Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2008, 10

В плавнях

рассказ

Галина Мария Семеновна родилась в Твери, окончила биологический факультет Одесского университета, занималась биологией моря. С середины 90-х — профессиональный литератор, лауреат нескольких премий в области фантастики. В 2005 году в поэтической серии журнала “Арион” вышла ее книга стихов “Неземля”, отмеченная поэтической премией “Anthologia”. Живет в Москве.

 

Ночами над плавнями стояли сухие грозы, они были видны даже при свете луны, огромной и красной, и Янка боялась, что огненный змей подкрадется незаметно да и подпалит подсохшее сено. Хотя как раз к их подворью мало кто сумел бы подкрасться ночью незаметно, будь то даже огненный змей. Отец, что ни ночь, бодрствовал, вытаскивал из сарая лодку-плоскодонку, а под утро пригонял ее назад, тяжело груженную, так что мелкая волна перехлестывала через борта, и невесть откуда взявшиеся люди, темные и молчаливые, на рассвете сновали меж клубов тумана, заволакивая мешки в сарай. А то сразу грузили их на подводу, и мохноногая низенькая лошаденка, тяжело вздыхая, трогалась с места и исчезала за амбарами, там, где шла в две колеи пыльная дорога. Лето, говорил отец, прихлебывая рыбный суп и отламывая от темной краюхи, самое что ни на есть горячее время, лето кормит зиму… А в последнее время лодка и в плавни уходила не пустая — тихие люди, худые, со сбитыми ногами, с котомками за спиной, приходили вечером и торопливо, виновато ели то, что выносила им Янка или мать, — ели на крыльце, потому что мать не пускала их в дом. А в доме завелись вещи, каких раньше не было; например, часы с кукушкой, которая, выскакивая из своего окошечка с дверками, кричала противным голосом. Серебряный половник. Портсигар с вензелем. Тяжелый гранатовый браслет, который мать надевала теперь по воскресеньям.

Владек-дурачок однажды напугал ее, разглядывая красивую шаль набивного шелка, которую она накинула на плечи. Даже сейчас шаль пахла каким-то чужим запахом, душным, сладким, тревожным.

— Думаешь, твой батя увозит их куда? — сказал он, хихикая. — Перевозит на ту сторону? Вот тебе, Янка, он гроши с них берет, а сам завозит подальше в плавни и — концы в воду. Там, на дне, мертвяки лежат, ох, сколько мертвяков, — говорил он, тараща белые глаза.

— Замолчи, дурень! — сердито закричала Янка, но дурачок только отбежал и теперь хохотал, скаля щербатые зубы.

Янка, хотя и взрослая, расплакалась и побежала к отцу.

— Батя! — кричала она на бегу. — Что он говорит?! Что он говорит такое ужасное!

Батя, узнав, помрачнел, но не рассердился, а погладил по голове жесткой ладонью с мозолями от весел.

— Может, кто так и делает, Янка, — сказал он серьезно, — но я — нет. Грех это. Живые же души. А я не душегуб какой-то. Я честно. Может, им там пощастыть, бедолагам.

— Где? — спросила она тогда.

— На другом берегу.

Она поверила, хотя среди новоприбывших встречались и противные. Например, одна дамочка, которой она вынесла на крыльцо кринку с молоком, отказалась пить.

— Вы кладете в молоко лягушку, чтоб не скисало, — сказала она, брезгливо сморщив тонкий нос. — Как это можно?

— Зачем? — удивилась Янка. — У нас хороший погреб.

Но дамочка так и не поверила.

А один раз река принесла человека. Как раз когда они удили рыбу с мостков, вернее, батя удил, а Янка чистила, потрошила и полоскала в реке. Ее тень плясала на зеленой мутной воде, и, если приглядеться, было видно, как по рыхлому дну медленно-медленно ползет ракушка-перловица.

Лодка, вертясь, выплыла из-за островка, заросшего ивами. Отец, хлюпая болотными сапогами, подошел к лодке, подтянул ее багром и заглянул внутрь. Янка, перевесившись с мостков, тоже заглянула, вытянув шею и одновременно боясь, что увидит что-то очень страшное и неприятное. Мертвяка, например.

Человек и правда лежал в лодке лицом вверх, закрыв глаза. Волосы его шевелились в воде, которая всегда скапливается на дне лодки, на них налипла серебристая чешуя плотвичек.

— Ой! — сказала Янка и непроизвольно поднесла руку к губам.

— Та нет, — сказал отец, — он живой. Дышит…

Он подумал и толкнул лодку багром, чтобы ее закрутило и унесло в дальние темные водовороты, но Янка с неожиданной для себя самой резвостью прыгнула в воду и вцепилась в борт.

— Ты ж сам говорил, батя, грех это…

— Ох, Янка, — приговаривал отец, выволакивая лодку на берег, — допрыгаешься. Дурные люди сейчас по земле ходят, а ну как он один из них?

— Он не может быть дурной, — возразила Янка. — Смотри, молодой какой…

— Так что, что молодой? Ну ладно, не он дурной, другие дурные… Придут, найдут его… Опасно сейчас раненых укрывать, Янка.

Тем не менее они переложили раненого на брезент и оттащили его в сарай, где лежала груда матрасов, набитых подгнившей соломой. Если кто из тихих ночных людей почему-то задерживался, то ночевал он тут, в сарае.

— Зачем его — в лодку?..

— Ну… не хотели, чтоб нашли у них мертвяка, — сказал отец, запаливая цигарку. — Подстрелили и пустили по реке. А придут за ним — где такой-то? А нет такого-то. И не было никогда.

— Что он им плохого сделал?

— Не знаю, доча. Сейчас все делают друг другу плохо. Время такое.

Новый человек лег на матрас и лежал так, приоткрыв сухие черные губы, пока она поила его молоком. Через несколько дней он уже держал кружку слабыми тонкими пальцами, накинув для тепла на плечи кожаную куртку с дыркой на рукаве.

Ночами продолжали полыхать сухие зарницы, и в воздухе стоял железный острый запах.

Еще через день новый человек, сидя на солнышке у сарая и грея раненое плечо, спросил:

— Тебя как зовут?

— Янка.

— А меня — Никодим.

— Ты городской? — с замиранием сердца спросила она.

— Городской.

— А что сейчас в городе?

— Разруха. Голод. — Он поморщился. — А вы не хотите отдавать зерно пролетариату.

— Кому?

— Голодающим рабочим.

— У нас нет зерна, — сказала она. — Только чтобы самим прокормиться. И еще на сев. Если отдать все, что же мы будем делать весной?

— Но в городе голодают, — сказал он возмущенно. — А у вас типично кулацкая психология. Не сознаете серьезности момента.

Он взмахнул рукой, но тут же поморщился и уронил ладонь.

— Это ты ничего не розумиешь, — сказала она сердито. — Ты и не работал по-настоящему никогда. Вон какие пальцы белые. Ты кем в городе был?

— Наборщиком.

— Это что такое? — Она прыснула в кулак, непонятное слово показалось ей смешным.

— Ну, буквы. Есть специальная рама, туда ставят буквы. Надо, чтобы быстро. Они из свинца. Свинец вредный.

— У нас грузила из свинца, — сказала она. — И ничего они не вредные. А зачем буквы?

— Чтобы печатать книжки. Газеты.

— Зачем нужно так много книг? Вы что, городские, все время читаете?

— Есть буржуазная литература, — сказал он непонятное, — а есть наша. Пролетарская. Я печатал прокламации. И статьи товарища Троцкого. А ты вообще умеешь читать?

— Нет. — Она удивилась. — Зачем? Отец Йожка умеет читать. И писать. Ему положено.

— Ну вот, у него есть печатная книга…

— Вовсе нет. У него писаная книга. Так и называется — Писание. Потому что от руки писано.

— Вы тут какие-то совсем отсталые, — сказал он. — Я видел, у тебя в хате в красном углу сплошное мракобесие.

— У нас нет никаких бесов, — обиделась она. — У нас святые висят. Святой Николай, и Прасковья, и святой Христофор… Пойдем, пойдем, я тебе покажу.

Она взяла его за здоровую руку и потащила к дому. Он вежливо вытер ноги о половичок, но мама, которая месила тесто, все равно поглядела на него неодобрительно и поджала губы. Под иконами теплилась лампадка, а над святой Прасковьей висело расшитое полотенце, все как положено.

— Это и есть мракобесие, — сказал он укоризненно, уже когда вышел на крыльцо. — Один обман. Поповщина. Иконы — это и есть мракобесие. Как можно молиться человеку с собачьей головой?

Она торопливо перекрестилась.

— Это же святой Христофор. Он псоглавец. Они живут там, далеко на севере, там холод и вечная ночь и поземка свищет… И они дикий народ, псоглавцы, и свирепые до ужаса, а святой Христофор был самым из них свирепым, а потом встретился ему на пути Христос в образе младенца, и святой Христофор сжалился над ним и перенес его через ручей, и постигло его Божье слово…

— Я ж говорю, бабьи сказки, — презрительно сказал он.

— Ты просто не знаешь.

— Знаю. — И сухо добавил: — Мой отец был попом. Священником.

— А ты с ним не ладишь, ага?

Он промолчал, и ей стало его жалко.

Приближался Яблочный Спас, и повсюду летали тяжелые одурелые пчелы. Столбы солнечного света стояли меж белеными стволами плодовых деревьев. Слышно было, как в камышовой заводи плеснула тяжелым хвостом рыба. Дверь в хату чернела прямоугольным зевом, и только если присмотреться, становился виден трепещущий, бледный огонек лампады.

— Псоглавцы живут на севере, — терпеливо повторила она. — Сама я не видела, но батя видел убитого песьего человека, когда был совсем еще молодой. Иногда в крещенские морозы вокруг месяца делается хрустальное кольцо. Тогда они выходят из своих ледяных укрытий, идут в человеческие деревни. Иногда даже добираются сюда. Они режут скот. Как волки. Потому и чудо, что такой, как они, обратился к Богу.

— Бабьи сказки, — повторил он. — Ты еще расскажи про русалок.

— Владек-дурачок, думаешь, он почему дурачок? Он в плавнях купался, а русалка его к себе возьми и потяни. И щекочет, щекочет. Его отбили, но он умом-то и тронулся. А русалок тут полно, но к берегу они редко подплывают, только на Иванов день. Тогда можно слышать, как они смеются.

— Вот выдумщица, — сказал он уже по-доброму.

— И ничего я не выдумщица. — Она отбросила со лба русую прядку.-— Мир чудесный. Дивный. И русалки есть, и навки в лесу. А в плавнях дальше есть островок, на нем живут зеленые люди.

— Совсем зеленые?

— Совсем. Как трава.

— И ты их видела?

— Да. — Она важно кивнула головой. — Они иногда приплывают сюда на лодках.

— И давно они тут живут? — спросил он лениво.

— Давно… Еще при бабке моей бабки поселились. Или раньше.

— Может, они прилетели к нам с Марса или с Венеры? Товарищ Богданов утверждает, что на других планетах могут жить люди, подобные нам.

— Они ж зеленые!

— Цвет кожи для коммуниста не имеет значения.

— Они из-под земли вышли. — Она сорвала травинку и стала ее грызть.-— Из-под горы. Там, далеко, за рекой есть гора, а в ней такие ходы.

— Тоннели?

— Тонули? Нет, приплыли на лодках.

— Смешно, — сказал он. — Хотел бы я на них посмотреть.

— Так посмотришь. Они на Покрова обычаем приезжают. За яблоками и медом. У них не водятся пчелы. И яблони не растут.

А вечером, когда закат лег красным на беленые стены хаты, пришли еще тихие люди. Мужчина, женщина и двое детей. Мальчики. Мужчина держал женщину за руку, и мальчики, бледные и серьезные, держались за руки. Младшему было лет семь. У них были сбитые босые ноги. У женщины запылился подол серого городского платья.

— Нам говорили, — сказал мужчина, — вы перевозите на другой берег.

Батя молча кивнул.

Мужчина, бледный, с тонкой талией и широкими плечами, полез в карман городского сюртука и достал часы на цепочке. Последние солнечные лучи играли на желтой крышечке.

— Вот. Больше у нас ничего нет.

— Ой, бедные, — сказала мама, стоя в дверях. — Вот намучились.

Но в дом она их не позвала. Мама никогда не звала тихих людей в дом, потому что по ним ползали насекомые, которые гложут человека в войну и разруху.

Поэтому она вынесла им кружку молока и теплую краюху хлеба, и женщина сидела на бревнах и смотрела, как пьют мальчики, по очереди, передавая друг другу кружку руками в цыпках. У женщины светлые тонкие волосы стояли вокруг головы нежным нимбом, позолоченные закатом. Янка видела, что женщине тоже хочется молока, но она ждет, когда напьются мальчики, а другую кружку мама не вынесла. Тем, кто приходил вечером, она выносила только одну кружку, всегда одну и ту же.

Вышел из сарая Никодим, привалился плечом к стене, поглядел мрачно. Потом сказал с вызовом:

— Здравствуйте, товарищи.

— Мы тебе не товарищи, мерзавец, — тихо сказал мужчина, разглядев накинутую на плечи кожаную куртку, на которую Янка поставила заплатку.

У мужчины натянулась кожа на скулах и обозначились сжатые челюсти, и он сделал какое-то короткое движение, словно хотел укусить.

— Вы… — сказал Никодим и тоже стал белым с голубизной, как стена хаты, — буржуазные недобитки, вы… Да я таких…

Он шагнул к мужчине, словно намереваясь ударить, но пошатнулся, оперся об угол сарая, и на рубахе у него стало расползаться свежее алое пятно.

— Господи, и здесь, — то ли всхлипнула, то ли рассмеялась женщина.

— Не звертайте уваги, — вмешалась Янка. — Он же малахольный… видите, рука прострелена.

— Лучше бы у него была прострелена голова, — сказал мужчина. Он тоже отвел руку для удара, и сейчас, когда Янка схватила его за рукав, брезгливо стряхнул ее пальцы.

Она подошла к Никодиму и, чуть толкнув его за плечи, сказала:

— Не твое дило. — И обернулась к мальчикам, наблюдавшим за ней исподлобья: — Пойдемте… пошукаем яйца. Хотите яйца?

Они дали увести себя, а когда вернулись, то у Янки в фартуке было несколько коричневых яиц с налипшим куриным пометом. Она переложила их в лукошко и протянула женщине:

— Вот… Возьмите… Хлопчикам.

— Спасибо, — сказала женщина, но как-то устало и безразлично, словно из вежливости.

А Никодим, белея рубашкой в глубине сарая, крикнул:

— Кого ты кормишь, Яна? Подумай только, кого ты кормишь?

— То ж человек, как и ты! — крикнула она в темноту.

Пришел отец, держа на плече весла, коротко бросил:

— Собирайтесь.

И мальчики опять взяли друг друга за руки. А мужчина подошел к двери сарая и сказал:

— Я вас ненавижу. Сейчас мы уедем навсегда, но я вас ненавижу. Вы разрушили мой дом. Вы сожгли мою библиотеку.

— Это пролетарское возмездие, — угрюмо отозвался Никодим из тьмы сарая.

Янка подумала, что ему, наверное, очень плохо и он держится из последних сил, чтобы не уронить себя в глазах чужака.

— Вы, простите, кто по профессии?

— Наборщик. Не ваше дело.

— Как же вы допускаете, чтобы горели книги?

— Ваши книги нам не нужны, — сказал Никодим.

— А что вам нужно? Дикость? Чтобы озверевшие орды громили библиотеки?

— Новый человек напишет новые книги, — убежденно сказал Никодим.

— Вы идете або ж нет, господа хорошие? — спросил отец зло и затоптал цигарку сапогом.

Мужчина пожал плечами, взял женщину за руку, и они пошли к берегу. На сгибе свободной руки женщина несла корзинку с яйцами, и Янка подумала, что они, наверное, съедят их сырыми, выпьют, как только окажутся в лодке, потому что были голодны и слабы, но не хотели и не могли есть тут, на пороге ее, Янкиного, дома…

Туман сгустился и плавал у самой воды космами, и плеск весел то пропадал, то, казалось, доносился совсем рядом.

Отец вернулся поздно ночью, и Янка слышала, как он кряхтит и ворочается, а потом встает с кровати, снимает со стены рушницу. И выходит, даже не сунув ноги в сапоги.

Как была, босоногая, в рубахе, она кинулась за ним.

На окоеме вставало багряное зарево, самой луны еще не было видно, и казалось, там, далеко, горит в огне незнакомый город. Вербы жалобно качали лохматыми головами, и летучая мышь нырнула в воздухе, чуть не задев Янку своим крылом. Янка в испуге присела: летучая мышь любит белое и может упасть на рубаху да так и повиснуть вниз головой, зацепившись коготками, а еще — вцепиться в волосы…

Отец стоял на крыльце и курил, а потом затоптал цигарку и двинулся к сараю.

Янка выскочила из темноты, упала ему на грудь.

— Не пущу! — прошептала она.

— Ну и дура, — сказал он грубо, оттолкнув ее так, что она села в мокрую траву. — Вы, девки, известно чем думаете (он сказал дурное слово). А если придут его люди и он нас выдаст? Они всех нас поубивают. И тебя тоже.

Она внутренним взором увидела ясное лицо Никодима, светлые его глаза.

— Его нельзя убивать, — сказала она убежденно. — Он же как ребенок. Всему верит.

— Мы живем тихо, — сказал отец. — Нам их городские суперечки ни к чему.

— Погоди, батя, — сказала она умоляюще. — А давай я его завтра на остров отвезу? На Заячий остров? А?

— Да зачем он тебе, девка? — удивился отец. Задумался. — Женихов у нас мало, вот что. Парней забрили всех, с германцем воевать… а где они, где тот германец, кто знает? Ладно. Бери лодку, только чтоб обратно в целости. И смотри, утонешь — шею сверну!

— Не утону, батя, — сказала она благодарно. — Не тревожься, не утону…

— Куда мы плывем? — удивился Никодим, когда они садились в лодку и она ставила на дно корзину с едой и жбан с квасом. — Рыбачить? Тогда где удочки?

— Рыбачат сетью, дурачок, — сказала она, подоткнув подол и сталкивая лодку в воду; меж пальцами босых ног продавливался жирный ил. — Или вершой. Удочки — это господская забава. Таких простых вещей не знаешь.

— Тогда зачем?

— Ты ж хотел к зеленым людям.

— Опять за свое, выдумщица?

Плечо его было перетянуто чистым холстом, рука на перевязи, и грести ей приходилось самой. Она налегла на весла.

Никодим выглядел поздоровевшим, щеки его покрыл слабый румянец, волосы растрепались. Он свесил здоровую руку за борт, пропуская меж пальцев воду.

— Как на маевку прямо, — сказал он смущенно.

— Чего?

— Ну, мы с товарищами… обычно брали корзины с едой, собирались в роще за городом… пели революционные песни, разговаривали, кто- нибудь выступал… Обязательно что-то красное надо. Красный бант или косынка, если, ну, товарищи девушки.

— Как, и девчата тоже? — поинтересовалась она.

— Конечно. Женщина во всем равна мужчине.

— У нас тоже надевают что-нибудь красное, — сказала она. — Только не в мае, а в марте. Мартовички. Красная ленточка и белая ленточка, и прикалывают к платью.

— Белое — не наш цвет, — сказал он строго.

Солнце нагревало воду, и над поверхностью плыла еле заметная дымка, отчего вода казалась тяжелой, будто масляной. По глади бегали, растопырив все свои ножки, водомерки. Стрекозы-стрелки, бирюзовые, как ее колечко, носились над водой, а с той ее стороны, с изнанки, висела вниз головой улитка-прудовик. Было очень тихо, только весла хлюпали, и капли обрывались с весла в воду — плюх… плюх…

— Как тихо, — сказал он, и голос подпрыгнул над водой, как мячик.-— А я думал, тут лягушки кричат.

— Лягушки? — удивилась она. — Они больше весной…

Мимо плыли островки плавника, гнилой камыш и щепки, река раздваивалась на рукава, расходилась, огибая заросли ивняка, и снова смыкалась.

— Ты не боишься русалок? — спросил он ласково и насмешливо.

Она налегла на весло:

— Не-а, я слово знаю. Волшебное...

В камышах кто-то страшно заухал, застонал, и он в притворном страхе вздрогнул:

— Что это?

Она засмеялась, откинув голову и блестя зубами и понимая, что он любуется ею, хотя и не хочет выдавать себя.

— Дурачок, это ж выпь кричит.

— Выпь, — сказал он, — конечно же выпь… Янка…

— Чего?

— Ты красивая.

Она покраснела до корней русых выгоревших волос.

Он смутился и, чтобы скрыть неловкость, стал поправлять повязку.

— Расскажи мне еще про зеленых людей.

— А чего рассказывать, — сказала она грубовато. — Люди как люди. Только зеленые.

— Это я уже слышал. Как они появились, у вас не помнят?

— Бабка рассказывала, что один раз в небе взошло два солнца. После этого появились зеленые люди.

— С Марса, — сказал он. — Точно с Марса. На других планетах, Янка…

— Знаю-знаю. Товарищ Богданов говорил.

— Да, но Марс особенный. Знаешь, Янка, если посмотреть на него в трубу, ну, в подзорную трубу, можно увидеть каналы… линии, они пересекаются друг с другом… иногда меняют цвет. Наверное, их проложил трудящийся народ Марса.

— Зачем трудящемуся народу рыть каналы? — удивилась она. — Лучше б хлеб выращивали. Кому они нужны, эти каналы?

— Это гигантские преобразования, — сказал он сердито. — Как ты не понимаешь! Чтобы сделать цветущей всю планету. Например, провести воду в пустыню. Или растопить вечные льды.

— А Марс — цветущий?

— Нет, — сказал он и покрутил головой. — Он бурый. Красный и бурый… Наверное, там все время засухи. Я так думаю, Янка. Ты куда это гребешь?

— К тому вот островку, — сказала она, поднимая одно весло. — Вон к той отмели. Мы вытащим лодку и поедим. Днем нельзя плавать, солнце сожжет… Ты городской, вон кожа какая белая.

— Мне жалко, что я не могу тебе помочь, товарищ Янка, — сказал он серьезно, — хотя…

Он спрыгнул в воду, даже не закатав штанов, и здоровой рукой потянул за борт лодки, днище заскользило по песку.

— Осторожней, черт здоровенный, — крикнула она сердито, но он видел, что ей приятно, что он такой сильный. Она бросила весло в лодку, схватила корзинку и тоже выпрыгнула на берег. Из-под ног прыскали в разные стороны песчаные блохи.

— Я думаю, — сказал он, растянувшись на песке под ракитовым кустом, — пролетарский разум когда-нибудь построит космический корабль. Совсем скоро. Чтобы полететь на Марс. Или на Венеру. Там, правда, должно быть горячо, потому что она ближе к Солнцу.

Его здоровая рука потянулась к ней и как бы нечаянно, очень робко, дотронулась до ее пальцев, и она вся задрожала от этого горячего прикосновения и сделала вид, что ничего не происходит.

— Как можно летать на звезды? — спросила она, чтобы показать, что ничего не заметила. — Они же горячие…

— Звезды горячие, а планеты — холодные. — Он уже смелее сжал ее пальцы. — Они как Луна. Ты же видишь, Луна холодная…

— Отчего ж она тогда светится?

— Лучи Солнца, — сказал он, окончательно запутавшись. — Лучи Солнца… Ты знаешь, Яна… Товарищ Коллонтай утверждает… что когда молодой мужчина и молодая женщина… совершенно естественно… стакан воды… — и зашарил горячей рукой уже под рубахой ее, по ее груди, по телу, которое вдруг, несмотря на яркий солнечный свет, покрылось пупырышками. Она вскочила и уперла руки в бока.

— Послушай, ты, попович! Не знаю, как там у вас в городе, а у нас все как у людей. Хочешь — садись в лодку, гребем обратно, падаем бате в ноги, идем к отцу Йожке…

— Но, Янка, — сказал он, тяжело дыша, — это ж предрассудки. Поповские предрассудки.

— А вот дам тебе веслом по голове, будут тебе поповские предрассудки! Ладно. Давай сталкивай лодку… Поплыли.

Она наклонилась, чтобы забрать жбан с квасом, зарытый в холодный песок у кромки воды, потом подобрала юбки, из вредности высоко заголив крепкие белые ноги, и прыгнула в лодку.

Зудел один комар, и писк его далеко разносился над водой. Потом к нему присоединились другие, и вот уже маленький черный столбик кружится над темной водой, сворачиваясь, разворачиваясь. Никодим хлопнул себя по лбу, оставив кровавый след.

— Почему тебя не кусают?

— Есть такая трава… я тебе ее покажу. Потом.

Солнце село, вода вспыхнула сначала золотом, потом серебром. Туман накатил на нее, потом собрался в комки и поднялся к небу, превратившись в легкие белые облака.

— Куда мы плывем? — спросил он растерянно. — Домой?

— Ты ж хотел к зеленым людям. — Она подняла весло, стряхивая с лопасти серебряные круглые капли.

— Янка, это уже не смешно.

— Я и не смеюсь. Дывысь… вон, в небе.

— Облако?

— Это не облако. Это чья-то душа… Ищет дом. Их много сейчас таких… все летают, все ищут.

— Фантазерка ты, Янка, — сказал он, уже начиная раздражаться. — Поворачивай.

— Дурень ты, — сказала она добродушно.

Плеснули весла. В темной воде пролегла серебряная дорожка, и кто-то ворочался в этом серебре.

— Рыба? — спросил он.

Она молча покачала головой.

— Выдра? Водяная крыса?

— Русалка, — сказала она равнодушно. — Ишь, разыгралась.

Темное, оставляя за собой треугольный серебряный след, подплыло к лодке, и он увидел бледное лицо с темными ямами глаз. Волосы липли к щекам, ко лбу. Он отпрянул.

— Лодку-то не качай, — сказала она.

Из воды высунулась белая рука, уцепилась за борт лодки длинными белыми пальцами. Лодку качнуло. Янка, размахнувшись, стукнула по пальцам веслом, и рука, сорвавшись, упала в воду с рыбьим плеском. Белое тело, развернувшись и качнув напоследок лодку еще раз, ушло в глубину, плеснув темным хвостом и обдав их фонтаном холодных брызг.

— Это же русалка, — сказал Никодим.

— Ну, — согласилась Янка.

— Русалка. Настоящая русалка.

— Бабьи сказки? — насмешливо спросила Янка, уводя со лба мокрую прядь.

— Их не бывает, — сказал Никодим. — Точно. Не бывает. Ты надо мной подшутила, признавайся? Какая-нибудь твоя подружка…

— Ты что? — удивилась она. — Совсем дурень?

На темных отмелях шумели темные ивы, клонили головы к воде, лодка плавно шла по стремнине. Янка вздохнула.

— Говорят, — сказала она, — если плыть вот так, по лунной дорожке… вот так… плыть и плыть, можно…

— Что? — спросил он почему-то шепотом.

— Попасть в другое место.

— Какое?

— Никто не знает.

Плеск весел. В дальних камышах кто-то заворочался и ухнул. Никодим сказал:

— Это все-таки была рыба.

— Может быть, — равнодушно ответила Янка.

— Или выдра.

— Ага. Или выдра.

Вода была черной, но там, где лодка рассекала ее, на изломе, отсвечивала маленькими бледными полулунами. Иногда нос лодки разрезал плавучие островки мусора — стебли камыша, перепутанные с травой, ивовые листья, похожие на маленьких темных рыбок.

Далеко за окоемом зарница багряной лентой обняла темный лес, острые зубцы елей взметнулись вверх на фоне дрожащего, свивающегося в кольцо света.

— Ось, вон он. — Она показала подбородком. — Огненный змей. Они всегда на Успение прилетают. Они к вдовам ходят. Оборачиваются людьми и ходят. А вдов сейчас много, ох много.

— Зарница, — сказал он. — Просто небесное электричество. Электричество, Янка, это ого-го что такое.

— Батя привез однажды лампу, — сказала она. — Говорил, електрическая. Нажали на пимпочку, а она не горит.

— Конечно не горит, — сказал он серьезно. — Для этого нужны особые провода. И еще электростанция, чтобы вырабатывать электричество. Я тебе потом объясню.

Она пожала плечами, одновременно налегая на весла:

— С керосинкой проще.

Никодим помолчал, потом спросил:

— А русалки нас больше не тронут?

— Не-а, они сейчас сонные.

— А этот ваш… дурачок?

— Так то ж на Иванов день.

С весла сорвалась капля, ударила по воде, и где-то внизу, из-под воды, ей ответила тихая, но частая барабанная дробь.

Он вздрогнул. Она усмехнулась, зубы блеснули в темноте.

— Это ж рыба. Вьюн. Такая рыба, болтливая дуже.

— Куда твой отец увез этих… недобитков?

— Людей, — сказала она терпеливо.

— Людей.

— Я ж говорю, на тот берег.

— А что там?

— Не знаю. Батя говорит, если долго плыть… а потом ехать, будет большой город. Он говорит, там, в этом городе, женщины летом ходят с парасольками.

— Парасольки?

— Да, такие шляпки на палочках.

— А, зонтики. От солнца. Это буржуазное украшение. От дождя — другое дело.

— Это чтобы солнце не пекло, дурачок. Когда солнце голову напечет, с человеком знаешь что может быть?

Она помолчала и оглянулась через плечо:

— Вон, дывысь.

— Что там?

— Заячий остров.

Еще несколько сильных гребков, и лодка бесшумно заскользила по зарослям высокой травы, растущей прямо из воды. Трава расступалась перед носом лодки и смыкалась у нее за кормой. Луна висела над дальним берегом как круглое красное зеркало, отражающее невидимый отсюда пожар.

Потянуло холодом. Туман вновь начал свиваться меж травой, и оттуда, из тумана, выросли торчащие из воды колья. Много-много кольев.

Янка подняла весла и так и застыла, с весел срывались и прыгали в воду капли, а лодка сама по себе скользила по воде, и Никодим увидел темную фигуру, выступившую из тьмы. Кто-то шел рядом с лодкой, бесшумно, не произнося ни слова. Наверное, тут было совсем мелко.

Потом лодка подплыла к частоколу, и Янка спрыгнула в воду и привязала лодку к одному из кольев, потом нагнулась, достала из-под лавки мешок, а заодно прихватила и фонарь, который стоял на носу.

Ему стало неловко, и он здоровой рукой взял у нее мешок.

— Что там у тебя?

Мешок был тяжелый.

— Мед. Яблоки. Я ж говорила, у них не растут яблони.

Вода по-прежнему плескалась, но уже только-только покрывая ступни, и Янка запалила фонарь. Рядом с ними стояла женщина.

Никодим изумленно поглядел на нее.

— Она ж совсем зеленая, — выдохнул он в ухо Янке.

Та серьезно кивнула:

— Я ж говорила.

У женщины была изумрудная гладкая кожа и волнистые темно-зеленые волосы, а глаза — как серебряные монеты.

— Как добрались? — спросила она нежным голосом.

— Та река ж спокойная, — ответила Янка.

— Хорошо, — сказала женщина, — идите. Отдыхайте.

Она шла впереди, и Никодим увидел, что одета она в белую холщовую рубаху до щиколоток, а ступни у нее босые и ногти на ногах ярко-голубые, как воронье яйцо. На песке оставались цепочки узких темных следов.

Дом стоял среди ивняка, на высоких сваях, точно на куриных ножках. К двери была приставлена деревянная лестница. Рядом с домом был вбит такой же высокий кол, рядом с ним, распространяя запах дегтя, на песке боком лежала узкая легкая лодка.

— Это зачем? — удивился Никодим.

— Когда полная вода, — объяснила Янка, — заливает их. Теперь понимаешь, почему тут не водятся яблоки? И пчелы.

— А зайцы водятся?

Она недоуменно повернулась к нему.

— Ну, остров-то Заячий…

— Ну да. — Она серьезно кивнула. — Зайцы всегда знают, какой остров уйдет под воду совсем, а какой — нет, вот и собираются тут. У них договор.

— Какой?

— Что зайцам можно тут оставаться. Когда полная вода. Хотя я не понимаю, чего их жалеть, они ж деревья подгрызают. Видел наши яблони? Это от зайцев, а ты думал?

В доме было чисто и пусто. Стол выскоблен добела, на лавках красно-белые узорчатые полотенца, в красном углу — икона с ликом Божьей Матери и бледный язычок лампадки.

— Вот вы, товарищи, прилетели с Марса, — укорил Никодим, — а в Бога верите. Это нехорошо.

— Мы соблюдаем обычаи, — сказала женщина, накрывая на стол. — В чужой земле всегда надо соблюдать обычаи. Это правильно.

— А мы вот не соблюдаем, — сказал Никодим, жадно вгрызаясь в душистый ломоть хлеба. — Мы переменим обычаи. Вот увидите. Проведем везде электричество и просвещение наладим, и вместо этой доски в каждом красном углу, в каждой избе будет радио. Или, — глаза его загорелись,-— оно еще и картинки показывать будет, ну, что делается в мире.

— Вы считаете, так уж важно знать, что делается в мире? — спросила женщина.

Она сидела и слушала его, подперев щеку зеленой рукой.

— А как же, — серьезно сказал Никодим. — Международная обстановка… Республика в кольце врагов…

— Какая республика? — удивилась женщина.

— Вы прямо как в медвежьем углу. Вам обязательно, обязательно надо в город. В самый Питер. К товарищу Луначарскому. Или товарищу Богданову. Вот он обрадуется. Скажите, — спросил он уважительно, — ну и как там у вас, на Марсе?

— На Марсе исключительно холодно, — вежливо ответила женщина. — Ветер гонит сухой песок. Нет воды.

— Поэтому вы поселились на реке, да?

— Мы любим, когда много воды, — сказала она.

— А каналы? — спросил он нетерпеливо. — Расскажите про каналы…

— Каналы засыпаны песком, — сказала женщина, — бурым песком.

— Что же там, — огорчился он, — ваши товарищи не построили новый, лучший мир?

— На Марсе? — переспросила она. — Нет.

— А на Венере?

— На Венере тоже ветер, — сказала она. — Горячий, влажный ветер. И бури. Как вы это называете? Электрические грозы, да. Очень сильные.

— А скажите, товарищ марсианка… — Он подумал. — Что же вы скрываетесь? Ну, я понимаю, наверное, вы не хотели показываться буржуям и помещикам. А теперь? Вот вы прилетели к нам сюда... Зачем?

— Мы беженцы, — сказала она.

Он так удивился, что уронил хлеб.

Женщина пододвинула ему крынку с молоком и улыбнулась. Молоко тоже было каким-то зеленоватым, но вкусным.

— Чему вы удивляетесь? — спросила она. — Разве у вас нет своих беженцев?

Он вспомнил худого мужчину с тонкой талией и широкими плечами и его красивую жену. Сейчас нельзя заводить семью, подумал он. Иначе гниль заберется в самое сердце, и будешь, как эти, вместо того чтобы драться до последнего патрона, бежать, как заяц, спасая жену и детей. Заяц. Заячий остров.

— Беженцы от кого?

— От войны… У нас идет война… так давно, что никто и не помнит, когда она началась.

— А кто с кем воюет?

— Все со всеми.

— А что же… ваш пролетариат не восстанет? Когда война… это очень удобно, это хорошо, это революционный момент. Товарищ Троцкий…

— У вас, похоже, много товарищей, — сухо сказала она.

— Это обращение, — пояснил он. — Это значит — мы все, все, кто строит светлое будущее, братья. Друзья.

— Понятно. Кстати, что это у вас на плече? Повязка? Вас ранили?

— Да… Кое-кто сопротивляется. Не хочет строить светлое будущее.

— Все как всегда, — сказала она и прикрыла зеленые веки. Потом открыла их, резко, будто хлопнула крыльями бабочка, серебряные глаза блеснули в полумраке.

— Хотите посмотреть на товарища Троцкого?

Никодим поглядел в узкое окошко и увидел, что снаружи стоит сиреневатый густой свет, а река плотно застлана туманом, но небо оставалось чистым, лишь луна стала бледная и полупрозрачная, как льдинка.

— Как это возможно? — удивился он, но женщина уже встала и, подойдя к крохотному сундучку, который он попервоначалу не заметил, поставила его на стол и открыла крышку. В крышку было вделано зеркало, и он видел бледное в сумраке лицо Янки и зеленое — женщины с Марса, и обе сидели одинаково, подперев рукой щеку.

— Только пролетариат, вооруженный знанием, — начал он, но лицо Янки в зеркале заволокло туманом, и он увидел человека с торчащей вверх гривой жестких черных волос, с блестевшими на носу круглыми очками, в черной кожаной куртке, почти такой же, как у него самого, он говорил что-то, вздернув кверху руку, сжатую в кулак. Человек стоял на трибуне в белом зале с колоннами, а перед ним волновалось море лиц, и люди кричали что-то, и вся сцена была залита ярким белым светом…

— Вот это и есть электричество, товарищ марсианка, — сказал он, жадно подавшись вперед.

— Да-да, — согласилась женщина.

— Так вот он какой, товарищ Троцкий… А товарища Ленина можно?

— Товарищ Ленин сейчас отдыхает, — строго сказала женщина.

— А… я могу послать сообщение товарищу Троцкому? Или Богданову?

— О чем? — удивилась зеленая женщина.

— О том, что я вступил в контакт с марсианскими товарищами хотя бы, — сказал Никодим. — Вы ведь понимаете, это очень важно. Быть может, товарищ Богданов мечтал об этом всю жизнь.

— И вы тоже? — спросила женщина сочувственно.

— И я тоже… — Никодим кивнул. — Я набирал… книжку по астрономии. Про звезды и планеты. А в газетах были сводки с полей сражения. Ипр, Верден… И тогда... тогда я думал: вот там, наверху, звезды. Они чистые, там нет голода. Нет разрухи… Нет войн. Я пошел в публичную библиотеку и взял журнал по астрономии. Но ничего не понял. Недостаточно образования.

Он наклонился к женщине:

— Когда революция победит окончательно, я обязательно пойду учиться астрономии. И еще, я думаю, нужно выпускать больше популярных журналов. Учить народ. Рассказывать, как это красиво, когда звезды и планеты — все подчиняются физическим законам, все в едином строю… А тут еще и вы… Так могу я послать сообщение товарищу Богданову, пожалуйста, товарищ марсианка?

— К сожалению, нет, — сказала женщина. — Ведь у него нет подобного устройства. Как же он вас услышит?

— Но у него наверняка есть телефон.

— К сожалению, — повторила женщина, — телефон и устройство, которое вы видите перед собой, работают на основе совершенно различных принципов.

— Но вам обязательно, обязательно надо объединиться с победившим пролетариатом, — сказал он серьезно. — Поддержать его. А что вы зеленые, пускай это вас не смущает. Для пролетарского сознания люди с другим цветом кожи — братья.

— Мы обсудим это, товарищ Никодим, — ответила зеленая женщина.-— Такие вопросы с кондачка не решаются.

— Да, — сказал он, — да, конечно.

— А пока, если хотите, можем подлечить вашу революционную рану. Вы же доверяете нам, товарищ Никодим?

У нее голос был суше и строже, чем в начале разговора, зеленые волосы сами собой свились в пучок, и теперь она очень напомнила Никодиму знакомую курсистку Бэллу. Бэлла ему очень нравилась, не так, как Янка, по-другому, с ней хотелось бок о бок стоять на баррикадах и умереть за правое дело.

— Да, — сказал он и облизнул сухие губы, — конечно. Действуйте, товарищ марсианка.

Вошла еще одна женщина, тоже зеленая, и стала в дверях, и по тому, как резко обрисовалась в дверном проеме ее фигура, он понял, что уже наступило утро. У второй зеленой женщины в руках была миска с водой, и эта вода бурлила сама по себе. Ловкими зелеными пальцами она размотала повязку на плече Никодима. Вода была не совсем вода, она пахла резко и остро, и женщина, улыбаясь ему добрыми и печальными серебряными глазами, промыла рану чистой холстиной. Он на миг ощутил резкое головокружение и странное жжение в плече, а потом увидел, как рану затягивает чистая розовая кожа.

Потом вторая марсианка вышла, а вместе с ней вышла и Янка, так тихо и незаметно, что он даже и не вспомнил, когда она встала из-за стола.

— Ваша наука далеко ушла вперед, — похвалил он оставшуюся женщину. — Вы можете очень помочь нашим товарищам. У нас сейчас очень плохо с медициной. Тиф, ранения… Наши товарищи врачи делают все возможное…

— Надо посоветоваться, — сухо сказала женщина, — обсудить.

— Да, конечно. — Он на миг задумался, что-то тревожило его, как соринка в глазу. — А где же ваши мужчины?

— Ушли на войну, — сказала она печально. Облик ее опять изменился, и она сделалась девушкой, печальной и грустной.

— Давно?

— Очень давно.

— Еще на Марсе?

— Нет, — покачала головой она, — совсем в другом месте.

— И как же вы справляетесь, одни?

— Нам помогают, — сказала она. — Делятся с нами едой. Предметами первой необходимости. Бывают, конечно, и трудности. Особенно в холодные зимы, когда днем темно, как ночью, и река замерзает… Тогда по льду сюда пробираются псоглавцы, а от них очень трудно отбиться.

— Кто? — Он недоуменно поглядел на нее.

— Ох! — Она прикрыла рот зеленой рукой. — Я что-то не то сказала. Извините.

— Ничего, товарищ марсианка. Я же понимаю. Вы просто еще не очень хорошо овладели нашим языком.

— Да, — кивнула она, — в этом-то все и дело. Вот если бы вы, товарищ Никодим…

— Да?

— ...Задержались на недельку и рассказали бы нам о международной обстановке. Мы были бы вам очень благодарны. И о революционном моменте. Вы ведь наверняка подкованы в этом вопросе?

— Да! — сказал он. — Да! Я, вы знаете, я работал в подпольной типографии. Набирал революционную газету “Правда”, “Манифест Коммунистической партии” товарищей Маркса и Энгельса. Я посещал марксистский кружок.

— Вот и хорошо, — доброжелательно сказала она. — А то мы, кажется, товарищ Никодим, тут немного отстали от жизни. А вы заодно восстановили бы свои силы. У нас тут тихо. Спокойно.

Ему вдруг стало очень тепло и сонно, это, наверное, оттого, что заживает рана, подумал он, хорошо, когда рука больше не болит. Он знал, что пулю, разворотившую ему плечо, так и не удалось вынуть, и она осталась там, в кости, и теперь таким же шестым чувством знал, что больше там ее нет. Какая замечательная, прекрасная идея. Ведь они на своем Марсе наверняка не изобрели марксистско-ленинского учения, иначе Марс сейчас был бы цветущим, прекрасным, зеленым миром и на нем бы росли яблони.

— А где Янка? — спросил он не столько по побуждению видеть ее, сколько потому, что не мог не спросить.

— Товарищ Янка прибудет позже, — сказала женщина, и это было очень просто и понятно: конечно же, товарищ Янка прибудет позже, и тогда он познакомит ее с революционным учением товарища Маркса. Удивительно, почему он раньше этого не сделал…

— А вы покажете мне товарища Ленина? — спросил он сонно.

— Вот ты, Янка, всегда так, — укорял батя, — как вобьешь что-то себе в голову…

Но Янке видно было, что он на нее не сердится, а, наоборот, скорее гордится упрямством дочки.

— Высадила бы его, да и домой… Вон сколько времени потеряла.

— Хотела как лучше, — сказала Янка, накидывая на плечи кожушок и подворачивая косу в тяжелый узел. — Чтобы не забоялся он.

— Такой забоится…

— Не скажи, батя, вон русалка когда играла, ну та, что у третьей верши обычно плещется, он аж позеленел весь.

— А ты ее, заразу, веслом, — посоветовал батя.

— Ну, так ты ж учил… Я ее по рукам, по рукам…

Сметанные стога заносил мелкий серый снег, и все вокруг было серое и рыжее, и Янка почувствовала, как наваливается на нее неодолимый сон.

— Мама уже спит, — сказал отец, кивнув на старую, скрипучую вербу с огромным дуплом, возвышающуюся на заднем дворе. — Да и нам пора. Я, вон, тебя дождаться хотел, аж пальцами веки держу…

— Ага, — согласилась Янка. — Звыняй, батя… Ты вот мне скажи… Мы стараемся, чтобы как люди, чтобы как отец Йожка учил, чтобы добро к ближнему и милосердие… А они почему не стараются? Что ж они так, друг друга?

— Тому що они люди, глупая, — пояснил отец и затоптал цигарку сапогом. — Им не надо стараться… Ну, не плачь, доча. Этот тебе все равно не пара был. Горяч очень. Вот поживет он там с недельку, и повыбьет из него эту его дурь. Иногда это человеку на пользу идет. А как вернется, лет через сто… ну не плачь, говорю тебе. Я уж и скотину тетке Ярине загнал, и хату заколотил. Пошли спать…

— Вот еще скажи мне, батя, — Янка сонно завозилась, устраиваясь в уютном, теплом скрипучем мраке, — а правда… куда ты тех людей перевозишь, а?

— На другой берег, доча, — глуховато отозвался отец, — на другой берег.

Версия для печати