Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2007, 8

Патент на благородство

Алексей Варламов. Алексей Толстой. Вступительная статья В. Я. Курбатова. М., “Молодая гвардия”, 2006, 592 стр. (“Жизнь замечательных людей”).

"Вот наш патент на благородство — / Его вручает нам поэт: / Здесь — духа мощного господство, / Здесь — утонченной жизни цвет”.

Из этих строк Афанасия Фета о Федоре Тютчеве расхожим стало одно словосочетание — “патент на благородство”. Причем вспоминают его, как правило, в ситуациях если не негативных, то сомнительных. Мол, ты тщишься слыть благородным, а есть ли у тебя “патент”? И “патента” почти всегда не оказывается. Но почему-то под “патентом” в этом случае понимается нечто, данное изначально. Некое первородное достоинство.

Мы играем в слова, не думая об их смысле. Поэтому полезно заглянуть в словарь. И даже не в словарь Даля, уже растащенный на куски всеми, кому не лень, а в самый обычный “Толковый словарь русского языка” Ушакова.

“ПАТЕНТ, патента, м. (от латин. patens — открытый), на что. 1. Свидетельство на право занятия торговлей или промыслом (устар.). Торговый патент. Выбирать патент. 2. Документ, дающий изобретателю исключительное право распоряжаться своим изобретением, осуществлять его в промышленных целях. Патент на изобретение. 3. перен. Свидетельство о каком-н. праве, достоинстве и т. п. ... 4. Удостоверение права судовладельца на поднятие флага государства (право, полит.)”.

Если суммировать все эти значения, то окажется, что “патентом на благородство” является все-таки право на благородство.

Заслуженное право.

Алексей Варламов, написавший книгу о “третьем Толстом” в серии “ЖЗЛ”, очень точно схватил суть главной жизненной драмы Алексея Николаевича Толстого, автора изумительного “Детства Никиты”, волшебного “Золотого ключика”, почти гениального “Петра Первого”, сложносоставных “Хождений по мукам”, сомнительной “Аэлиты” и безобразного “Хлеба”. Суть этой жизненной драмы вовсе не в метании Толстого от “белых” к “красным”, не в служении писателя, дружившего с Буниным, Сталину. Метания и служба “красному деспоту” вчерашних эстетов и анархистов для первой половины ХХ века — дело привычное. Главная драма Алексея Толстого формулируется просто: граф или нет?

Почему это так? Потому что Алексей Толстой “без графства” — законченная судьба элементарного писательского и человеческого перерожденчества. Пусть и с сохранением таланта и даже дара. Но талант и дар — дело Божье. Бог дал, Бог взял. Или не взял.

Казалось бы, перерождение Алексея Толстого “с графством” — сюжет еще более удручающий. “Красный граф” пахнет совсем плохо. “Ваше сиятельство, пора на партсобрание”. Известный анекдот, впрочем не имеющий реальной почвы: Алексей Толстой никогда не вступал в партию.

На самом деле все не так. Алексей Толстой “с графством” — сюжет романа. Алексей Толстой “без графства” — сюжет для плоской публицистики. “Красный граф” пахнет плохо, но сильно. Просто перекрасившийся из белого в красный цвет писатель — не пахнет никак.

Вернее, к этому мы уже принюхались.

Но прежде, чем поговорить о книге и ее герое, скажем несколько слов об авторе.

Алексею Варламову угрожает слава то ли русского Анри Труайя, то ли русского Стефана Цвейга. Можно над этим иронизировать, как мы всегда это делаем, уничижаясь в своей “русскости”. Но можно говорить об этом и вполне всерьез. Тем более что Алексей Варламов выражает этим не единичный факт, но некую культурную тенденцию, о которой давно пишут. В серию “ЖЗЛ” влилась свежая кровь, причем именно писательская кровь. Одна за одной появились биографии писателей и общественных фигур, написанные Александром Архангельским, Майей Кучерской, Дмитрием Быковым… Они очень заметны на фоне и без того высоко поднявшей свою планку серии. Известно, что готовятся и новые “писательские” биографии. И безусловно, Алексей Варламов здесь лидирует. Михаил Пришвин, Александр Грин, Алексей Толстой; Григорий Распутин тож, пишется биография Михаила Булгакова.

Конечно, можно смутиться этим разбросом имен. Конечно, можно заподозрить автора в культурном ширпотребе. Однако на ширпотребе большие деньги зарабатывают, а на объемистых томах “ЖЗЛ” даже на жизнь не заработаешь. Это, знаете ли, очень затратное производство.

Скорее, можно подозревать автора в том, что своих героев он не пропускает через сердце. Не проживает их биографий ценой колоссальных душевных затрат. Просто пишет биографию за биографией, согласуя свои культурные интересы с издательскими планами.

Нам это непривычно. У нас так: или очертя голову и скрежеща зубами броситься, как головой в омут, писать пьесу “Батум” о юности Сталина, который тебя же в могилу сведет (Михаил Булгаков), или всю жизнь лелеять в себе гениальную биографию Пушкина, но так ее и не написать (Владислав Ходасевич).

Да, биографии Алексея Варламова — это не героический вариант. Но это нормальная культурная работа. Где-то чуть более азартная и душевно затратная, где-то чуть менее. Причем затратность душевная не всегда дает на выходе лучшую книгу. Больше всего Алексей Варламов душевно потратился, скорее всего, на Пришвина, ибо это писатель его художественной и жизненной орбиты. Книга вышла капитальная, но скучноватая. Алексей Толстой для Алексея Варламова едва ли “родственная душа”. Но это лучшее, что он написал в серии “ЖЗЛ”. Во всяком случае — пока.

Об Алексее Толстом нельзя писать без чувства моральной дистанции. Слишком “грязная”, местами, биография. Делать вид, что эту “грязь” тоже любишь или, по крайней мере, прощаешь за талант, — глупо. Издеваться над ней — пошло. Следовательно, нужно просто дистанцироваться.

Нужно прежде всего понять (и Варламов это прекрасно понял), что очень большой русский писатель Алексей Толстой буквально родился в результате “грязной” истории. Сравнение с Афанасием Фетом, родившимся тоже в скандальной ситуации, здесь не вполне корректно. Помещик и боевой офицер Афанасий Шеншин, похитивший из Германии беременную немку Шарлотту и получивший уже в России незаконнорожденного сына, — это одна история. Она грустная, но романтическая. Она испортила характер будущего великого поэта, доставила ему массу хлопот и неприятностей, но она не сделала его персонажем бульварного романа. И пусть мы даже согласимся (хотя это неправда), что жаждущий вернуть свой дворянский “шеншинский” титул Афанасий Фет “под старость лет стал дураком”, как язвительно писал о нем Владимир Соловьев, пусть мы даже признаем, что ради этого титула поэт “пресмыкался” перед царской семьей (хотя и здесь не все так просто), — никакой “бульварщиной” здесь не пахнет.

Происхождение Алексея Толстого отдает именно бульварной романистикой. И это при том, что за такой дешевой романистикой стоит очень горькая и страшно жизненная история. Урожденная Тургенева выходит замуж за урожденного Толстого. И становится глубоко несчастной. В бульварном переводном романчике XVIII века написали бы “нещасной”. Впрочем, мать будущего писателя, Александра Леонтьевна Тургенева, шла на эту “жертву” добровольно, как на христианский поступок. Знала, что ее будущий муж — жестокий самодур, но мечтала его “спасти”. В перерывах между мечтаниями пила уксус и принимала лошадиные дозы морфия “по пяти порошков зараз”. (Здесь бульварный роман плавно перетекает в декадентский, в какие-нибудь “Навьи чары” Федора Сологуба.)

Но — не выдержала. Встретила честного, порядочного, а самое главное — “прогрессивного” (это уже почти “Что делать?” Николая Чернышевского) человека и ушла к нему от своего титулованного мужа. “…Ему она отдала свою нерастраченную любовь”, — пишет Алексей Варламов, то ли сознательно, то ли нет имитируя бульварную романистику. Алексей Аполлонович Бостром в сравнении с Николаем Александровичем Толстым был образцовым человеком. Но, уже уйдя к образцовому человеку, Александра Леонтьевна — на время! — вернулась к нелюбимому мужу, забеременела от него, чтобы потом опять вернуться к любимому и образцовому.

Ее письмо к нему стоит процитировать: “Я жалка и ничтожна, добей меня, Алеша. Когда он приехал и после ненавистных ласок я надела на себя его подарок и смотрела на свое оскверненное тело и не имела сил ни заплакать, ни засмеяться над собой, как ты думаешь, что происходило в моей душе”.

Что происходило в ее душе, нам понять не дано. Но вот что происходило… Стоп! Лучше вновь процитируем: “Первое и главное, что я почти уверена, что беременна от него (Толстого. — П. Б.). <…> Желать так страстно ребенка от тебя и получить ребенка от человека, которого я ненавижу <…>. Понимаешь, что теперь все от тебя зависит…”

Что “зависело” от несчастного (“нещасного”) Бострома? А вот что: взять на себя обязанность “жертвы”, как некогда взяла ее Тургенева, или повести себя как нормальный “мужик”.

В связи с этим не могу не вспомнить предисловие покойного филолога и историка Вадима Кожинова к изданию стихов Афанасия Фета. Разбираясь в хитросплетении происхождения поэта, автор предисловия писал примерно следующее. Если бы офицер Афанасий Шеншин знал, что Шарлотта беременна не от него, а от немца Фёта, логичнее было бы дождаться рождения “немчика” в Германии, а уже потом увезти возлюбленную в Россию. Раз увез беременной, значит, был уверен, что беременна от него. Можно сколько угодно негодовать по поводу этой “брутальной” логики, но она не только не лишена смысла, но как раз вполне жизненна. (Что, впрочем, вовсе не доказывает, что Афанасий Фет был сыном Афанасия Шеншина.) В отличие от романного “треугольника” Тургенева — Толстой — Бостром, на острие которого появился маленький Алеша.

Бостром взял на себя “жертву”. Воспитал чужого “графчика”. Создав ему тем самым моральную проблему на всю оставшуюся жизнь.

Кто только не изгалялся над происхождением Алексея Толстого, над его “якобы графством”! “Генеалогия, — пишет Алексей Варламов, — наука на любителя”. О, в таких случаях “любителей” всегда множество! В том числе и таких авторитетных, как Роман Гуль, дописавшийся до того, что в семье Николая Толстого “гувернером был некто Бострем (так! — П. Б.), с ним сошлась жена графа и забеременела. Толстой был человек благородный <…> и покрыл любовный грех жены: ребенок родился формально как его сын — Толстой”.

Эту версию Романа Гуля, а также Нины Берберовой Алексей Варламов беспощадно разоблачает. Бостром (а не Бострем) был не гувернером, а тоже помещиком, хотя и бедным. И вообще, все было как раз наоборот. Бостром “покрыл грех” Толстого.

Но в любом случае от романного душка (именно душка!) никуда не денешься. Юрий Оклянский сравнивал эту историю с “Анной Карениной”, Алексей Варламов предлагает вспомнить “Сагу о Форсайтах”. Но проблема в том, что история эта, если отвлечься от ее страшной и пронзительной жизненности, именно бульварный роман. То есть такой роман, в котором нет ни грамма правды, но который выжмет слезу у “нещасной” простой читательницы.

И это не могло не преследовать Алексея Толстого, обладавшего мощным и, несомненно, благородным эстетическим чутьем. Как и то, что шестнадцати лет от роду, будучи формально Бостромом, он отправился к своему натуральному отцу с тем, чтобы тот формально его узаконил как графа Толстого. Которому, в конце концов, предстояло стать еще и “красным графом”…

Наверное, самой интимной вещью Алексея Толстого была его сказочка о Буратино. Ну, может быть, после “Детства Никиты”. Сказочка забавная, но страшная изначально. Взяли и выстругали человечка неизвестно зачем. То ли добрый папа Карло, то ли пьяный Джузеппе. Человечка с вечно торчащим носом.

В соединении с писательским даром и острым эстетическим чутьем это и породило “гремучую смесь” под именем Алексей Толстой. В сравнении с этим даже его “красное графство” — пустяк. Еще одна крупинка в “гремучую смесь”.

Алексей Варламов избрал правильный путь описания этой жизненной драмы. Не холодный и не горячий. И, что самое главное, не романный. Это было бы уже слишком.

Я думаю, главное достоинство его книги в том, что она написана очень спокойным языком. Таким, каким о драме Алексея Толстого сможет рассказать своим ученикам обыкновенная учительница.

Что же касается “патента на благородство”… Не будем ломиться в открытую дверь. Алексей Толстой, конечно же, заслужил этот патент лучшими страницами своей прозы. И если кто-то это отрицает, то тут уже проблема его собственного благородства.

Впрочем, если кто-то сочтет книгу Алексея Варламова “реабилитацией” “красного графа”, то ошибется. Не случайно в журнальном варианте (“Москва”, 2005, № 7 — 9) она появилась под довольно жестким названием — “Красный шут”. Варламов вполне осознанно держит дистанцию между собой и героем повествования. Иначе о “третьем Толстом” писать и невозможно. Он и при жизни, и посмертно удостаивался либо огульной похвалы, либо огульного измывательства (особенно как раз по части его незаконного происхождения). Варламов же старается держать “нейтралитет”, что делает позицию автора, может быть, менее отчетливой, но книгу — более полезной для читателя, желающего самостоятельно разобраться в хитросплетениях судьбы красного ли “графа”, красного ли “шута”, но прежде всего — крупного русского писателя.

Павел БАСИНСКИЙ.

Версия для печати