будете в школе проходить, книжки умные начнешь читать.

Лида только-только почувствовала себя свободно в обращении с буквами, они перестали мучить, выстраиваясь в слова. Уловив свободное течение текста, Лида обнаружила, что мамин голос отнимал часть удовольствия: нельзя было сделать паузу, перечитать, вернуться назад. Сейчас она наслаждалась “Робинзоном Крузо”.

— Я тебе завидую, что ты читаешь это в первый раз, — сказала мама.

Покончив с цветами, она аккуратно завернула в газету инструменты.

— Ну все, пойдем, вымоем руки, и я тебе кое-что покажу. — И повела не к выходу, а в другую сторону, свернула в боковую аллею. — Смотри!

На плите было крупно написано золотом: “Изабелла Робинзон”. Лида так и ахнула:

— Дочь?!

Мама засмеялась:

— Нехорошо, конечно, но я не над тем, кто здесь лежит, а над тобой. Твоему Робинзону она приходилась бы какой-нибудь прапрапрапра- или еще дальше внучкой, если бы он не был выдуман. Но представь бедную Изабеллу, всю долгую ее жизнь с такой фамилией. Ну-ка посчитай, сколько она прожила.

С тех самых давних пор она стала всматриваться в кладбищенские памятники. Звезды и якоря у военных были понятны и естественны. Часто на плитах были росчерки с завитушками и прочими украшениями. Такие подписи подобает иметь тем, кто ставит их на финансовых документах. Чтобы труднее было подделать. Лиде казалось, что росчерки подходят чиновным, начальственным надгробиям как память о людях, чьим основным занятием и одновременно привилегией было решать, штамповать повелительные резолюции, ставить разрешительные визы.

Процессия текла мимо нее по главной аллее. Лида отвела взгляд. Могилы — это одно, а люди, идущие навстречу, — совсем другое. Она всегда старалась не смотреть в глаза, страшась увидеть свежее горе.
И, как обычно, машинально отметила: хорошая погода, легче хоронить.

Однажды она сидела в длинной очереди в поликлинике, и рядом с ней оказалась маленькая старушка со сморщенным лицом, но большими серыми глазами, гладко причесанная и очень аккуратно одетая. Лиду поразило, что все на ней было свежевыглаженно: голубая блузка, шарфик в синий
горошек, а тупоносые туфли до блеска начищены. “Наверное, только и
выходит из дому что в поликлинику, — подумала она, — вот и одевается как на праздник”. Ей почему-то захотелось услышать, какой голос у старушки. В таких очередях разговор завязывается быстро и течет легко.
Через пять минут она уже знала, что той скоро девяносто, что она всю жизнь проработала инженером в конструкторском бюро, живет одна и ни на что, кроме старости, не жалуется. Так и выразилась: “Здоровье у меня для моих лет хорошее, так что, когда доктора спрашивают, на что жалуетесь, отвечаю: на старость. — И засмеялась безотказно работающей шутке.-— Но лекарства пью. Теперь мне надо до весны дожить, раз осенью не умерла. А то зимой каково хоронить…”

Лида собрала желтые листья в пакет, хоть и бессмысленная работа — через час новые нападают. Положила две гвоздички. Нет, никогда она не обламывала цветы и неизменно потом находила сухие стебли. Был тихий осенний день, только, как всегда, пронзительно кричали вороны. Но сегодня примешивался смутный дальний шум, как будто где-то было громко включено радио, и звуки долетали до слуха размытые, но раздражающие. Вот уроды! То болтовня, теперь — поют.

На кладбище было довольно многолюдно. По выходным теперь круглый год так. И могилы стали ухоженные. Вообще кладбище чистое, дорожки подметены, не как на других. Сколько она хоронила в разных местах и родных, и коллег, и по службе малознакомых людей, сколько раз приходилось на казенной машине привозить стандартный венок с однажды и навсегда утвержденным текстом. Золотом на красном: “Выдающемуся музыканту от Министерства культуры”. Даже если ехал кто-то из начальства, ее брали с собой. Непонятно зачем, но так повелось. Роль она знала назубок: подойти к близким, пожать руку, может быть, даже приобнять — смотря по обстановке, тихо, но значительно сказать, что из министерства, поставить венок, расправить ленту, чтобы слова хорошо читались… А потом можно отойти в сторонку и наблюдать людей, пользуясь своим равнодушием к происходящему как преимуществом. Так что она насмотрелась: разные бывают кладбища.

Только ближе к Пасхе она здесь не появлялась, старалась прибрать до Вербного воскресенья. Толпы людей, запрудивших аллеи и тропинки, милицейские кордоны, не пропускавшие машины со старушками, которые только и могли добрести от ворот до родных могил, а не тащиться два квартала до входа. Какое варварство: языческие пиршества на костях и
море химически окрашенных искусственных цветов и убогих веночков. Хотя и с этой модой можно примириться: она помнит, как много раньше было заброшенных могил.

Странно: октябрь, а солнце греет.

Родительской квартиры давно не было, сгинула в цепи съездов и разъездов. Вот ведь как бывает: кладбище осталось единственным местом, прочно связывающим ее с детством. И она приходила скорее не поклониться родным, не подчиняясь обязанности содержать могилу в порядке, а, как безвкусно, но точно пишут в плохих книгах, “на свидание с детством”.
У них дома был журнальный столик на изящных резных ножках, служивший подставкой для старинной лампы под сборчатым абажуром с шелковой бахромой, из которой она любила плести косички. Столик был всегда накрыт салфеткой, потому что мраморная столешница пошла на памятник какой-то неведомой двоюродной тете и ее заменили грубой некрашеной
деревяшкой. Где этот столик? Молодая, глупая была, хотелось обставить собственную квартиру по-современному, и бросила всю мебель, не заметив даже, как радовалась обменявшаяся с ней пожилая пара.

Лида шла привычным маршрутом, неизменно изумляясь тысячу раз виденным надписям. Ну что это? “Дорогому отцу от сына”, “Человеку большой души”. Писали самое главное: “Петров А. И. Герой Труда. 85 лет”.
А фамилии… Слышала по радио передачу о занятных фамилиях, так вот самой смешной была признана фамилия Бляблин. Хорошо, что лежащий здесь человек, означенный как “доцент Бляблин”, с простым добрым лицом на фаянсовом овале, умер задолго до того, как возник идиотский эвфемизм “блин”. На одной доске было золотом выбито “от горячо-любящей жены”. Лида была болезненно грамотна, и орфографические ошибки так и лезли в глаза. Весь отдел носил ей проверять документы для начальства.
И почему-то мерещилось: дожди, снега, время сотрут золото с букв, а безграмотный дефис останется сиять вечным памятником любимому мужу.

Памятники тоже, конечно, бывают выдающиеся по безобразию. На главной аллее был абсолютный чемпион. Супруги Панкратовы удостоились цветных мозаичных портретов. Смальта, где преобладала лазурь с золотом, запечатлела каждую морщинку, рисунок двойных подбородков, подробности его орденских колодок и, что особенно трогательно, ряд ее золотых зубов, приоткрытых легкой улыбкой. Конечно же, портреты больше рассказывали не о тех, кто на них изображен, а о тех, кто увековечил любимых родственников, не пожалев немалых денег и сообразуясь со своим вкусом.

Тем временем странный шум усиливался. Навстречу Лиде шла женщина в кружевном черном платке. Остановилась. Покачала головой:

— Нашим-то еще ничего, а тем, кто в том углу, уж так весело! — Она поправила платок. — Ничего святого нет.

— А что это? — спросила Лида.

— Не слышите? В парке через дорогу воскресенье отмечают.

Лида напрягла слух:

— Подходим получать подарки. Поприветствуем победителей викторины!

Торжествующий туш прогремел трижды. Вороны вспорхнули и закружились над огромными кленами. Казалось, даже листья стали облетать быстрее. Лида увидела, что на этом краю кладбища еще больше деревьев, обвязанных красной тряпкой. Смертный приговор: скоро спилят. Что делать, прошлой зимой дерево упало и повалило десяток надгробий.

Для Лиды кладбище было частью не смерти, а жизни и то и дело отзывалось в самых неожиданных обстоятельствах. Как-то в студенческие годы за ней недолго ухаживал худющий очкарик, увлеченный историей московского центра. Они много гуляли по тихим переулкам, и она дважды поразила и, кажется, не на шутку напугала юношу. Он привел ее арбатскими закоулками к дому Мельникова, странному, будто пришелец из других миров, среди особнячков и доходных домов.

— Знаю, знаю… У него простой деревянный крест на могиле, а летом все вокруг буйно зарастает травой. Редкость на том кладбище, там много тени.

Это поклонник еще стерпел. Но когда они вышли на улицу Фрунзе и он гордо, но нарочито небрежно бросил, что это, мол, бывшая Знаменка, она его перебила:

— Да, конечно. Но знаешь, когда Анна Каренина уже едет бросаться под поезд, она кучеру говорит: “На Знаменку, к Облонским”, а я хоть и не знаю, где жили Облонские, сразу представляю могилу Кампорези, русского итальянца, который на Знаменке кучу домов построил.

Мальчик потрясенно помолчал, потом как-то осторожно, странно растягивая слова, спросил:

— У тебя курсовая по кладбищам?

Лида рассмеялась, пыталась объяснить, что для нее родное кладбище ничем не отличается от бульваров и переулков, но он свернул разговор, прервал прогулку, сославшись на неожиданно всплывшее в памяти дело, и больше никуда ее не приглашал.

Еще в пятом классе им задали домашнее сочинение “Мое любимое место Москвы”. Она написала про это кладбище. Маме очень понравилось, она даже подсказала ей эпиграф из Пушкина. Но учительница была иного мнения:

— Неужели в твоем родном городе, столице нашей родины, хорошеющей день ото дня, ты не нашла лучшего места, чем кладбище?!

Лида плакала, мама ходила в школу, но объяснение про “любовь к отеческим гробам” литераторшу не переубедило.

— Странно вы воспитываете дочь.

Да, ее воспитывали странно. Мама, например, считала Лидину музыкальную школу важнее общеобразовательной, хотя пианистки из нее явно не получалось.

— Остальное книжками доберешь, — так она говорила.

И оказалась права. После истфака работу найти было трудно. В школу Лида идти не хотела, а бывший педагог по сольфеджио случайно, как бывает, порекомендовал ее в министерство. Там свидетельство об окончании музыкальной школы решило дело, и сколько она организовала фестивалей и конкурсов — не счесть…

— Сегодня наш спонсор — московская топливная компания дарит вам талоны на бензин. У кого еще нет автомобиля, срочно приобретайте!

Отсюда усиленные микрофоном слова были уже ясно слышны.

— Девушка в розовой куртке, что же вы не подходите? Вам не нужна топливная карта? Подарите своему молодому человеку. Я не верю, что у такой красавицы кавалер без машины!

Лиду передернуло. Справа от нее мужчина мастерил скамейку у высокого холмика — еще цветы не завяли, земля не осела. Каково ему под такой аккомпанемент…

Свежих могил все прибавляется, все теснее выстраиваются буквы на старых плитах. Мамино имя и годы жизни выбили слишком крупно — не уследила. Как она сокрушалась, что для нее места не осталось… Рыжий башкир Зуфар, уже лет двадцать смотритель их участка, как умел утешил:

— А у вас фамилия как у мамы?

— Да.

И тут он жестом фокусника вынул из кармана рулетку и начал сосредоточенно мерить плиту, даже, кажется, губами шевелил. Он поворачивал стальную ленту и так, и сяк и наконец торжественно изрек:

— Поместитесь!

Тогда, десять лет назад, она смеялась до слез. Теперь не смеялась бы. Читала она, слышала про возрастные кризисы, но сама испытала такой шок впервые в пыльном коридоре пенсионного фонда, прочитав форму заявления, которую ей надлежало заполнить: “Прошу оформить мне пенсию по старости…” Ее как под дых ударило: да, на работе, хоть времена и повернулись круто, она по-прежнему незаменима. Когда организаторы, теперь красиво называемые менеджерами, в последний момент судорожно бьют пальцами по клавиатуре мобильников, натыкаясь на отказы, она тихо и спокойно, как они говорят, все “разруливает”. Ведь по-прежнему миром правят средние чиновники со старыми связями, вроде нее. И это понимают даже длинноногие девочки и отглаженные мальчики. И потому у нее всегда есть выбор: на какой концерт, на какую презентацию или
открытие фестиваля сегодня пойти. И ей есть куда надеть нарядные тряпки, и есть для чего сидеть на диете, ходить к косметологу и парикмахеру. Пенсия — всего лишь прибавка к зарплате. Не будет она ее брать, а летом поедет в круиз по Дунаю или даже по Средиземному морю. И нечего убиваться. Отметили на работе ее пятидесятипятилетие, поздравили, цветы подарили, но мотив пенсии даже не возник. И сейчас, два года спустя,
горизонт чист.

В центре кладбища — большая площадка с круглой клумбой. У нее была детская забава: сколько раз она сумеет проскакать вокруг нее на одной ножке. Она дошла сюда и даже не заметила, что музыка звучит все громче. Пронзительный женский голос, безобразно искаженный плохим усилителем (она-то знала, какие нужны микрофоны, чтобы не было помех на
открытой площадке!), выводил пошленький мотивчик. Но бог бы с ним! Рефрен заставил ее поежиться:

— Счастли-и-вой доро-о-ги жела-а-а-ем…

А вдруг в этой части кладбища кого-то сейчас провожают под такую песенку в последний путь! Славный реквием! Прямо-таки requiem aeternum-— вечный покой… Не подводит память: как сдавала музлитературу в школе, так и отпечаталось.

Клумба все та же, но площадка с каждым годом скукоживается, скоро останутся только узенькие дорожки, огибающие цветник. Престижное место. И хоть формально кладбище давно закрыто, для хороших людей земля находится. Вот, например, новейшая достопримечательность. Братская могила. Грешно, но так и просится каламбур — могила “братков”. Участок-— хоть картошку сажай. “Спаси и сохрани”. Имена, чуть ли не клички. А фамилии где-то потом, на заднем плане. Как и при жизни: главное творилось без имени-отчества. Погибли в один день. Наверное, в какой-то междоусобной разборке. Молодые. Что было у них? Трудное детство в перенаселенной коммуналке, пьющий отец или вовсе изможденная мать-одиночка. Двойки по математике, замечания в дневнике. Армия, дембельский альбом. И вдруг, как в сказке: куртка кожаная, цепь золотая на шее, матери кольцо с камушком на натруженную руку, авто во дворе. И финал…

Странно, ее, так склонную к сентиментальности, не очень трогали детские надгробия с ласковыми именами: “Сашенька”, “Мариночка” — и детсадовскими фотографиями. Может быть, оттого, что у нее не было детей. Но она навсегда запомнила слова старой няньки в семье подруги Оли, когда умер от крупозного воспаления легких ее маленький братик. Няня Паша, вытирая глаза уголком ситцевого белого платка в линялый голубой цветочек и мелко крестясь, приговаривала:

— Он теперь ангел, сидит на облаках. А кто знает, от какой жизни Бог его упас…

Лида не была глубоко верующей, хотя все чаще захаживала в церковь, а недавно, перерыв домашние шкатулки и ящички, отыскала свой крестильный крестик на пожелтевшем суровом шнурке. Она пока не чувствовала потребности надеть его, но оставила на виду. Логика няни Паши многажды помогала ей пережить потери. И не только смерти.

Когда ее единственная настоящая любовь — певец-баритон, солист филармонии, прожив с ней полгода, вернулся к жене, Лида как заведенная повторяла про себя: “Сколько бы мы вместе ни прожили, хоть до конца жизни, лучшие дни уже прошли. И они навсегда мои. А что дальше было бы — кто знает, может, это счастье, что все кончилось”.

Зато она с каким-то странным благоговением вглядывалась в портреты тех, чьи годы перевалили за девяносто. Многие родственники украшали памятник фотографиями в молодости, и это выглядело неуместно, даже оскорбительно. Лида любила лица стариков, на которых читались характеры, а иногда и судьбы. Во всяком случае, их можно было додумать.

Только что, отстояв в огромной очереди, как в советские времена, три дня перекликавшейся по списку, Лида сдала документы на новый заграничный паспорт. Теперь там таинственным для нее образом зашифровывались удивительные сведения: что-то про радужную оболочку, отпечатки пальцев и прочие невидные глазу особые приметы. И фотографию надо было делать особую. Даже раздавали специальные памятки. Как всегда, бюрократический язык вызывал смех, который невозможно было объяснить рационально: вроде правильно, да и по-другому никак не скажешь, а хохочут все: “Выражение лица должно быть нейтральным, рот закрыт. Расстояние от нижней точки подбородка до условной горизонтальной линии, проведенной через зрачки глаз, такое-то…” Когда она читала это на работе, кто-то сострил:

— Это называется “лицо по стойке └смирно””.

Большинство кладбищенских фотографий такими и было — по стойке “смирно”.

Справа от аллеи женщина устанавливала свечку на могиле, увенчанной большой красной звездой. Старались, наверное, чтобы похожа была на рубиновую кремлевскую. Вдова еще не старая, но в уже немодном плащике, шляпка нелепая с фетровым цветком, рядом сумка стоит клеенчатая. Генеральша, одно слово: нищета наступила, а ухватки остались… “Может быть,
ее покойный муж был знаменитым полководцем, — подумала Лида, — хотя… в тех войнах, что выпали на его время, знаменитыми не становились”. Могил известных людей здесь было полно, и, даже если наследники вымерли, находилось, по счастью, кому ухаживать за памятниками. Недавно у нее спросила, где взять воды, молодая женщина, старательно протиравшая старинное надгробие. Они разговорились, и оказалось, что она с кондитерской фабрики “Красный Октябрь”, опекавшей могилу бывшего владельца Фердинанда Теодора Эйнема. А на могиле, которую она знала с детства, —
повара, придумавшего неизбежный в любом застолье салат, к Новому году появился венок “Люсьену Оливье от Союза рестораторов и отельеров”.

А вот ее любимая пара стариков. Ей всегда казалось, что это про них, неведомых ей супругов Марковых, сказано, что жили они долго и счастливо и умерли в один день. Кто знает, конечно… Может быть, Лев Игнатьевич пил горькую и таскал Зинаиду Николаевну за волосы по всему дому, а она била посуду и закатывала истерики по ничтожным поводам. Хотя их морщинистые светлые лица говорили о другом. У них была общая фотография: два старичка сидят под корявой яблоней и пьют чай из больших пузатых кружек. Вот это правильная картинка: несуетно дожили до девяноста четырех и, надеялась Лида, ушли мирно. Умерли они, правда, не в один день,
он задержался на земле ровно на столько, чтобы помянуть спутницу жизни на ее девятины. Первой здесь была похоронена мать Зинаиды Николаевны, дожившая до приличных восьмидесяти шести, — с мелкими кудельками
и невыразительным лицом. А вот следующим в землю лег их сорокалетний сын, почему-то не удостоившийся фотографии. Родительское горе утешал младший сын, который, слава богу, родителей пережил. Свежий холмик появился только прошлой весной. Есть ли у них еще дети, внуки? Кто теперь
будет ухаживать за могилой, вокруг которой всегда был посыпан песок и каждый год свежей серебрянкой подновлялась низенькая оградка?

— Какое солнышко нам светит сегодня! Скажу по секрету: погода по нашему спецзаказу, ведь мы расстаемся на целую длинную зиму! Давайте скажем спасибо небесной канцелярии за своевременное и точное исполнение заказа!

Раздались дружные аплодисменты и нестройное “ура!”.

“Господи, какая пошлость! — Лида аж задохнулась. — Да у них там, оказывается, парный конферанс, голос теперь мужской, бодрый такой,
типа комсомольский или кавээновский. Да, похож сильно на Маслякова. Неужели в парке подрабатывает? Противно. Да нет, явно подражатель. Может быть, повернуть назад, чем ближе, тем слышнее…”

Но менять маршрут не хотелось, действительно погода хороша, и на самом деле впереди зима. Хотя это был самый неинтересный угол кладбища-— колумбарий. Но и здесь дыхание жизни! Около стены возвели новые вместилища для праха в форме многогранных тумб, блестящих розоватым мрамором. Еще остались непроданные места. А вот эти не иначе как предусмотрительно поторопились: на табличке одна фамилия — Красновы, ни имен, ни лет. Видно, бездетная пара позаботилась заранее о месте последнего упокоения. Нет, хоть прах, но в землю надо, в землю… Как-то это не по-людски — замуровать в стену и туго завинтить по углам мраморный прямоугольник. Хотя в стене не только глухие плитки. Бывает так: ниша, в ней стоит урна, рядом — засохшие цветы. А сверху — дверца со стеклом, закрывается, как форточка, шпингалетом. А кое-где ржавые навесные замочки, от которых и ключи-то давно были потеряны, нелепые и неуместные...

Опять заиграла музыка, надо же — вальс. Порханье трехдольного ритма, впрочем, быстро сменилось тупым буханьем ударных.
Хорошо хоть никто не пел.

Смешно, волнует ее, кто станет ухаживать за чужой могилой. А за ее собственной? А за ней самой? Слабое утешение, что раз нет близких, не рыдать ей ни над чьим гробом.

— Кавалеры. Приглашайте дам! — это лже-Масляков.

— Дамы, не ждите нерасторопных мужчин, они стесняются, смело выходите в круг! Берите пример с девушки в синей куртке. Лучшим танцорам приготовлен приз-сюрприз!

Лида уже прошла кладбище насквозь. За воротами плыл поток машин, текла жизнь, привычно отгоняющая мысли о смерти.

А над старыми кленами, братскими воинскими могилами, над прахом “святого доктора Гааза”, над пришвинской птицей сирин, над куполом лютеранской кирхи и мавзолеем семейства Эрлангер, над помпезными “братками”, златозубыми Панкратовыми и навеки пьющими чай под яблоней супругами Марковыми, над крестами, звездами и ангелами несся торжествующий призыв:

— Танцуют все!!!

Версия для печати